Текст книги "Обелиск на меридиане"

Автор книги: Владимир Понизовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 28 страниц)

Глава четвертая

«Дорогой брат Федор!

Отвечаю на твое письмо, что жив-здоров и тебе такого желаю.

Служба моя тоже идет хорошо, даже сказать – не идет, а бурлит, как вода от винта нашего монитора. Петух не прокукарекал, а мы уже на ногах, потому что такая обстановка, не до долгих снов. Новое и опасное по всей границе, вверх и вниз по Амуру, каждый день, да ты сам газеты читаешь, кумекаешь… А главная важная новость: собирается Особая Дальневосточная армия, и наша флотилия войдет в нее, а командармом ее поставлен герой войны, четырежды краснознаменец Василий Константинович Блюхер, с которым воевал наш батя, помнишь его Почетные грамоты, подписанные самим Блюхером? Жалко, что ты служишь далеко отсюда и не вошел в нашу Дальневосточную армию.

Было у нас учение вместе с пехотой и городскими комсомольцами, вроде как десант. К нам на борт прибыли «красные косынки» – дружинницы РОКК. Они мыли, чистили каюты, будто готовили под госпиталь. Одна из «красных косынок» по имени Вера. А нынче ходил в увольнение в наш клуб и снова увидел ее, а она меня. Вера была красивей всех. Я даже танцевал с ней модный танец фокстрот, хотя не умею, все ноги ей отдавил, но она смеялась и улыбалась дружелюбно. Вот такие дела. Ты не подумай чего. Хотя я думаю. И снова почему-то в голове стихи вертятся, только не о флотской нашей службе.

Из дому давно писем не получал. Жена Нюта пишет совсем редко и скучно. Батя все болеет и бедует. Отписал, что в Ладышах собирается колхоз, он туда записался почти что первым. А тесть упирается, не хочет записываться. Я Нюте и тестю отпишу, чтобы не позорили мужа и зятя, красного моряка, когда такая острая международная обстановка. Жена краснофлотца в такой момент должна быть передовым организмом, как здешние «красные косынки», а не отстаиваться в стороне от социалистического фарватера, как ржавый баркас в тине затона.

Ну, пока. Надо спать, а то завтра «архангел» поднимет чуть свет. Настроение такое: ежели вынудят враги, наступим империалистическому псу на лапу, протянутую к нашему берегу!

Кланяюсь тебе, твой брат-краснофлотец Алексей.

Да, ты любопытствуешь, что такое монитор. Наш «Сунь Ятсен» – это бывшая канонерская лодка «Шквал». У нас восемь пушек. А «монитор» это так теперь называют.

А рыбы в Амуре сто разных видов. Лови и шамай от пуза.

На том кончаю».

Глава пятая

Он вывел на листе первую строку:

«Приказ по Особой Дальневосточной армии».

Под ней проставил: «№ 1». Написал, понимая, что этот листок станет первой страницей книги, к которой не раз, наверное, будут обращаться историки:

«§ 1. Приказом Реввоенсовета СССР от 6.08 с. г. все вооруженные силы, расположенные на территории Дальнего Востока, объединяются в Особую Дальневосточную армию.

§ 2. Командующим армией назначен я…»

Снова подумал: осилю?.. Должен осилить!

«§ 3. Настоящим объявляю, что с сего числа я вступил в командование армией».

И крупно подписал: «Блюхер».

В отличие от последующих приказов этот не будет секретным, завтра его опубликуют в местных газетах. Пусть все узнают, что отныне ОДВА существует и штаб ее – в Хабаровске.

