Текст книги "Обелиск на меридиане"

Автор книги: Владимир Понизовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 28 страниц)

Глава двадцать первая

В это морозное утро и горн пропел как-то иначе. Может быть, «архангел» выводил ту же самую трель, да казарма открыла глаза раньше побудки и с радостным нетерпением ждала сигнала.

К сегодняшнему торжеству готовились все последние дни. На плацу маршировали повзводно и поротно, с винтовками на плече, под оркестр. Убирали снег, мели, красили по всей территории. Чистили, стирали и утюжили обмундирование, надраивали пуговицы и ботинки.

Алексею, когда он твердо впечатывал ступню в гулкую мерзлую землю плаца, трудно было поверить, что совсем недавно он шагал в строю не так вот, с особым краснофлотским шиком – слегка вразвалку, рука на полную отмашку, – а путал «лево-право», «сено-солому».

И вообще что-то за эти месяцы изменилось в нем самом. Исподволь… Или с того позднего разговора в «каюте» боцмана Коржа, открывшего главный секрет флотской службы, с неожиданной похвалы Петра Ильича и столь же неожиданного осознания того, что он, Арефьев, не один-одинешенек, оторванный от дома, от всего привычного и заброшенный за тридевять земель на произвол судьбы, – нет, к нему, оказывается, приглядываются, оценивают его успехи, готовы помочь, а когда угрожает опасность, то и защитить. И даже увидели в нем такое, чего он еще и сам о себе не знал.

Борис Бережной после вечернего разговора в «каюте» скис. Сломался – или затаился. Но к Алексею не приставал. Замкнулся, даже не дотрагивался до гитары.

В последние дни они в учебных классах, спортзале и на плацу держали экзамены по всей флотской азбуке, какую осваивали эти первые месяцы.

Потом командир собрал свой взвод: «Поздравляю с окончанием подготовки к службе в учебном батальоне. В воскресенье вы примете присягу – и с того момента станете настоящими красными военными моряками. Определили, кто какой специальностью желает овладеть на корабле? Флот каждому из вас даст специальность, годную и для военной службы, и для гражданской жизни. Военный корабль – хороший фабзавуч».

И стал вызывать по списку. Когда дошла очередь до Арефьева, спросил: «Черноземные степи пахал?» «Да не, у нас земля хворощеватая, с камнем». – «Все равно – земля. На гражданку вернешься, а к тому времени, гляди, коммуна в твоей деревне будет. На трактор сядешь, на «Фордзон». Так что тебе лучше по машинной части. Согласен?»

Алексей уже и сам приглядывался к специальности машиниста. С готовностью ответил: «Согласен». «Вижу, голова на плечах, руки крепкие. Хочешь ко мне на корабль – на монитор «Сунь Ятсен»?..» Это была вторая, после похвалы боцмана, нежданная награда.

Теперь, сразу после завтрака, труба пропела большой сбор. Боцман требовательно оглядел своих питомцев, проверил, как затянуты ремни. Батальон при полном параде, с винтовками на ремне, выровнял строй.

– По-рот-но правое плечо вперед, шагом – марш!

Ухнул оркестр.

Походным маршем они шли в Хабаровск по той самой дороге, по какой три месяца назад разномастной серой толпой, с сундучками и мешками, взопрев и оттянув руки, тащились в городок базы. Они – и совсем не они. Мороз тертой морковью выкрасил щеки, инеем от дыхания опушил ресницы и стволы винтовок. Смолк оркестр – и взвилась песня:

 
По морям, по волнам,
Нынче здесь, завтра там…
И-эх, по-а морям, морям, морям, морям,
Нынче здесь, а завтра – там!..
 

Будто и вправду раскачало на славной волне!..

Не заметили, как бодрым маршем одолели весь неблизкий путь от Осиповского затона и втянулись в улицу.

Красив город! Алексей еще не видывал таких. Да и вообще никаких городов не видал – кроме тех вокзалов и окраин, какие обозначили его дорогу на Дальний Восток. А тут дома в три-четыре, а то и в пять этажей вдоль широкой, в камне, улицы, все разные, каждый на свой фасон, с балконами, украшениями, фигурами, и все больше не деревянные, а каменные. И народу!..

