Текст книги "Обелиск на меридиане"

Автор книги: Владимир Понизовский

Глава седьмая

«Дорогой брат Федор!

Получил твое письмо, о чем сообщаю.

Я такой радый, что ваша бригада тоже вошла в Особую Дальневосточную армию. Значит, мы служим вроде бы вместе и оба под командой товарища командарма Блюхера. Надо бате написать об этом, он будет дюже радый, будто как продолжается его красноармейское дело. Хотя, конечно, разница между красноармейцем и краснофлотцем очень огромная, как ваши гимнастерки с нашими форменками не сравнить, а тем боле наш стальной корабль с твоим мягким конем. К тому же наш монитор «Сунь Ятсен» один из самых лучших во всей флотилии, потому что наш командир товарищ Никитин, хоть очень строгий, один из самых лучших командиров. На собрании говорили, что своими знаниями и энергией он толкает всю флотилию к высшему совершенству.

Недавно у нас снова были учения по взаимному действию краснофлотцев и сухопутных бойцов. Вместе с десантом пехоты и артиллерии снова прибыли на борт «красные косынки», дружинницы РОКК. Красноармейцы заполнили палубу, трюма и кубрики. А мы тянули на буксире баржу, там были ихние орудия и лошади. После выгрузки десанта сандружинницы делали нам перевязки. Все мы стали как белые чучелы, просто смехота! Мне делала перевязку Вера. Она уже имеет билет военной сестры милосердия.

Потом я был на палубе, когда вдруг раньше впередсмотрящего увидал что-то такое в воде, да с рогами, и как закричу: «Мина! Мина плывет!» Часовой с бака тоже увидал: «Мина!» Тут наши артиллеристы – за пушку и с двух выстрелов ее взорвали. Вот сволочи, пустить нас на дно хотели, на корм рыбам!..

Про эту мину я тоже написал стих:

 
Бушует ночь волной, штормами,
Шумит и бьется в борт Амур.
Враг там, за черными холмами,
К нам дула пушек повернул.
 
 
Он разбросал повсюду мины,
Нас хочет этим напугать,
Чтоб краснофлотец вдруг покинул
Рубеж, что должен защищать.
 
 
Но говорим врагу мы грозно:
«Уймись, пока еще не поздно!
Кулак наш сталью затвердел!
Терпенью подошел предел!..»
 

Этот мой стих даже пропечатали в нашей газете «Аврал», а наш оторг комсомола Олег Власов сказал: «Тебя в моркоры надо записать!» Моркор значит морской корреспондент. Он сказал, что моркоры должны насыщать «Аврал» полнокровным содержанием, а в моем стихе выражено политическое настроение момента. И еще сказал, что я – околоячейковый актив, здоровая база роста комсомола и вполне созрел подавать заявление. Вот я и задумал подать заявление. Допятил теперьча, какой несознательный был, когда устранялся от вас в Ладышах. Тогда у меня вместо мозгов была полынь. Уже составил заявление, вот такое: «В настоящий момент прошу принять меня в комсомол, чтоб больше взять ответственности по обороне Советской Родины».

Кажись, я писал тебе, брат Федор, про Борьку Бережного, с которым у меня получилась буза. Так недавно его перевели к нам на корабль. Борька здорово переменился. Он у нас гальванером, артиллерийским электриком, потому что хотя шальной и непут, да городской, из самого Ленинграда, и головастый по электрической части. Я по старому знакомству с ним подружился, камня за пазухой не держу, и он не держит.

Такие у нас жизнь и быт, а скоро будет праздник смотра флота и опять, наверно, приедут к нам «красные косынки»…

Шлю поклоны,

твой брат-краснофлотец Алексей».

«Здравствуй, брат Алексей!

Привет и поклон шлет тебе брат-кавалерист Федор.

Обидно мне, что ты кажный раз больно хвастаешься про свой флот. Тем паче что он не морской, а речной, а у нас тут тоже река текет, причем полноводный приток вашего Амура, река Аргунь, и еще неизвестно, что было бы с вашим Амуром, когда бы не текла в него наша Аргунь. И бригада наша ничем не уступит вашей флотилии, она воевала еще против Колчака и прочих беляков и хунхузов, а командир наш товарищ Рокоссовский краснознаменец с гражданской войны.

Не знаю, как тебе милы твои железные машины, а к нам недавно поступили на укомплектование кони, и мне вместо худопородной кобылы дали жеребца-трехлетку улучшенной верховой породы по имени Тунеядец, светло-мышастого, со звездой во лбу. Задние ноги у него по щетку белые, челка, грива и хвост рыжие. Раскрасавец он по сравнению с твоими железными машинами и хоть куда под седлом, и в вольте, и на препятствиях.