Василий Константинович полюбил Хабаровск. С тех дней, когда всеми помыслами рвался к нему – с Волочаевки. Бывая потом проездами, транзитным пассажиром, видел, как быстро меняется облик города. «Три горы, две дыры, тысяча портфелей» – так насмешливо величали его прежде. Да еще: «Сколько углов – столько кабаков». Город раскинулся по трем параллельным, протянувшимся вдоль берега Амура холмам, меж которыми лежали «дыры» – овраги Чердымовка и Плюснинка. Презрительными «портфелями» был определен его чиновничий при генерал-губернаторе Гондатти характер… Уже почти ничего, кроме холмов и ложбин, не оставалось от того старого Хабаровска. Разве что здания бывшей торговой фирмы «Кунст и Альберс», банка Плюснина, кафешантана «Чашка чаю», превращенные в универсальный магазин, почтамт, библиотеку… Триумфальную арку в честь посещения города цесаревичем Николаем снесли, зато вместо сгоревшего в войну деревянного вокзала построили новый, каменный. Вещает своя радиостанция имени Фрунзе, открылась автобусная линия – первый автобус прислали в подарок комсомольцы Москвы. Бывшая Протодиаконовская улица носит имя Фрунзе, Муравьева-Амурского – имя Маркса, а по оврагам – «дырам», сметая хибарки, прокладываются бульвары – Амурский, Уссурийский… Еще тогда, в первое свое житье в Хабаровске, Василий Константинович любил подниматься на холм над рекой или спускаться к самому урезу. Если было ясно, горизонт отодвигался на десятки и десятки верст. А когда громоздились тучи, то казалось, что за Амуром встают синие горы. Солнце садилось за рекой по правую руку, в той стороне, откуда набегали коричневые воды. Слева – Китай. Отсюда до него верст шестьдесят…

Изменился Хабаровск. Теперь преобразится и того более. На улицах его появилось много военных. Скачут всадники. Пылят легковые машины и грузовики. На товарной станции разгружаются эшелоны…

Командиры корпусов, начальники управлений являются к командарму с докладами. Сегодня Блюхер принял командующего Дальневосточной флотилией Озолина.

Краснофлотцы и пограничники первыми принимают на себя удары с того берега, вместе с подразделениями пехотинцев и кавалеристов отражают все учащающиеся нападения белогвардейцев и «китвоенщины» – этот термин уже вошел в обиход. На одном из участков два батальона противника форсировали реку, атаковали нашу заставу. Пограничники продержались до подхода кавполка. Белогвардейцы и белокитайцы оставили на поле боя около двухсот убитых. На другом участке был захвачен советский остров. Чтобы освободить его, пришлось организовывать десантную операцию. В районе села Полтавского целый полк регулярной китайской армии углубился на советскую территорию на несколько километров. Тут уже не провокацией попахивает, а настоящими боевыми действиями. Мы не желаем обострять обстановку. Но сколько, можно терпеть? Только за последние три месяца – восемьдесят нападений, десятки убитых и раненых красноармейцев и мирных жителей, восемнадцать разоренных сел и деревень…

И вот теперь Озолин докладывал:

– Мы получили сведения, что белогвардейская банда сосредоточилась у селения Полынь и маслозавода. Для захвата ее я направил на мониторе «Свердлов» десант в составе батальона Волочаевского полка, а также бронекатер «Пика» и катер погранотряда. При штурме завода бандитами было оказано упорное сопротивление. При поддержке артиллерии монитора десант занял завод. Часть банды была захвачена, остальные скрылись в густых зарослях кустарника, что затруднило преследование. Противник потерял убитыми шестерых. Наши потери – двое убитых и двое раненых.

Блюхер слушал, испытывая неудовольствие. Хотя доклад командующего флотилией лаконичен, но в тоне звучит чуть ли не реляция о победе. А ведь не новичок: прошел гражданскую, был комиссаром и Западно-Двинской, и Азовской военных флотилий, комиссаром обороны Кавказского побережья и даже комиссаром штаба Черноморского флота «Академик». За бои против Врангеля награжден Красным Знаменем… Отчего же столь незначительную и, прямо скажем, без успеха проведенную операцию выставляет как победу? Хочет пустить пыль в глаза? Или размягчел за последние годы работы в штабах, в Москве?..