По случаю такого торжественного военного дня город украсился флагами, лозунгами на красных полотнищах: «Рабочая молодежь! Подымай производство! Крепи обороноспособность СССР! Готовься защищать Октябрьские завоевания! Становись под знамена комсомола!», «Вся трудящаяся молодежь – в ряды Осовиахима!», «Слава надежным стражам Дальневосточных рубежей Советской страны!» Это о них!..

Тесным каре они выстроились на большой площади, окруженной старинными зданиями, перед трибуной, сооруженной у памятника Ленину. Одно каре – краснофлотцы, другое – красноармейцы в буденовках. Значит, и у пехоты сегодня присяга?..

На трибуне – военные и гражданские, флотские в черных шинелях и армейские в серых.

Мужчина в гражданском пальто с каракулевым воротником сказал:

– Высокая честь принимать присягу на службу в рядах Рабоче-Крестьянской Красной Армии и Красном Флоте на этой площади Свободы, видевшей в семнадцатом году отряды красноармейцев и в двадцать втором – народоармейцев Блюхера и красных партизан, героев Волочаевки, разгромивших беляков и интервентов и освободивших наш город Хабаровск! На этом самом месте, где установлена трибуна, где стоите сейчас вы, красноармейцы и краснофлотцы, незримо проходит линия сто тридцать пятого меридиана, соединяющего наш Хабаровск с необъятными просторами Дальнего Востока на север, с Японией, Новой Гвинеей, Австралией на юг… Слова вашей присяги прозвучат по этому меридиану на весь мир! – Алексей даже притопнул ногой, как бы опробывая меридиан. Ух ты, не просто земля под утрамбованным снегом!.. – Высокая честь – принимать присягу у памятника Владимиру Ильичу Ленину! Великая ответственность – давать клятву на верность Отечеству в дни, когда надвигается на Советскую страну угроза новой войны!..

Мужчину в черном пальто сменил у микрофона военный с красными петлицами и красными нашивками на рукавах шинели. Он открыл красную папку – и над площадью разнеслось:

– Я, сын трудового народа, гражданин Советской Республики, принимаю на себя звание воина Рабочей и Крестьянской Красной Армии…

– Я, сын трудового народа… – гулко отозвались шеренги краснофлотцев и красноармейцев.

– Перед лицом трудящихся классов России и всего мира я обязуюсь носить это звание с честью!..

– …носить это звание с честью!..

– …Я обязуюсь по первому зову рабочего и крестьянского правительства выступить на защиту СССР от всяких опасностей и покушений со стороны всех его врагов и в борьбе за СССР, за дело социализма и братства народов не щадить ни своих сил, ни самой жизни!..

– …не щадить ни своих сил, ни самой жизни!..

«Дорогая жена Анна, пишет тебе твой муж, красный моряк Алексей Арефьев.

Сегодня утром мы принимали Клятвенное обещание – Военную присягу. Так что с этого дня я уже не призывной, а полный военный моряк срочной службы, краснофлотец.

Мы начали работать на кораблях. Они на зиму стоят в затоне.

Наш старшина, боцман Петр Ильич Корж похвалил меня за учебу и старание на службе. Командир взвода Никитин Иван Нилыч тоже похвалил. Он у нас командир взвода, а на самом деле командир монитора «Сунь Ятсен», это имя уже покойного знаменитого китайского революционера, которого предал его выученик предатель Чан Кайши. Ежели не знаешь, кто это такой, надо знать, обязательно почитай в «Бедноте».

У каждого военмора на флоте должна быть своя специальность. Это не то, что в пехоте или в кавалерии, где только шагай и скакай, шашкой махай. А на корабле у каждого военмора будет своя заведываемая часть, в какой он будет смотреть за чистотой и исправностью, как за своими глазами. Командир предложил мне пойти служить к нему на монитор и учиться любой пожелаемой специальности. Можно на рулевого, или артиллериста, или электрика и другие. Но я пошуровал в голове и подумал, что рулить и стрелять из пушки в Ладышах не придется, до электричества нам долговато ждать и наилучше пойти в «духи», в котельные машинисты. Там служить тепло в холода, и на будущее есть прямая выгода. Командир говорит: при: едешь домой, а там к тому сроку уже коммуна будет. На трактор сядешь, на «Фордзон»! Не знаю, как сяду на трактор, где его взять и откуда у нас будет коммуна, а вот на паровую мельницу механиком точно пойду, это уже верный заработок.