У вас еще только будет праздник флота, а у нас уже был праздник юбилея бригады с парадом в конном строю, с митингом, спортивными соревнованиями и военизацией гражданского населения. На празднике играли оркестры всех полков, на выступлениях была рубка лозы направо, налево, одоление препятствий и джигитовка. За гладкие скачки на полторы версты я получил приз – портсигар. Были эстафеты с патронным ящиком по овражной местности с препятствиями в походной форме, бросание бутылочной гранаты и перетягивание каната. Потом показная атака всей бригадой, а потом соревнования на лучший взвод песенников, на лучшего гармониста и танцора-плясуна. Гражданское население аж рты пооткрывало от удивления и радости, видя, каких больших успехов достигла наша бригада в боевой подготовке и культурной жизни. Девушки-комсомолки к нам тоже приезжали, да я им не придаю значения, это ты такой знакомистый.

А еще радостная новость, что меня направляют курсантом в полковую школу. «За примерное и внимательное отношение к обязанностям, за хорошее отношение к коню и оружию, исполнительность и дисциплинированность». Это я не для хвастовства, а потому как так написано в приказе. Когда окончу школу, буду удостоен звания младшего командира Рабоче-Крестьянской Красной Армии.

А еще я получил письмо от бати, не знаю, написал он тебе или нет. Батя пишет, что нынче в Ладышах полным ходом идет коллективизация. Кулаков Ярцева, Сергутина, Петруничева и Чубрикова искоренили как класс, лесопильня и паровая мельница отошли к колхозу, а лавка Чубрикова к сельской кооперации. Но твой тесть и другие были как их подголосочники, а теперь в колхоз вступать не желают, излишки хлеба зарыли, чтоб советской власти не отдать. Так что ты, хотя с комсомолом решил правильно, получаешься только наполовину сознательный, а наполовину сам подкулачник, потому как в родстве с Евсеевыми. Я еще тогда знал, что добром не кончится с твоей ватрушкой и ее отцом-матерью, как они есть настоящие мироеды, хотя не прямые кулаки. А батя мне еще написал, что был совсем больной, а твоя жена Анна, его невестка, даже ни разу не пришла, чтоб пособить, приготовить что или постирать, так он один и лежал почти без дыхания. Вот такая твоя новая родня, так что сам покумекай своими мозгами.

А настроение у нас в кавбригаде не послабей вашего, всегда готовы дать боевой красноармейский ответ на все коварства врагов рабоче-крестьянского дела, Советского Союза и мирового революционного пролетариата.

А стишки твои складные, сочиняй далее, может чего из тебя и получится, хотя у нас в бригаде есть рифмачи не хужей.

С тем остаюсь твой брат, боец червонноказачьего полка N-ской кавбригады

Арефьев Федор».

«Дорогая жена Анна!

Шлет тебе краснофлотский привет твой муж, военный моряк Алексей.

Я не получил еще ответа на свое последнее письмо. И на мое письмо перед тем ты ответила очень мало, а для краснофлотца письмо с дому – как жаворонок в небе.

Зато я получил письмо от брата Федора, каковое меня всего аж разожгло до злости. Почему ты, жена Анна, бросила на произвол судьбы моего отца, своего свекора, который лежал один больной, почти при последнем дыхании, а ты к нему даже не приходила навестить, постирать и сготовить еду? Обидно такое очень, когда мы теперь сродственники все и должны заботиться и помогать. А еще брат Федор расписал, как ты, жена краснофлотца, и твой батя, значит, мой тесть и тоже теперь сродственник, уклоняетесь от сдачи излишков хлеба и гнете вредную линию против коллективизации, не желая вступать в колхоз, и стали явными подпевалами-подкулачниками Сергутина, Чубрикова да Ярцева, справедливо раскулаченных, потому что нынче идет яростная борьба с кулачеством как классом. Ты, жена Анна, и твой отец должны знать, что все разговоры, что нужно призадержать хлеб, это кулацкие выдумки. Все излишки хлеба надо отвезти в кооперацию, а ежели продадите частнику или запрячете, то это идет вразрез с текущим моментом и играет на руку нашим врагам. У нас начинаются героические годы индустриализации, коллективизации и великого перелома, а ты, жена Анна, и твой отец не хотите и прячете хлеб. Такие ваши поступки режут мое краснофлотское сердце. Отсюда теперича мне ясно видно, как много предстоит борьбы на фронте темноты и невежества. Мы, краснофлотцы, сталкиваемся только с печеным хлебом. Но наш командир-комиссар товарищ Никитин говорит, что мы тоже должны помогать в хлебозаготовках и наш лозунг: «Краснофлотским письмом – по черепу кулака! Ударим кулака пятикратной!», и что наши краснофлотские семьи должны бороться против кулаков и недосдатчиков, как мы боремся с китвоенщиной и белобандитами, и что наше «сегодня» должно быть более бодрым и мощным, чем «вчера», и чтобы никаких разъедающих пылинок не попадало в наш здоровый организм. А у меня из-за тебя, жена Анна, и твоего отца получается коряво.

