Текст книги "Обелиск на меридиане"

Автор книги: Владимир Понизовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 28 страниц)

Глава четвертая

В риге было сухо и душно от крепкого запаха свежего сена. А сверху по дранке крыши нудил дождь.

Алексею было жарко от полулежащей рядом с ним Нюты. Она вольно раскинулась на развороченных для просушки снопах жита, запрокинув за голову руки, выставила круглые локти. Девушку не было видно. Но он, пообвыкнув в темноте, старался разглядеть ее в коротких отсветах огня, мигавшего из заслонки печи.

– Нют!.. – колотилось его сердце, перехватывало горло.

Он осторожно повел рукой.

– Иди ты! – небрежно ворохнулась она, отказывая, но и не отстраняясь. – Лучше послухай.

О чем мог он слушать, когда туманило, кружило голову, все тело наливалось тяжелой истомой и мысли, желания стремились к одному?.. А она таинственным голосом продолжала:

– Маменька божится, истинная правда… Сама не видела, да Маха-Птица сказывала, что своими глазами подглядела, как он колдовал. В чистый четверг было. Пришел, значитца, он в Черный лес, стал под осиновое дерево и начал чось бормотать, подзывая своих нечистиков. Они и полезли-поскакали. Разные! Страшенные! Кто с хвостом, кто с рогом, а боле всего – гады, змеи то исть!.. И вот Петрич стал еще бормотать, Маха издаля не услыхала, а вроде как посылал их на работу. Они и поползли, поскакали в разны стороны… Да убери ты лапы, а то уйду!

Не поймешь: серьезно сказала или просто так, для игры. Он отнял руку. Закипая злостью, еле сдерживаясь, буркнул:

– Да куда ж гадов на работу, кака у них работа? Лес рубить, сено косить, что ли?

– Рази за тем с чистиками водятся? – удивилась его непонятливости Нюта. – Ихняя работа – молоко у коровы отымать аль куриц приворожить, чтобы соседям яйца несли, да ишо рожь кому пережинать. По одному колоску все поле пережнут, ни меры с десятины не соберешь!

В черном пряном воздухе сарая все Нютино казалось правдой. Алексей верил и не верил. Полувера эта коренилась в вековом убеждении ладышских жителей, что колдуны и знахарки живут себе так же, как пашенные крестьяне и смолокуры, лесорубы и сплавщики. Только их куда меньше – по одному умельцу на деревню, а то и на две деревни, как доктор или землемер, или председатель сельсовета. Однако открыто о колдунах не говорили, боялись навлечь их гнев, хотя по именам и знали. В Ладышах колдуном был пастух Иван Петрович – Петрич. Не простым колдуном, а «вековешным», перенявшим навыки от отца, тоже пастуха, а к отцу умение перешло от деда. В деревне Петрича побаивались, и даже спьяну никто его не ругал. Прошлым летом в Черном лесу медведь трех коров заел, а слова дурного пастуху не осмелились сказать: набормочет нечистиков да хвороб, пустит по миру.

– Ты чо, заснул? Слухай. Бабка Лукерья ишо сказывала: Петрич чертякам работу дает, а ихний главный диавол с него работу спрашивает. Колдун должон денно-ношно на него работать. А ежели пьянствует-ленится, его наказывают. Однажды Петрич заленился, диавол в него поленом пустил, голову разбил да в щель под часовенкой засунул, мужики еле вытащили.

Страшновато было слушать напористый шепот Нюты. Алексей таращил глаза, ему казалось даже, что в дальнем углу кто-то шевелится. Может, и вправду нечистики рогатые и клыкатые?..

Но девушка была рядом, ее круглые локти от огня розовели, сами будто светясь, маня; от нее пахло терпко, зазывно – и он снова подкрадывал к ней руки.

– Сказываю, а ты все за свое! Вот встану и уйду, раз ты так. Лучше б слухал…

Дождь рядил по крыше то напористее, то глуше, меж его зарядами подвывал ветер. От глиняной печи тянуло жаром и дымком. «Чего ж она? – думал Алексей. – Сама ж позвала…»

У них в Ладышах гуляли на мосту и на том берегу, за околицей, где деревенская улица от часовенки переходила в проселок на Великотроицкое. Перед часовней была вытоптана площадка, обычное место деревенских сходов. По краям площадки врыты скамьи. Тут молодежь летними вечерами и хороводилась. Для парочек же – сосняк рядом. Уже на границе деревни стоял пожарный сарай с насосом, бочками, топорами-секирами на длинных рукоятях. Как и все хранилища в деревне, сарай запирался на щеколду, и его тоже приспособили для «свиданиев». Обычно Леха-Гуля наяривал на гармошке, парни и девчата танцевали модную, из города завезенную лансье-кадриль и пели частушки.