Заставили меня учиться в школе, записали в пятый класс. За время службы осилю полную семилетку, буду человеком ученым, почище нашенских писарей Фалеевых. Нравится мне «час мироведения». Это о земле, небе, людях, звездах, приливах и отливах. Видишь ночью Полярную звезду и Большую Медведицу? Это не просто звезды, а для моряков вечные компаса́.

Бате передай поклон и прочитай письмо, я ему тоже отпишу, в другой раз. А сегодня еще отпишу брату Федору.

К сему остаюсь твой муж. Может, что не так отписал, это первое мое письмо за всю жизнь».

Часть третья
ОБЕЛИСК НА МЕРИДИАНЕ

Глава первая

Прокуренный дымами поезд, накручивая на колеса стальные версты, приближался к Уралу, чьи предгорные стражи-холмы уже маячили по горизонту.

Покачивание вагона… Могучее заоконное раздолье…

Блюхер любил дороги. Деревья вдоль полотна, будто прощаясь, заглядывают в окно и долго покачивают ветвями вслед уходящему поезду; как бубенец на дуге, позванивает в стакане с горячим чаем ложка; все в купе потренькивает; поскрипывает, постукивает на свой лад, будто оркестр выводит бесконечную мелодию… Он любил не короткие, на полсуток-сутки, а дальние  ш и р о к и е  дороги. Они – как несуетная беседа с умудренным жизнью человеком, в которой можешь сосредоточиться на главном, без спешки отсеять случайное и мелочное. И из всех таких дорог он больше всего любил эту – уральскую, сибирскую, дальневосточную; с каждым верстовым столбом ее были связаны воспоминания, самые значительные в его жизни. Только ли воспоминания? Нет, дорога эта – сама его жизнь… «По долинам и по взгорьям шла дивизия вперед, чтобы с боем взять Приморье, белой армии оплот… И останутся как в сказке, как горящие огни, огневые ночи Спасска, Волочаевские дни…» Вот эту песню и выводит оркестр. Наверное, дорога и рождает такие песни. Слова ее чеканит перестук колес; их навевает ветер, шумящий над земными просторами… Однажды Василию Константиновичу пришло на ум: полководец – как путешественник. Только открывает он неведомые края не для географических карт, а для истории. Каховка, Перекоп, Волочаевка – кто, кроме местных жителей, знал о них? А теперь вот даже сложены песни, у любого мальца спроси – загорятся глаза! Навечно вошли в историю. А ведь и Каховка, и Перекоп, и Волочаевка – будто сама плоть его, его нервы, его кровь…

В краю, куда устремлялся теперь поезд, летом восемнадцатого довелось ему впервые испытать свой характер и для себя решить: не принимай наилегчайший путь за лучший; когда требуют обстоятельства, до конца отстаивай свое мнение, даже если остаешься в, меньшинстве. Иногда такое оказывается труднее, чем грудью идти на штыки… В ту пору на Урале в каждом партизанском отряде был свой «батька-главнокомандующий». На партизанскую армию – десятка два «главкомов», никто никому не хотел подчиняться. Между тем на фронте обстановка создалась критическая. Отрядам предстояло отступать, а перед тем выбрать один из двух возможных путей отхода. Большинство командиров стояло за то, чтобы уходить по местам, не занятым противником, – на юг, в Туркестан. Но это значило отказаться от активной борьбы с врагом. Блюхер – тоже «главнокомандующий» одного из отрядов – доказывал: надо пробиваться через вражеское окружение на север, на Урал, в заводские районы и дальше, чтобы соединиться с регулярной Красной Армией. Там, под Челябинском и Екатеринбургом, куда он звал за собой партизан, контрреволюция сосредоточила главные силы. «Удар по ним с тыла поможет общему рабоче-крестьянскому делу!» Но мало кто поддержал его, чужака, юнца – остальные партизанские «батьки» были местными, коренными, густобородыми. И все же кое-кого Блюхер склонил на свою сторону, собрал из них Сводный уральский отряд. Позже тот полуторатысячеверстый переход по горным районам, охваченным восстанием казачества, назвали легендарным, сравнивали с переходом Суворова через Швейцарские Альпы или с эпопеей Таманской армии. В день соединения с частями Красной Армии Блюхер направил телеграмму Ленину: «…мы вышли сюда, чтобы вести дальнейшую борьбу с контрреволюцией в тесном единении с нашими родными уральскими войсками, и твердо верим, что недалек тот день, когда красное знамя социализма взовьется над Уралом». За тот переход он первым был удостоен только что учрежденного ВЦИК ордена Красного Знамени…