Тем паче, что я теперь первач экипажа. Первач это совсем не то, что в Ладышах самогон, а наоборот, значит передовой краснофлотец, с какого остальные должны брать пример. Но какой пример, когда вы с отцом прячете от народа хлеб?

Зато я добровольно подписался на Третий заем индустриализации, отдал взаймы государству весь месячный оклад. Двое в нашем экипаже отказались, так общее решение, что они дезертиры фронта труда и надо им словами вправить мозги, потому как наши рубль за рублем будто кирпичи на строительстве нашей страны. И еще я безвозмездно внес деньги, которые ты мне прислала, на постройку самолета «Дальневосточный комсомолец», о чем такой сочинил стих:

 
Не нужно красным морякам
Копить в карманах капиталы —
Пусть полетит наш самолет
На гибель белым генералам!
 

И еще сообщаю тебе, что навсегда порвал с религией – опиумом для народа, потому что бога никакого нет, это все поповский дурман, а есть революционная борьба классов. Крест я выбросил в Амур и теперь готовлюсь вступать в комсомольцы. Так что ты – жена первача-краснофлотца и должна брать и показывать своим подругам пример.

Жду скорого ответа. Я пишу много, а ты пишешь совсем мало и скучно. Напиши тоже много. Особенно как порешили с излишками и колхозом.

Мы здесь все чувствуем неизбежность защиты социалистического Отечества оружием. Наша флотилия к этому готова, она находится на боевом взводе. Белобандитские проходимцы всех систем и калибров скоро узнают силу нашего Красного Флота!

С тем шлю всем поклоны и остаюсь твой муж Алексей».

Глава восьмая

Начальник Благовещенского погранотряда сообщил в штаб ОДВА: на берегу Амура нарядом пограничников обнаружен молодой мужчина в форме моряка ДВВФ. В тяжелом состоянии он доставлен в гарнизонный госпиталь.

Блюхер позвонил Озолину.

– Уже знаю, товарищ командарм. За последние два месяца, кроме погибших и раненых в операции у селения Полынь, флотилия потерь не имела. Но еще в июле с бронекатера «Копье», который нес боевую вахту на Амуре, ночью исчез краснофлотец Валентин Жуков. Розыски его оказались безрезультатными.

– Свяжитесь с госпиталем, – приказал Блюхер. – Если матрос транспортабелен, необходимо доставить его в Хабаровск.

– Примем все меры. Из Благовещенска завтра возвращается наша канонерская лодка «Пролетарий».

Врачи разрешили перевезти пациента в лазарет базы.

Вскоре Озолин прибыл в штаб армии.

– Это действительно краснофлотец Жуков, – доложил он. – Рассказал следующее: той ночью он нес вахту на палубе. Присел на кнехт и, видимо, задремал. Очнулся в воде – смыло за борт. Увидел берег, решил, что наш. В том месте фарватер Амура проходит близко от маньчжурского берега. Как только выбрался из воды, его схватили. Допрашивали, пытали, добивались сведений о флотилии и оборонительных сооружениях. Потом стали морить голодом. Больше он ничего не помнит.

Блюхер пригласил к себе члена Военного совета Доненко. Николай Ефимович приехал в Хабаровск недавно. Старый большевик, политработник, до назначения в ОДВА он заведовал одним из отделов в ЦК Компартии Украины. Внешне совсем не военный, спокойный, неспешный в решениях, но обстоятельный в суждениях, он был похож на главного политического советника Бородина и сразу расположил к себе Василия Константиновича.

– Хочу съездить к краснофлотцам. Составите компанию, Николай Ефимович?

– Конечно! Я как раз сам туда собирался: что там с матросом приключилось?

Они приехали в затон.