 
Хорошо на речке жить,
Холодно купаться,
Хорошо робят любить —
Трудно расставаться…
 

Другой голос – высокий, задорный:

 
Чо глядишь, не поцелуешь,
Яблочек садовенькой?
Видать, я не полюбилась
В кофточке бурдовенькой!
 

У девчат напевки все про любовь да про любовь. У парней тоже, но с насмешками:

 
Говорили курице:
Не ходи на улицу,
Она вышла на грехи —
Растрепали петухи!..
 

Иначе, а все равно о том же…

Когда пели девчата, Алексей сразу выделял голос Нюты. Может, ему только так казалось, но был ее голос самым звонким. Давно он пытался подступиться к девушке и так, и эдак… А до нее «знаком» был с Олькой, к ней по ночам в сени пробирался. Да разлюбилось отчего-то. Теперь с ней Гришка «знаком». А его вдруг Нюта приворожила: увидел, когда поднималась она в гору от бань – крепкая, щеки пышут, простоволосая, и все… Но когда гулять-то? Как началось с николы: картошку сажать, сеять овес да яровую рожь, а там – капуста, огурцы, лен, жито, гречиха, прополка, сенокос… Так до первых снегов, каждый на своем наделе. Только на праздники и собирались, а их на все лето два-три – и обчелся.

Вот и нынче догуливали пантелеймона, завтра на зорьке снова в поле; плясали под музыку Лехи-Гули, не заметили, как накрыло тучами и хлынуло. Алексей всю гулянку держался ближе к Нюте. Когда пошел дождь, припустили к деревне вместе. А тут, сразу за мостом, гумна стоят. Нюта и вспомнила:

– Отец наказал печь в риге истопить, жито высушить, завтра молотить будем. Подсобишь?

Сама отворила сарай, засветила плошку. Они растопили печь, разворошили снопы по полатям. Сели отдохнуть. Алексей будто нечаянно задул фитилек.

В риге широкие полати-колосники укреплены в два яруса. На верхнем рассыпаны снопы, а нижний – чтобы не потерять ни одного осыпавшегося зернышка. Отсюда, со второго настила, крыша была совсем близко – руку поднять. Дождь стучал будто по голове. Хоть и не капало, а холодило, даже ознобом пробирало спину. Крапанье дождя смешивалось с подвыванием огня в печи. Было уютно, дурманил запах.

– Нюта…

– Отстань!

Он взвился:

– На кой ляд мне твои колдуны? Ты сама меня околдовала и мучаешь хуже чистика!

– А нет? – вдруг призналась она, – Вправду околдовала. Ты давно мне люб. Еще на святки гадала, увидала в зеркальце. А еще корову видала. Это к богатству. Да какое у вас, «колчаков», богатство?.. А когда на масленице Лизка свадьбу играла, я хлеба откусила, остальной тебе подсунула, а сама в уголок села. Съел! Видела! Раз съел – верная примета, приворожила!

– Так чего ж тогда? – Он снова придвинулся к ней.

– Как с Олькой хочешь «познакомиться» и обманить? Знаю я, она все сказывала.

«Вот дуры-девки…»

– Балабола она… Другое то совсем. Люблю, понимаешь?.. Хочь завтра давай оженимся.

– Иди к отцу, миленький, чтоб честь по чести. Сватов посылай как положено. – Она сама доверчиво придвинулась к нему. – Проси у бати приданого поболе. Ржи пудов десять, да овса пудов десять, да жита… И коня проси, корову, овец голов пяток… У вас же нет ничего, пустой двор, сама видала.

– А как не отдаст?

– Отдаст. Я на него маманю настрополю. А уж коли не отдаст, узелок повяжу и самоходом к тебе… Возьмешь, Лешенька?

– Вот как есть сейчас – возьму! Ничего от твоего отца не нужно.

Она обвила мягкими руками его шею, тесно прижалась – горячая, нет сил!

– Не, ты твердо проси. И чтоб дом нам поставил.

– Я сам с отцом и братом поставлю, лучшей других будет! – Он осмелел, обнял девушку. – А то у нас жить будем. Мой батя обрадуется.