После Уральского перехода его партизанские отряды были переформированы в Четвертую стрелковую дивизию. Самого его свалил очередной приступ – открылись раны, приказано было оставить дивизию и выехать на лечение. Прощаясь с соратниками, он написал в последнем приказе: «Воспоминания недавнего прошлого встают передо мною… Эти тяжелые по переживаниям за вас, но лучшие минуты моей жизни… Эти тревожные и радостные минуты, пережитые вместе, тончайшими нитями связывают меня с вами. Уезжая, я душой остаюсь с вами. Дни боевого счастья будут моими днями». Только уехал – в Омске совершил переворот и установил военную диктатуру адмирал Колчак, провозгласивший себя «верховным правителем и верховным главнокомандующим всеми сухопутными и морскими вооруженными силами России». Пришлось прервать лечение, срочно вернуться в дивизию… Как раз в этих местах, только правее железнодорожного полотна, через леса и болота повел он ее против «верховного». Во время того похода и встретился с Галей… Заскочил в штаб – грязный, прогорклый от боя, – и вдруг обмер, увидев полыхнувшие восторгом синие глазищи на белом лице, обернувшемся к нему от истерзанного «Ундервуда». Потом полюбопытствовал у начштаба – как бы между делом, отведя взгляд в сторону: «Что это за пигалица там стрекочет?» «Взял вместо Митяя – тот в каждом слове пять ошибок лепит и весь «Ундер» вдрызг искорежил». – «Где взял-то?» – «Беженка. Курсистка». – «Кто такая?» «Поповна, – повинился, поняв по-своему, начштаба. – Да ты, Константиныч, не опасайся: секретные бумаги я ей не доверю». «Не опасайся…» Вот так, не только боями, остались засечкой на сердце эти зауральские дали. Недавно в Китае Василий Константинович некоторые свои отчеты и доклады в Реввоенсовет подписывал псевдонимом не «Галин», а «Уральский» – тоже дорогим ему именем…

Удивительное свойство: мысли перебрасываются, как мосты, через годы, события, соединяя, казалось бы, несоединимое… Уже в Китае, в последних боях, в которых он участвовал, когда отразили «психическую атаку» белогвардейской бригады, принесли ему книгу из ранца убитого русского офицера. Книга была написана белым генералом, издана в Пекине и называлась «Сибирь, союзники и Колчак». Он с любопытством перелистал – и наткнулся на строки: «Советский «генерал» Блюхер – тоже из рабочих. О нем мы много раз слышали в пути. Крестьяне рассказывали, что всегда при трудных обстоятельствах красные говорили о Блюхере: «Он выручит», «Он нас не выдаст». И действительно выручил…» Любопытно! Так и говорили?.. Согревают душу такие признания, запомнившиеся и врагам.