Блюхер примечающим взглядом определил: территория городка в отличном состоянии – дорожки подметены и присыпаны желтым песком, стволы деревьев побелены, обочины выложены уголками-кирпичиками и тоже сверкают белизной. Свежевыкрашенные ультрамарином ворота; окна казарм вымыты до прозрачности «чертова глаза»… И корабли внизу, у причалов и на рейде, – любо-дорого смотреть.

Но то, что увидели они в палате лазарета, потрясло. На койке лежал не человек – мумия; обтянутый желтой восковой кожей череп с редкими серыми пучками волос на темени, с провалившимися глазницами, впадиной стариковского рта. Руки вдоль туловища – как очищенные от коры прутья. Неестественно выпрямленные пальцы с расплющенными суставами…

– Почти все время без сознания, истощен до предела – двадцать пять килограммов, а прежде весил восемьдесят. Подозрение на повреждение внутренних органов. – Военврач приподнял одеяло над ногами. – Видите, как изувечены ступни? Обожжены до обугливания…

– Разучился есть по-человечески, – добавила дежурившая в палате медсестра. – Даже ложку не может держать, бедненький.

– Проводим искусственное питание, – пояснил врач.

– Родители у него есть? – повернулся к Озолину Доненко.

– Мать. В Чите.

– Вызовите ее. А лучше командируйте за ней кого-нибудь из командиров. Сегодня же и пошлите.

– Будет исполнено.

Когда притворили дверь палаты, Николай Ефимович с гневом проговорил:

– Изуверы!.. Краснофлотцы знают о случившемся?

– Слух идет. Но я и комиссар флотилии хотели…

– Пусть узнают. Пусть увидят! Запугать они нас хотели?.. Нас не запугаешь!

– В происшедшем – и ваша вина, комфлота, – жестко сказал Блюхер. – Почему матрос заснул на вахте? Почему не была дана тревога «Человек за бортом!» – так, кажется, у вас на флоте полагается?

Озолин вскинул голову. Но промолчал. «Самолюбив!..»

– Покажите, как вы тут живете. Поглядим, Василий Константинович? – спросил Доненко.

Блюхер молча кивнул. Боль – давно уже он забыл о ней – стискивала сердце.

Они пошли из казармы в казарму, в классы, кабинеты, на камбузы. В сопровождении свиты спустились вниз, к Амуру.

– Какие корабли хотите посмотреть? На базе в данный момент мониторы «Свердлов», «Красный Восток». «Ленин» несет вахту под Благовещенском. Готовится к походу монитор «Сунь Ятсен».

– «Сунь Ятсен», – выбрал Василий Константинович.

Вспомнил, как взбежал президент на борт крейсера – сухой, в полувоенном френче, белые манжеты, белый подворотничок; как осматривал пушки и пулеметы, постукивая по броне стеком… Нет великого человека. Погублено предателями дело его жизни. Они надругались над его заветами… А вот здесь – живо его имя! Имя на броне, которая принимает пули с того, его берега…

– Прошу, товарищ командарм. Прошу, товарищ член Военного совета. Осторожней, трап крутой!

В голосе Озолина Блюхер уловил обиду за недавний разнос – и привычную снисходительность моряков к сухопутным: у нас-де все не так, все труднее.

Сдерживая боль, быстро, едва держась за поручень, он поднялся на палубу. Молодой командир вытянулся, отдал рапорт. На палубе – ни соринки, ни пятнышка. Матросы в отутюженных выстиранных робах. Замерли. Едят глазами начальство.

Но когда шел по палубе, из трюма, прямо под ноги вынырнула распатланная светловолосая чумазая физиономия.

– Куда? – раздосадованно рявкнул командующий флотилией.

На физиономии округлились в испуге глаза. Матрос уже готов был юркнуть назад.

– Поднимитесь, – приказал Блюхер. – Кто такой?

– Машинист, – ответил за матроса командир монитора. – Внизу, у машин, жарко. Решил подышать.

– «Дух»? – кивнул Василий Константинович, показывая свою осведомленность. – Как зовут?

– Арефьев. Алексей.

– Какого года службы?

– Первый кончаю, товарищ командир.

– Нравится?

– Спервоначалу того… Тяжковато было… А зараз – очень нравится!

– Комсомолец? – спросил Доненко.

– Как раз готовлюсь… Околоячейковый актив.

– Наш корабельный поэт и моркор, товарищ член Военного совета, – вставил командир корабля. – Рекомендован корреспондентом от всей флотилии в газету «Тревога».

– Какое образование? Сколько классов?