– Ишь чего надумал! На трех мужиков ломаться! – отозвалась она. – Эт ланно, что матери у тебя нет, под свекровью ох как трудно ходить, все сказывают. Печь когда еще начнешь сама топить.

Алексея корябнула ее простодушная откровенность. Знала бы, как тяжко-безласково им троим все эти годы… Он отстранился. Промолчал. Передохнул.

– Сами отстроимся. Брат с отцом подсобят, пятистенник поставим… – И снова: – Нют, ну чего ж ждать?..

– Теперь сманивашь… А потом срамить будешь, яичницу ковырять, знаю вас, бессовестных! – выдохнула она, не разжимая объятий и не отстраняя его жадных рук. – Думаешь, такая блукащая девка, раз сама в ригу позвала?

– Не думаю.

– Сказала – слово! – отпрянула она. – Не насильничай. Маленький, не знаешь, чем такие играчки кончаются? А как затяжелею, а ты не возьмешь?

– Да что ты!..

– Меня-т возьмешь! – В голосе ее была уверенность. – Многие зарятся. Меня всяк возьмет, не тощая-хворущая, на личико хорошенькая и не бедная. Меня любую возьмут!

– Эх ты… – Он спустил ноги с полатей. – Я-то про тебя даже стих сочинил.

– Ну-ко!

– Если хошь, слухай… – Он запнулся. Собрался с духом:

 
Дорогая сердцу Нюта!
Ты – как пышный яркоцвет!
Нету ни одной минуты,
Чтоб не слал тебе привет!..
 

Алексей охрип, осекся.

– Дальше, Лешенька!

 
Перва в Ладышах плясунья,
Голосок твой звончей всех.
Днем и ноченькою лунней
Радый слухать я твой смех!
 

Он замолчал.

– Ах ты, мой миленькой! Такой мне гостинец! Иди сюда, мой забавочка! Иди!.. О-о!.. Медведь какой!..

Она всхлипнула. Потом тихо засмеялась:

– О, какой ты настырной!.. Вот и обвенчал нас сноп жита…

Толкая его, сонного, мягкими локтями, начала одеваться. Снова тихо рассмеялась:

– Рубашку наизнанку надела!.. – Жарко ткнулась губами в его щеку: – Пора… Маманя хватится. У нас сени ужас какие скрыпучие.

Соскользнула с полатей. За ней зашуршало ссыпающееся жито.

– Огонь оставим. Ты чего лежишь-разлеживаешься? Вставай, прислони к дверце полешко, чтобы угли не выпали. А в воскресенье присылай сватов, слышь?..

Глава пятая

В уик-энд Антон Путко отправился на своем «дофине» в Суассон, городок неподалеку от Парижа. Поводом для поездки послужило опубликованное в рубриках светской хроники эмигрантских газет сообщение, что во Францию из Германии соизволил пожаловать великий князь Кирилл Владимирович. Эмиграцию новость взбудоражила, поскольку Кирилл, выступая соперником великого князя Николая Николаевича, предъявлял свои права не только на роль белого вождя, но и на царскую корону.

Попытки объединения русских эмигрантов, «в рассеянии сущих», предпринимались едва ли не сразу после крымской эвакуации. Уже в Константинополе барон Врангель собрал «Русский совет». В нем оказались и генералы, и бывшие министры, и земцы; лидер «черной сотни» сенатор Шульгин и некогда большевик, а затем рьяный антиленинец Алексинский, бывший председатель Государственной думы Гучков и украинский «самостийник» батько Левицкий, правая рука Петлюры… Столь пестрый состав предопределил недолговечность первого «Русского совета». За тем последовали «Русский комитет» под председательством архиепископа Анастасия в том же Константинополе, «Национальный комитет» в Париже, иные образования, но ничего не получалось: каждая группа хотела утвердить свою верховную власть, выдвинуть своего вождя, урвать из скудных эмигрантских касс и «фондов» побольше только для себя. Так продолжалось, пока за сплочение белой эмиграции не взялся «Российский торгово-промышленный союз» во главе с Рябушинским, Нобелем, Лианозовым. В отличие от высочеств, сиятельств и превосходительств, чьи титулы остались лишь тенью былого могущества, эти тузы торговли и промышленности, люди точного расчета, заблаговременно разместили капиталы в Европе и за океанами, загодя срастили золотые рубли с франками, марками, фунтами, долларами и безбедно пережили лихолетье войн и революций. Теперь в иных краях имели они банки и магазины, заводы и фабрики, на вывесках коих значились их фамилии. С прежним российским размахом кутили в ресторанах, а свободные от забот дни проводили на Лазурном берегу, в благословенном Карлсбаде, в ускоряющем ток крови Монте-Карло… И как во все времена, не выставляя на заглавные листы событий свои имена, они-то и решали, каким быть грядущему.