– В связи с обстрелом наших пограничных дозоров у Черняево, а также сообщением, что в районе селения появилась белобанда, я решил произвести операцию по ее захвату, – прежним тоном продолжал Озолин. – Направил монитор «Красный Восток» с десантной ротой Карельского стрелкового полка и оперативной группой погранотряда. Банда отошла. Схвачен один белогвардеец.

– Вы удовлетворены результатами проведенных операций, Яков Иванович? – спросил Блюхер.

– Как понимать вопрос, товарищ командарм? – уловил что-то в его голосе Озолин, самолюбиво вскинул голову. – Белобандитов на нашу территорию мы не пропустили, границу защитили.

Блюхер с трудом сдержал себя. Промолчал. Хотя подумал: «Из пушек – по воробьям…» Но дело даже не в этом: нет ощущения решительной победы в каждой из баталий. Те наскочили, эти отбили, те отошли – и снова наскочили. А ответные удары должны быть сокрушительными, чтобы неповадно было соваться!.. Вот какие удары должна отныне наносить его армия!.. Но для этого предстоит сделать многое.

– Хорошо, Яков Иванович, – миролюбиво сказал он, отрываясь от своих мыслей. – Будем держать войска в полной боеготовности – и будем учиться. Учиться – вот первостепенная и наиважнейшая наша с вами забота.

Да, не к одному лишь объединению разбросанных по территории Дальнего Востока частей должна свестись роль командующего. И в первую очередь от него, Блюхера, зависит, насколько качественно новым станет это образование – Особая армия. В будущем – и не столь отдаленном – он видит свою армию механизированной и моторизованной, оснащенной автоматическим оружием. В его помыслах – создание образцовой армии, лучшей в РККА. Но первая задача – быть готовым к тому, чтобы отбить становящееся с каждым днем все более реальным нападение врага. Как там у Клаузевица? «Война – область недостоверного; три четверти того, на чем строится действие на войне, лежит в тумане неизвестности». Нет, он решительно не согласен с прусским военным теоретиком. Сам он всегда стремился не допустить неизвестности и на треть. В его расчетах нет знаков, обозначающих «неизвестность». Он хорошо знает армию потенциального противника – не напрасны были три его китайских года, но не будет делать скидок на ее слабость: по численности «китвоенщина» вкупе с белогвардейщиной превосходит Особую Дальневосточную в несколько раз.

В его голове уже вызревал стратегический план. На тот случай, коль придется ввести свою армию в бой.

Но перед тем как вместе со штабом и командирами корпусов и дивизий приступить к разработке этого плана, Василий Константинович обратился к тем, кому, коль наступит час, предстояло этот план осуществлять.

В приказе по ОДВА он написал:

«Среди бойцов и командиров частей армии немало тех, кто участвовал вместе со мной в жесточайших и победоносных боях против царского адмирала Колчака и империалистических интервентов. Посылая им боевой привет, призываю к передаче молодым бойцам лучших боевых традиций, беззаветной преданности делу рабочего класса и непоколебимой стойкости».

Глава шестая

Дамы были в вечерних декольтированных туалетах: собольи боа, бриллианты; мужчины одеты строго по этикету: смокинги, галстуки-бабочки, лакированные туфли; военные в мундирах, при орденах и шпагах. В воздухе плыл настой сигарного дыма, аромата острых кушаний, бразильского кофе, перемешанный с благоуханием цветов – букеты в серебряных вазах украшали столы с яствами в посуде драгоценного гуандунского и соперничавшего с ним кузнецовского фарфора. Джаз-оркестр усердствовал, исполняя наимоднейший фокстрот «Малютка Нелли, хау ду ю ду?..», и на подсвеченном круге в красно-фиолетовом переливающемся сумраке посредине зала колыхались пары.

Ольга сникла, ссутулилась за столиком. Лицо ее приобрело отчужденное выражение.

– Кажется, я первый раз в жизни в таком шикарном ресторане… – Она сердито показала на вилки, ложки, ножи, разложенные на крахмальной скатерти вокруг тарелок. – Не знаю, какие брать… Такая я провинциалка.