– Уже в шестой перешел.

– Кончишь срочную службу, домой вернешься? Или на сверхсрочную останешься?

– Далече заглядывать… Может, и останусь…

Блюхер прикинул:

– Пока дослужишь, полную школу окончишь. – Повернулся к Озолину: – Получен приказ РВС откомандировать лучших краснофлотцев в командирское военное училище в Кронштадт. Подберите кандидатов.

– Будет исполнено, товарищ командующий армией!

Василий Константинович снова обратился к военмору:

– Хочешь стать красным командиром?

Алексей залился краской. Но неожиданно в его лице появилось выражение бесшабашной отваги.

– А вы и есть командующий армией? Самый настоящий товарищ Блюхер?

– Вроде бы он самый.

– А мой батя с вами воевал!

– Как фамилия, ты сказал?

– Да не… Он простым бойцом был, куда вам всех знать… Его фамилия, как моя, – Арефьев. Гаврила Иваныч.

– Арефьев… Гаврила Иваныч… – сосредоточился командарм. – Да помню же! Сухой такой, невысокого роста… Вот тут у него – пулевой шрам, – он ткнул себя в щеку. – И на руке, на левой, то ли безымянный… то ли на среднем пальце нет одной фаланги.

– То-очно!.. – выдохнул, вытаращив глаза, Алексей. – Мой батя…

– Знаменитый мастер по дереву был, – сказал Блюхер, обращаясь уже к сопровождающим. – Такие блиндажи рубил, что и под землей избяным духом пахли… Всю гражданскую с ним шли. И по Сибири, и на Врангеля дорогу моим бойцам прокладывал Гаврила Иваныч почти что по горло в вонючей ледяной купели… – Снова посмотрел на молодого моряка. Отеплел лицом. Наклонил голову. – Геройски погиб твой отец. Почти в самом последнем бою гражданской войны.

– Да как же погиб? – изумился Алексей. – Живой-здоровый, хоть и хромой! Зараз дома́ в Ладышах рубит! Мне с братеней грамоты почетные показывал, вами награжденные, товарищ Блюхер!

Теперь настал черед изумиться командарму:

– Живой? Да мы ж его посмертно орденом Красного Знамени наградили! А ну-ка давай его адрес!

Вынул блокнот, записал.

– Название какое славное – «Ладыши»… – убрал блокнот в планшет. – Гордись, краснофлотец! Ты – сын красноармейца, настоящего героя гражданской, войны. – Протянул руку. Крепко пожал черную от мазута лапу «духа». – Вот какие встречи случаются, товарищи… Ну, показывайте, что тут у вас еще замечательного? – повернулся он посветлевшим лицом к Озолину.

Поздним вечером того же дня Василий Константинович зашел в кабинет Доненко.

– Разрешите на огонек, Николай Ефимович?.. Все не идет у меня из головы этот замученный парень…

Он достал из пачки последнюю папиросу, размял. Глубоко затянулся.

– Зачем все же чжансюэляновцы переправили Жукова на наш берег? Могли расправиться с ним без огласки… Вы считаете, хотят запугать?

– А вы как думаете?

– Без умысла они бы его не вернули, уж я-то их повадки хорошо знаю. Да, или запугать, или спровоцировать. А скорей и то и другое. Хотят, чтобы у нас сдали нервы.

– Выстрелы из засад, мины на Амуре, теперь вот такое измывательство – тут действительно никаких нервов не хватит, – сказал Доненко. – Что Москва?

– Я говорил с Климентом Ефремовичем. Велено сохранять выдержку. Но и готовиться к худшему. Вот, комиссар, я тут набросал приказ по армии. Поглядите.

Николай Ефимович достал из очечника очки в круглой тонкой оправе, водрузил на нос. Начал читать, проверяя на слух:

– «…Все эти враждебные действия противной стороны нельзя рассматривать иначе как сознательную провокацию. По-видимому, они замышляют нечто большее, чем творимое на КВЖД и налеты на границы. Ставя об этом в известность войска армии, я призываю всех к величайшей бдительности. Еще раз заявляю, что наше правительство и в данном конфликте придерживается неизменной политики мира и принимает все зависящие от него меры к разрешению его мирным путем…» Правильно. – Доненко поправил очки. – «На провокацию необходимо отвечать нашей выдержкой и спокойствием, допуская впредь, как и раньше, применение оружия исключительно только в целях самообороны от налетчиков…» – Перевел дыхание. – Политически – правильно. А все ж на душе скребет: сколько можно терпеть?..