Теперь, собравшись в парижском зале «Конференции производства, порядка и мира», они судили-рядили, кого поставить вождем. Не генерала – на любом из них лежал несчастливый знак поражения в гражданской войне; но и не политического деятеля – каждый был запятнан участием в партийных кознях, интригах, сопричастен бесславному правлению предреволюционных лет. Вождем должен стать кто-то из отпрысков царствовавшей династии. Ибо во все времена, как свидетельствовала история, когда на смену республике возвращалась монархия, на трон сажали представителя прежде царствовавшего дома. Так было в Австрии, куда снова вернулись Габсбурги; в Англии, где после Кромвеля корону вручили Стюартам, в Испании и Франции – Бурбонам. Так должно произойти и в России: трехсотлетнюю династию продолжит Романов. Но кто именно?.. Всего уцелело восемнадцать принцев и принцесс царской крови. Больше женщин, они в счет не шли. Мужчины? Великий князь Андрей Владимирович держал игорный дом в Лондоне, тем опорочил свое имя, да к тому же недавно обанкротился. Дмитрий Павлович, участник убийства Распутина, политики чурался, был занят поисками богатой невесты, предпочтительно дочери американского миллиардера. И так – на кого ни обрати взгляд. Найти самозванца? В наш-то век, век репортеров и фотокорреспондентов…

Вскоре после совещания денежных тузов съехались на зарубежный съезд, тоже в Париж, четыре сотни делегатов из эмигрантских колоний тридцати стран. Путко удостоился гостевой карточки на съезд. И услышал, как генерал Краснов, распушив лихие усы и обведя острым взглядом зал, провозгласил: «Уполномочен всеми казачьими атаманами во всеуслышание заявить, что мы боролись и будем бороться за утверждение в России неограниченной монархии с царем из дома Романовых во главе! Единодушным вождем нашим, символом великого прошлого и светлого будущего, перед именем чьим смолкнут споры, улягутся распри, сгладятся трения, да будет великий князь Николай Николаевич!..» Слова его заглушил шквал рукоплесканий.

В том шквале потонула истина. Великого князя Николая Николаевича штаб и обер-офицерство знало: старейший из членов династии, дядька последнего самодержца, до мировой войны выделявшийся среди других представителей дома Романовых лишь саженным ростом и пристрастием к псовой охоте, с началом войны назначенный главнокомандующим российской армией, талантов стратега отнюдь не проявил, а в революцию благополучно перебрался в Париж. Но на съезде никто об этом не вспомнил. Нужно имя – и имя названо.

Императорское высочество в съезде не участвовал. Однако по завершении его великий князь соблаговолил принять депутацию в своем дворце в Шуаньи и согласился возложить на себя историческое бремя.

Антон Путко на аудиенцию к новому монарху, конечно, не попал. Но в эмигрантской среде уже на следующий день стало известно, что Николай Николаевич приступил к образованию правительства, назначению министров, советников, генерал-губернаторов по управлению эмиграцией, с тем чтобы в будущем они стали и генерал-губернаторами в освобожденном от большевиков отечестве.

Все шло, как было спланировано. Как вдруг из-за кулис ворвался на сцену Кирилл. Тоже великий князь. Тоже Романов, племянник Николая Николаевича, до того тихо-мирно обретавшийся в городке Кобурге, в Германии, и теперь пожаловавший во Францию. В пику своему дядьке он провозгласил себя «блюстителем российского престола», а затем и «Кириллом Первым, императором всероссийским». И даже начал издавать собственный официоз, газету «Вера и верность», фразеологией напоминавшую листки «Союза русского народа». Редактировал газету Александр Столыпин, сотрудник черносотенных органов печати, брат бывшего премьер-министра России. В «Вере и верности» Кирилл опубликовал декларацию, в коей объявил «всем нашим верноподданным как в пределах, так и за пределами России, что Мы решили осуществить возрождение и новое строительство России, ежели Всемогущий Господь дозволит претворить в жизнь Наш священный долг…»