– Куда проще: бери по очереди крайние слева и справа – не ошибешься, – беспечно, тоном завсегдатая, посоветовал Антон. – Привыкай, возлюбленная процветающего коммерсанта!

Она хмыкнула. Ужаснулась:

– В какую копеечку влетит тебе такое пиршество?

– Сегодня ведь твой день.

– Не забыл? – потеплели ее глаза. – Да, не восемнадцать… И не двадцать пять…

– Зато вместе! – Он нагнулся к ней, поцеловал. Тихо спросил: – Когда мы праздновали твой день рождения вместе?

Она вздохнула. Уже без робости оглядела зал.

– За тем столиком, справа от оркестра, – японский генконсул Амо. Он здесь дуайен дипкорпуса и вообще персона номер один; рядом с ним, в мундире, – начальник военной миссии полковник Такахаси, тоже очень важная фигура. Слева от них, с дамой в изумрудах, – американский генконсул Коллвен…

Официант подал карту.

– Закажем по высшему классу. Суп из плавников акул?.. Не возражаешь? Нет, пожалуй, вкусней черепаший. Затем рисовые лепешки и утиные языки. Сами языки проглотим. Раки в чесноке, с сахаром… Рыбьи жареные мозги. И, конечно же, шампанское.

– Мираж… Будто нет за этими стенами отчаяния и грязи… Ты даже представить не можешь, как живет большинство эмигрантов. Особенно беженки.

– Я-то нагляделся.

– Нет, не можешь!

– Это заведение – как трехслойный пирог. Здесь, наверху, ресторан для местного «света». Ниже два этажа номеров. А внизу и в полуподвале – каморки с красным фонарем, ночной приют для малопочтенных клиентов. Вход с задворков.

– А знаешь ли ты, что тех нижних клиентов обслуживают мужья, чьи жены зарабатывают под красным фонарем? Жена – в кабинете, а муж – официантом или коридорным… Мне рассказывали сослуживицы. Они-то считают себя в лазарете как в раю, хотя жалованья едва хватает на щи и кашу в беженской столовке. Но мало кому удалось устроиться… Читал в здешних газетах? «Молодая красивая женщина согласна наняться в услуги к одинокому мужчине»… – Ольга передернула плечами.

– Сами выбрали. Судьба не прощает отступничества. Даже если пируют вот так, – Антон кивнул в сторону большого стола, за которым восседали Спиридон Меркулов и его компания. – Заглянуть в их души – такая же опустошенность, как у официантов в нижних номерах… Париж – цветочки. Я повидал за эти две недели…

– Ты ничего не рассказал о своей поездке. – Она захотела перевести разговор на другое, хотя и это «другое» было неотрывно привязано к происходившему здесь.

– Любопытная поездка. Тяжелая. Но удачная. Могу рассказать.

В минувшие недели Антону удалось наконец добраться и до Хорвата, и до Дитерихса.

С Хорватом он познакомился через его жену, Камилу Альбертовну. Родом из семейства известных художников Бенуа, супруга генерала сама рисовала и считала себя знатоком искусств, коллекционировала произведения китайского народного творчества. Через Костырева-Карачинского Путко передал ей проспект уникальных поделок, какие могла предложить фирма «Лотос». Камила Альбертовна выбрала резьбу по слоновой кости. Иван Чинаров прислал изделия из Шанхая, а на дом генеральше принес их сам Антон.

Дмитрий Леонидович Хорват полностью соответствовал характеристике, данной ему в управлении Тимофеем: вальяжный сановник, похожий на старого беззубого льва – украшение зоопарка, уже не страшное и для мальцов. Бывший глава дальневосточной эмиграции в новой своей почетной должности «блюстителя казны» утратил реальную власть. Он мог пригодиться Антону только как дополнительный источник информации или рекомендатель. Как раз он-то, узнав о близком знакомстве подполковника с Деникиным, посодействовал встрече Путко с генералом Дитерихсом – иными путями пробиться к «местному Кутепову» было бы не просто.