Но почему сейчас он снова подумал о Китае?.. Наверное, потому, что для него две гражданские войны связаны собственной его судьбой и предопределили нынешний его путь. Случайность? В общем-то, да, однако есть в этой случайности своя закономерность. Во всяком случае, теперь-то очевидно, что не напрасными оказались три его года, отданные Китаю…

Две недели назад его вызвали на Реввоенсовет. Открывая заседание, Ворошилов сказал: «Как вы знаете, товарищи, член РВС Буденный, инспектировавший зимой войска Сибирского округа, пришел к выводу, что штаб СибВО, находящийся в Чите, не в состоянии оперативно руководить частями, дислоцированными от него за тысячи километров, на Дальнем Востоке, в Приамурье и Приморье. Семен Михайлович внес предложение о создании в том районе отдельной армии, непосредственно подчиненной центру. Мы всесторонне обсудили это предложение и на РВС, и в правительстве. Последние события на советско-китайской границе подтверждают: такую армию не только целесообразно, но и необходимо срочно создать». У Василия Константиновича екнуло сердце. «Реввоенсовет предварительно обсуждал, кого назначить командующим новой армией. Есть мнение – товарища Блюхера. Он успешно работал на Дальнем Востоке в качестве военного министра и главкома ДВР, а затем выполнял ответственное поручение Реввоенсовета в Китае».

Вот так и замкнулось прошлое с настоящим…

На следующий день после заседания Реввоенсовета Блюхера принял Сталин. Василий Константинович впервые оказался в кабинете Генерального секретаря – прежде доводилось видеть его лишь на трибуне Мавзолея во время парадов и в президиумах пленумов и конференций.

«Товарищ Ворошилов сказал: «Если на Дальний Восток послать Блюхера, там можно будет иметь войск на один корпус меньше». Политбюро согласно с таким мнением товарища Ворошилова…» Сталин говорил негромко, монотонно. Сама манера его речи придавала словам стиль тщательно сформулированного текста, будто он читал по написанному. «Захват белокитайцами и белогвардейцами КВЖД, сосредоточение крупных сил по ту сторону советской границы, непрерывные нарушения наших рубежей на всем протяжении от Забайкалья до Владивостока вызывают законное возмущение советского народа. Новая армия призвана стать передовым отрядом наших Вооруженных Сил на берегах Амура и берегах Тихого океана».

Лицо Сталина – не такое, как на портретах, не ретушированное, – могло показаться обычным: под густой, уже в проседи, шевелюрой – низкий лоб; густые, неровно стриженные усы, прикрывающие губы, по краям усы рыжеватые, обкуренные; лоб, щеки, подбородок изрыты оспой – две глубокие оспины над правой бровью и две – на крутом подбородке… Но эта обычность контрастировала с блеском проницательных, изучающих глаз, с резко вырезанными, свидетельствующими о темпераменте, крыльями крупного носа. Но более всего контрастировала с значительностью, окончательностью слов, которые произносил он – Генеральный секретарь, вождь партии и государства: «Новая армия будет находиться на особом положении. Это положение определяется тремя моментами. Первый – отдаленность территории Дальнего Востока от центральных районов страны. Поэтому на новую армию будут возложены функции военного округа. Второй момент – новая армия призвана помочь населению в освоении края в хозяйственном отношении, в развертывании социалистического строительства. Наконец, третий и главный момент: она должна обеспечить безопасность дальневосточных границ Советской страны».

Сталин сделал паузу, как бы предоставляя возможность слушающему впечатать его слова в свою память: «Исходя из всего этого целесообразно, на наш взгляд, назвать новую армию не просто армией, а Особой Дальневосточной армией. Вы согласны с таким мнением, товарищ Блюхер?» Сталин внимательно, не мигая, снизу вверх посмотрел на стоявшего перед ним командарма и, не дожидаясь его ответа, продолжил: «Начальник Политуправления товарищ Бубнов заверил нас, что вы не только талантливый полководец, но и серьезный политик. Именно такой человек нужен сейчас партии для выполнения ответственного поручения. Мы согласны с характеристикой товарища Бубнова. Хотя рекомендуем не переоценивать роль личности в истории». В тоне, каким была произнесена последняя фраза, сквозила ирония. «Выезжайте к месту новой службы не теряя времени. Обеспечьте выполнение всех трех задач. Мы вам в этом поможем. Политбюро уверено, товарищ Блюхер, что вы успешно справитесь с поручением партии».

Еще спустя день Василию Константиновичу был вручен приказ Реввоенсовета СССР:

«1. Объединить все вооруженные силы, ныне расположенные на территории Дальнего Востока, в армию, присвоив ей наименование «Особая Дальневосточная армия».