Новоявленный «Кирилл Первый» для многих был фигурой загадочной, отчасти даже романтической, что привлекало к нему интерес прежде всего молодого офицерства. Тому способствовали некоторые моменты его биографии. Еще во время русско-японской войны, весной четвертого года, когда на рейде Порт-Артура броненосец «Петропавловск» под флагом командующего эскадрой адмирала Макарова подорвался на японской мине и почти весь экипаж погиб, в горстке спасшихся моряков оказался единственный офицер – именно он, Кирилл, сын великого князя Владимира, внук Александра II и двоюродный брат Николая II. Вскоре после той «купели» Кирилл был назначен командиром крейсера «Олег». Все сулило ему блистательную карьеру. Но, гостя у кузины Виктории, жены великого герцога Гессенского, бравый морской офицер соблазнил ее – кузина оставила герцога и вступила в морганатический брак со своим двоюродным братом. Случай не столь уж редкий и предосудительный. Однако герцог был родным братом Александры Федоровны, венценосной супруги царя. Николай II наложил вето на брак кузена с кузиной. Кирилл не подчинился, за что поплатился трехлетним изгнанием. Правда, затем царь сменил гнев на милость, и Кирилл вступил в мировую войну уже в чине контр-адмирала. В начале войны он был прикомандирован к штабу великого князя Николая Николаевича, затем определен командиром гвардейского флотского экипажа в Петрограде.

Теперь его приверженцы в эмиграции утверждали, что именно он – богом данный государь, ибо дважды сохранен для престола: и в волнах океана, и в лихолетье минувших войн. Великого же князя Николая Николаевича они обвиняли в том, что тот бездарно командовал российской армией, отдал неприятелю множество губерний и первоклассных крепостей, в февральские дни семнадцатого года умолял государя отречься от престола, а затем положил меч главнокомандующего, царем ему врученный, к ногам Временного правительства и на все последующие ужасные годы, когда по России бушевала гражданская война, погрузился в благодушное бездействие.

Все это было святой правдой. Но сторонники Николая Николаевича подобные же обвинения бросали и Кириллу: кто, как не он, в первый же день февральской революции, нацепив красный бант, продефилировал во главе своего гвардейского экипажа к Таврическому дворцу и присягнул на верность Родзянке и Керенскому? И если Николай Николаевич хоть и бездарно, но все же воевал, то Кирилл ни разу за все годы противоборства с германцами не казал носа на фронт. Это тоже было правдой. Кирилл обвинял Николая Николаевича в нарушении закона о наследии престола, за что тот «перед богом и судом его страшным совсем скоро ответ держать будет», явно намекая на преклонный возраст претендента, дядька же во всеуслышание называл племянника мерзавцем и молокососом – и один другого справедливо бранили за то, что спор за корону и власть вносит раскол в «среду русской эмиграции и пагубно сказывается на борьбе за освобождение России». Однако ни один, ни другой отступиться не хотел, и борьба в военных и правых политических кругах эмиграции разгоралась.

Путко помнил Николая Николаевича еще по войне. Совсем уже старик, он мог дать движению лишь свое имя. Сам же предпочитал коротать дни в дворцовой тиши. Но что представляет собой Кирилл?..

Не будучи уверенным, что «блюститель российского престола» соизволит осчастливить аудиенцией рядового офицера-эмигранта, Путко решил воспользоваться своей репортерской карточкой: время от времени он пописывал в «Пти Паризьен» об автомобильных и воздухоплавательных новинках, все больше привлекающих читательский интерес, – благо, сам вращался в парижских технических кругах и мог узнавать об изобретениях из первых рук, а в своей фирме имел к ним прямое касательство. Писал он в газету под псевдонимом Антуан Пуатье и на это же имя получил корреспондентскую карточку.

Резиденция Кирилла оказалась вида довольно невзрачного – серогранитный запущенный дом старинной построили. Сам «император» – рослый, спортивного сложения, в потертом, синем в клетку костюме, в обвислой фетровой шляпе – куда-то спешил, соблаговолил обронить лишь несколько слов у открытой дверцы маленького, видавшего виды «амилькара» и перепоручил докучливого корреспондента своему советнику.