Генерал Дитерихс принял вновь прибывшего в своем штабе. Помещение действительно походило на штаб, а не на временно приспособленную квартиру: строгая обстановка, ничего лишнего, адъютанты у телефонов, четкий звук быстрых шагов, короткие, в повелительном наклонении, фразы. Сам генерал – сухой, поджарый, новое в его облике – монокль, мертво отсвечивающий в правой глазнице, – прочел письмо Деникина и отверг:

– Глубоко уважаю Антона Ивановича как выдающегося воителя России и бывшего моего командира, однако решительно не приемлю нововременных рассуждений о недопустимости пролития русской крови за нерусское дело. От сих рассуждений попахивает кабинетной молью, да-с! Стоял и стоять буду: поначалу искоренение большевизма, а уже затем – заботы о формах переустройства России, да-с! – Монокль генерала перевернуто отражал кабинет и уменьшенную до малости, тоже вверх ногами, фигуру посетителя. От генерала исходил удушающий запах табака. – Относительно вас, подполковник: считайте себя призванным в строй. Назначение получите в ближайшее время. Оставьте точные координаты местопребывания.

Ничего себе, оборот!.. Не хватало еще, чтобы белогвардейский вождь вовлек в подготовку замышленных бандитских акций!.. Путко начал обдумывать различные варианты, как уйти из-под столь энергичной опеки.

Спустя день адъютант Дитерихса вызвал его в штаб.

– Мне доложили, что вы – артиллерист. Приднепровье, Крым. Так? – спросил генерал.

– Так точно, – подтвердил Путко, подумав: «Смотря с какой стороны».

– С учетом вашей коммэрческой деятельности… – генерал вложил максимум презрения в слово «коммэрческой», – считаю целесообразным временно использовать вас на инспекционной работе. Первое поручение: выезжайте на станцию Маньчжурия. Проверьте в подразделениях генерала Шильникова, а также в отряде Градова в районе Чжалайнора состояние артиллерии, боезапас, боеготовность. Даю десять дней.

Антон запросил Центр. Получил согласие на поездку. Оставил контору «Лотоса» на Костырева-Карачинского.

Вот когда представилась ему возможность познакомиться с западным, самым длинным и своеобразным участком КВЖД. По делам фирмы, зачастую связанным и с заданиями Старика, он уже ездил по южной ветви дороги в Мукден. Примерно на полпути от Харбина, в Чанчуне, ему каждый раз предстояло пройти полицейский досмотр, будто при пересечении границы двух государств, и там же пересесть из вагона широкой колеи линии КВЖД на узкую – линии ЮМЖД. Перейдя с одного края перрона на другой, пассажир сразу словно бы попадал в Японию: Южно-Маньчжурская железная дорога полностью находилась под управлением островной империи, полоса отчуждения ее была включена в зону Квантунского генерал-губернаторства. Поезда тоже были японские. В вагонах – выложенные кафелем полы. Коммерсант-европеец должен брать не сидячее место, а спальную полку. К постельному белью положены и шлепанцы, и накрахмаленное кимоно. Японцы-проводники подают в пиалах рыбу с рисом, чай, миндальную воду. Надписи – лишь по-японски и по-английски.