2. Командующим Особой Дальневосточной армией назначить товарища Блюхера.

3. Товарищу Блюхеру немедленно вступить в исполнение своих обязанностей.

Народный комиссар по военным и морским делам и Председатель Реввоенсовета СССР

Ворошилов».

«Это по мне!..» – Честолюбивое чувство переполняло Василия Константиновича. Что ж, честолюбие, властолюбие – качества, в известной степени свойственные, наверное, большинству людей, и уж во всяком случае всем военным, даже необходимые им. Он, Блюхер, честолюбив и властолюбив! Только как это понимать. Он любит быть победителем и терпеть не может поражений, проигрыша даже в малом. Эти качества характера могут проявляться по-разному. Друзья раскусили: когда он проигрывает в шахматы, то находит предлог выйти за чем-нибудь из комнаты – мол, запамятовал, срочное дело, – а возвращаясь, говорит: «Забыл свой замысел, давай сначала!» – и сбрасывает фигуры с доски. Тоже, хоть и в пустяке, честолюбие… Но для него и для всех краскомов, кого он знает, чувство власти – лишь чувство личной ответственности. Чем больше власти, тем выше ответственность. За выполнение задания. За судьбу доверенного дела. За жизни людей – в партизанском ли отряде, в дивизии, в армии. Чувство власти соизмеряется им с собственным опытом, с осознанием того, справится ли он с порученным делом. Если бы он понял, что вверенная ему власть превышает его возможности и силы, сам непременно бы отказался. Потому что выше всех честолюбивых устремлений должно быть чувство ответственности. С новым заданием он справится. Потому что надежно, всей предшествующей жизнью, подготовлен к выполнению его. Больше того: теперь, став командармом, он сможет там, в дивизиях и корпусах Особой Дальневосточной, выверить вынашиваемые им мысли о новых приемах тактики, стратегии, оперативного искусства, мысли о том, какую новую армию нужно строить. Принципы новой армии: массовая, механизированная, отлично владеющая новой техникой. Е г о  ОДВА станет образцом новой Красной Армии!.. Дух захватывает от открывающихся перспектив!..

Еще в Москве Василию Константиновичу пришлось снова, как когда-то перед командировкой в Кантон, взяться за изучение обстановки в Китае. Сообщения были одно тревожнее другого: сразу после захвата частями Чжан Сюэляна и отрядами белогвардейцев всей Китайско-Восточной железной дороги и последовавшего за этим бандитским актом разрыва отношений между Советским Союзом и Китаем началась усиленная концентрация белокитайских и белогвардейских войск на рубежах, нацеленных на советское Забайкалье, Приамурье и Приморье. Да, как бы не пришлось Василию Константиновичу проверять свои взгляды на оборонительные и наступательные возможности дивизий и корпусов не только на отрядных и общевойсковых маневрах… Создавая Особую Дальневосточную, правительство и партия предвидят и такой поворот событий. Что ж… Скорее бы только добраться до места и приступить к работе!..

Хотя работа уже началась. К скорому поезду «Москва – Хабаровск» были прицеплены два вагона: один – штабной салон-вагон командарма и второй – для его новых помощников. На заседание Реввоенсовета были вызваны с Дальнего Востока командиры дивизий, корпусов и отдельных частей, отныне вошедших в ОДВА. Кроме того, Блюхер попросил РВС, чтобы в Особую Дальневосточную откомандировали нескольких военачальников, служивших в наркомате. Подбирал по принципу того «родства», узы которого проверяются в боях.

Должность начальника штаба армии он предложил Альберту Яновичу Лапину. Лапин тоже недавно служил советником в Китае. Вместе с Михаилом Марковичем Бородиным он выбирался оттуда через пустыню Гоби. По возвращении Лапин был назначен начальником Управления боевой подготовки Генштаба РККА. Но Василий Константинович знал этого бритоголового крепыша, «академика» еще по службе на Дальнем Востоке – в двадцать первом году, когда прибыл в Читу, Альберт выполнял обязанности главкома армии ДВР, и Блюхер как раз от него принимал дела.