Советник, похожий на бульдога генерал Доливо-Долинский, был достаточно известен в эмигрантских кругах. Почти всю жизнь провел он в контрразведках, начав с имперской российской, перекочевав к украинским «самостийникам», затем в польскую дефензиву. Поговаривали, что всех смертных он разделяет на две категории: тех, кто числится в кондуитном списке, и тех, кто не числится. Причем последних было лишь двое: он и Кирилл. Путко нимало не сомневался, что с сего часа и репортер Антуан Пуатье окажется в подозреваемых. Несмотря на это, Доливо-Долинский охотно поведал представителю «Пти Паризьен», что «блюститель российского престола» – великолепный автомобилист и игрок в гольф; он любит выращивать розы и решительно отмежевывается от эпизода с красным бантом и присягой у Таврического.

– В тот злополучный день Кирилл Владимирович лишь поддался всеобщему поветрию и доверился Родзянке, бывшему предводителю дворянства и камергеру императорского двора. Впрочем, все это вряд ли интересует французскую общественность.

Генерал-контрразведчик проницательно оглядел репортера и, продемонстрировав, что его не обманула ни карточка газеты, ни сносный французский предъявителя ее, по-русски допросил:

– Вы офицер высочайшего производства или получили чин в гражданскую войну?

– Высочайшего. Это имеет значение?

– Первых мы будем зачислять в наш корпус армии и флота автоматически, а вторые должны подавать ходатайства блюстителю престола. Можете оповестить также в прессе, что Кирилл Владимирович приступил к назначению министров своего кабинета и к присвоению чинов и званий. Персоналии будут оглашены в ближайшее время. – Доливо-Долинский проследил, правильно ли репортер записал его слова в блокнот, и продолжил: – На нашей стороне поддержка могущественных сил, коим ясно, что именно Кирилл Владимирович, а не дряхлый Николай Николаевич, воплощает здоровое монархическое начало. Именно он – богоданный источник возрождения российской самобытности. – Генерал снова сделал паузу. – Назвать всех, кто нас поддерживает, еще не пришло время. Но запишите: супруга Кирилла Владимировича императрица Виктория Федоровна получила приглашение от миллиардера лорда Астора посетить Северо-Американские Соединенные Штаты. Нет ни малейшего сомнения, что миллиардер намерен щедро субсидировать деятельность блюстителя престола и вознаградить наших сторонников. Прошу сие особо отметить в вашей корреспонденции.

«У кого же больший вес в среде военной эмиграции? У «царя Ниццского» или «царя Кобургского»? – размышлял Путко, возвращаясь из Суассона в Париж. – В конечном счете все зависит от поддержки неких «могущественных сил». Что это за силы?.. Кому они отвалят больше – Николаю или Кириллу?..»

Вскоре в «Вере и верности» действительно было оповещено, что Виктория Федоровна на фешенебельном лайнере «Куин Мери» отбывает за океан, где ей обещана помпезная встреча, приемы в Белом доме, тридцатикомнатные апартаменты в лучших отелях Нью-Йорка, Филадельфии и Вашингтона. Ободренная эмиграция, затаив дыхание, стала следить за триумфальным путешествием – тем более что на подготовку его, на гардероб императрицы и подорожные свите были затрачены деньги из «фонда» помощи русским беженцам. Стрелка на барометре настроений явно качнулась от Николая к Кириллу.

Тем неожиданнее и сокрушительнее оказался удар, нанесенный престижу «блюстителя престола», когда, по прибытии Виктории Федоровны в Нью-Йорк, оказалось, что приглашение было прислано не миллиардером Астором, а владельцем отеля «Астор» для рекламы; с той же целью билеты на «Куин Мэри» оплатила, автомобильная фирма «Роллс-Ройс», а все дельце устроил некий Джамгаров, сын бывшего торговца восточными сладостями с Невского проспекта.

Императрица в роли рекламной дивы – не говоря уже о несбывшихся надеждах на долларовый дождь, долженствовавший утолить жажду эмигрантских душ!.. На сей раз турнир претендентов завершился победой Николая Николаевича.

Узнав обо всем этом, Путко подумал: «Как ловко!.. Небось Рябушинский, Нобель и компания сами и подстроили ловушку. Чтобы неповадно было лезть вперед без их спросу…»

Возню вокруг свергнутого престола и призрачной короны можно было бы считать пустой игрой, если бы за именами, претендентов не стояли реальные силы: в одной только Франции – до двухсот тысяч эмигрантов, в Польше – восемьдесят тысяч, в Югославии – тридцать, в Чехословакии – двадцать… А всего, по неточным, но близким к реальности подсчетам, по миру было рассеяно до двух миллионов беженцев, и значительную часть их составляли кадры бывшей белой армии.