Только перед последним заседанием Реввоенсовета встретил Блюхер Степана Вострецова. Столько лет не видал. «Где ты? Кем ты?..» Они расстались, когда Василия Константиновича переводили из ДРВ в Ленинград, на корпус. Уже на новом месте Блюхер узнал о беспримерном сражении за Спасск, где была разгромлена «Земская рать» генерала Дитерихса – последняя белогвардейская армия на дальневосточной земле. То сражение предопределило освобождение всего южного Приморья. Среди особо отличившихся и представленных к награде был и Степан Сергеевич Вострецов, помощник начальника Второй Приамурской дивизии. Познакомились же они еще в боях против Колчака. Степан – из рабочих, кузнец, в старой армии дослужился до фельдфебеля. Блюхер давал ему рекомендацию в РКП в двадцатом году. Хоть Вострецов был года на два постарше, Василий Константинович считал его своим подопечным. Теперь, при встрече, потребовал: «Докладывай!» Степан – медведище, красавец, высоченный, широкоплечий, с великолепной командирской выправкой, ромб в петлице, шеренга орденов – гаркнул: «Командир двадцать седьмой Омской Краснознаменной имени итальянского пролетариата стрелковой дивизии!» «А на каком поле брани добыл четвертое Знамя? За Спасск тебе, помнится, третий орден дали». – «За Охотск получил. За экспедиционный поход против пепеляевцев».

Степан рассказал об экспедиции своего отряда на судах, затираемых льдами, из Владивостока к Охотскому побережью, о многосуточном марше через снежные сопки – и о самом последнем дальневосточном бое. «Поставил на гражданской войне последнюю точку? Что ж, молодцом, – крепко пожал ему руку Блюхер. – Хочешь снова вместе со мной служить?..»

Теперь Вострецов тоже ехал на Дальний Восток, чтобы принять под командование Восемнадцатый корпус.

В Особую Дальневосточную вошли два корпуса: отныне Вострецовский и Девятнадцатый, его командиром уже несколько лет был трижды краснознаменец Григорий Давыдович Хаханьян. Эти два корпуса состояли из пяти дивизий (назначение на Первую Тихоокеанскую получил Александр Иванович Черепанов, бывший старший советник в китайской группе Блюхера), двух кавбригад, отдельного бурят-монгольского национального кавдивизиона, нескольких других частей и подразделений. Перед отъездом Василий Константинович согласовал с Ворошиловым и Тухачевским, какие еще войска будут переброшены на Дальний Восток из центральных районов, получил обещание и на танковые подразделения, и на эскадрильи бомбовозов, истребителей и гидросамолетов. В подчинение ОДВА отныне входила и Дальневосточная военная речная флотилия.

Пока скорый одолевал долгие версты Урала и Сибири, в штабном вагоне шла работа: формировались управления армии. Альберт Янович Лапин, что ни час, теребил командарма, согласовывал штаты и персоналии штаба – оперативного отдела, организационно-мобилизационного, военных сообщений, разведывательного, особенно любезного ему отдела боевой подготовки… Уходил он – заявлялись артиллеристы, за ними – связисты, командиры из будущего управления начальника ВВС, врачи – из будущего военно-санитарного управления… Блюхер с первых же дней намеревался приступить к проектированию, а затем и возведению оборонительных сооружений и еще в Москве предусмотрел создание военно-инженерного управления.

Все вроде бы внове. А в то же время – знакомо. Вот когда из опыта прошлого он мог черпать знания для новой своей работы. Тем более что прошлое было не таким уж давним и вершилось почти в тех же краях – тогда Блюхер занимал посты военного министра и главнокомандующего Народно-революционной армией Дальневосточной республики. Но как разительно изменилось все за минувшие годы. И какие совершенно иные задачи ставит перед ним жизнь!..

Поезд сбавил ход. За окном вагона поплыли приземистые строения. На одном – полусмытое дождями название «Ольгохта».

Здравствуй, Ольгохта… Будто лицо знакомого человека. Здравствуй!.. Доброе лицо это никакие превратности судьбы не сотрут из памяти…

Как раз Ольгохту, неприметный полустанок на Великом Сибирском пути, выбрал Блюхер как плацдарм для решающего наступления на белогвардейцев в феврале двадцать второго года. А вон и она, сопка Июнь-Корань, последний подступ к Волочаевке, для беляков – «дальневосточному Вердену», для него – «второму Перекопу». Как сказал тот краском-пограничник на рейде бухты Золотой Рог? «С вами в болота вмерзал…» Да, здесь он померялся силами с армией Молчанова… Белогвардейцы после захвата Хабаровска усиленно укрепляли район Волочаевки, готовя его как базу для будущего летнего наступления в Забайкалье и Восточную Сибирь. Для Блюхера же Волочаевка должна была стать ключом к Хабаровску и всему Приморью. Белый генерал сосредоточил под Волочаевкой отборные офицерские полки. На два десятка верст, от Тунгуски до Амура, протянул окопы с блиндажами и ходами сообщений. Опоясал позиции восемью рядами проволочных заграждений, а за ними, перед самими окопами, приказал соорудить вал из мешков с песком, покрытых снегом и облитых водой. На сорокаградусном морозе вал превратился в ледяную гору. За валом – пулеметы, артиллерийские батареи, бронепоезда. В ближайшем тылу – натопленные избы. Центром укреплений белогвардейцев была сопка Июнь-Корань. Перед нею на десятки верст – безлесая снежная равнина, где каждый кустик взят на прицел. Они, народармейцы, были в этой долине. Одежда – тряпье. Ноги грели в соломенных мешках. Один-единственный танк с глохнущим на морозе мотором, один бронепоезд… «Невозможно! – доказывали штабные военспецы, – Полки вымерзнут на подступах к Волочаевке!» «Можно и должно, – настоял он. – Каждый потерянный день играет на руку белым. Бой будет трудным. Но он будет решающим».

Разве он не щадил своих бойцов?.. Нет, каждый раз, давая директиву на операцию или готовя солдат к грядущим сражениям, он всегда хотел увидеть конечной целью мир. И делал все возможное, чтобы отвратить жертвы войны. Вот и накануне волочаевского боя он направил Молчанову письмо: «Я – солдат революции и хочу говорить с вами, прежде чем начать последний разговор на языке пушек. Какое солнце вы предпочитаете видеть на Дальнем Востоке: то ли, которое красуется на японском флаге, или восходящее солнце новой русской государственности, начинающее согревать нашу родную землю после дней очищающей революционной грозы?.. Какая участь вам более нравится – участь Колчака, Врангеля, Унгерна или жребий честного гражданина своей революционной Родины?.. На этих сопках и без того много могил. В случае продолжения-борьбы одна из них будет вашей… Драгоценная кровь русского народа заставляет меня обратиться к вам с последним словом…» Письмо это было написано им за несколько часов до волочаевского боя и отправлено в штаб Молчанова с отпущенным пленным. Генерал не пожелал ответить. Бой продолжался трое суток. Завершился он рукопашной. Противник был опрокинут, и Волочаевка взята. По масштабам своим, по количеству соперничавших войск бой под Волочаевкой, конечно же, нельзя было сравнить со сражением за Перекоп. Но Василия Константиновича, уже столько повидавшего за гражданскую войну, потрясли стойкость и мужество народармейцев: с куском замерзшего хлеба в кармане, под ураганным артиллерийским и пулеметным огнем они грудью прорывали проволочные заграждения. Все они глядели в лицо смерти, и все были героями. И сколько их полегло в том бою, одном из последних боев за освобождение Республики… Даже белогвардейский полковник Аргунов, возводивший волочаевские укрепления, а затем командовавший офицерскими частями, оборонявшими «дальневосточный Верден», признал: «Всем красным, бравшим Волочаевку, я бы дал по Георгиевскому кресту»… Как настойчиво вторгается прошлое… Почему именно теперь, когда он во власти новых замыслов, в осуществлении давно вынашиваемых планов?.. Древнеримский полководец Фронтин говорил в своих «Стратагемах»: «Сравнение с уже проверенным опытом позволит не бояться последствий новых замыслов». Опыт прошлого нужен, чтобы правильно оценивать настоящее и предвидеть будущее…