Сам Мукден по первому впечатлению тоже походил на японский город: станция расположена на территории имперской концессии; на привокзальной площади – «Ямато-отель»; в виллах вдоль асфальтированных улиц живут японские офицеры, чиновники и коммерсанты. В многочисленных ресторанчиках – и в тех обслуживают девушки в кимоно и на деревянных гэта, даже пиво доставлено с островов. Если кого еще и увидишь в этих заведениях, так европейцев, чаще всего англичан, дующих виски с содовой. Но рядом с чужеземным Мукденом – комнатой прислуги в богатой квартире – примостился собственно китайский город, ничем не отличный от харбинского Фудзядана: ни одной прямой улочки, все извилисты – чтобы заплутались злые духи; все крыши строений – с приподнятыми по краям углами и прогнутыми кровлями, чтобы злые духи не могли проникнуть в дома; на карнизах, во дворах перед воротами – фигурки оскаленных зверей, чтобы отпугнуть злых духов; даже полотнища с иероглифами, свешивающиеся с перекинутых поперек улиц, с одного дома на другой, прутьев, – тоже для того чтобы помешать их бесчинству. И это – нынешний, двадцатого столетия, Китай, чей народ уже за две тысячи лет до европейцев и тех же японцев изобрел порох, первым на земле сконструировал компас, нашел способ выделывать бумагу и фарфор, открыл процесс книгопечатания!.. Великая, самобытная цивилизация – и безропотная вера в духов, покорное подчинение призрачной силе… Неужто народ уверовал, что терзающие его духи – бесплотны и незримы, а не воплощены, как на каждом шагу в том же Мукдене, в реальное обличье колонизаторов, оккупантов и собственных жестоких правителей?.. Именно в таком облике предстала перед Антоном столица Северной Маньчжурии, резиденция Чжан Сюэляна.

Теперь же путь его лежал из Харбина на северо-запад, через города Цицикар, Бухэду, Хайлар – и до самой советской границы, через все три провинции, собственно и составлявшие Северную Маньчжурию.

Сразу за Харбином, едва поезд пересек мост над Сунгари, взору открылась бескрайняя равнина. «Десять миллионов десятин! – вспомнил Антон фантастическую цифру, названную тем инженером-строителем в московской коммунальной квартире. – Выходит: миллион квадратных километров. Действительно, две Франции. Ничего себе!..» Равнина слева и справа от насыпи и до горизонта была возделана. Не поверишь, что всего три десятка лет назад лишь редкие кочевники бороздили ее просторы – теперь куда ни глянь на рассеченной межами плодоносной земле копошились согбенные фигурки под соломенными шляпами; черные косматые буйволы с грозными рогами покорно волочили сохи и бороны, высвобождая ноги из жидкой грязи. На станциях жители, в большинстве одетые в синие куртки и синие же штаны с завязками на щиколотках, торговали пампушками, оранжевыми курицами, сваренными в красном перце, кукурузой и рисом, предпочитая получать за снедь не деньги, а «натуру», какие-нибудь обиходные вещи; к даянам же, пиастрам и прочим ходившим в Мукдене и Харбине банкнотам относились с недоверием, охотнее принимая чохи – старые желтомедные монеты с квадратными отверстиями, нанизанные на шнурки по сто и даже по тысяче штук. Но, как и в Харбине, в уплату шли и японские иены. Паровозы же и вагоны – все русской постройки, с клеймами Харьковского, Брянского, Коломенского заводов.

По беглому взгляду, войск – белокитайских и белогвардейских – вблизи Харбина немного, только охранные отряды на станциях и полустанках. Однако чем ближе к границе, тем гарнизоны становились многочисленнее, и в толпах на станциях чаще попадались военные мундиры, на запасных путях стояли эшелоны, паровозы под парами, как головы огнедышащих драконов. «Головы» – на запад, в сторону границы.

На третьи сутки пути потянулись безжизненные солончаковые степи – предвестники монгольской пустыни, впереди обозначились и с каждым часом начали вырастать отроги Большого Хингана. Поезд перебирал пролеты узких – только колея над оврагами и руслами рек – мостов, совершенно не огороженных, из вагонного окна казалось, что состав безо всякого пути перемахивает через препятствия. Потом надвинулись горбатые, поросшие кедрачом сопки, а в узких долинах-«еланях» меж ними – поля красных опиумных маков, будто овраги залиты озерами крови. Один за другим потянулись тоннели, продымившие вагоны гарью, и наконец открылась знаменитая «Бочаровская петля», о которой с таким восторгам рассказывал Виталий Викентьевич Корзунов. Действительно, поезд, будто ввинчиваясь, начал взбираться в гору, и скоро внизу, в ложбине, почти параллельно ему стал виден путь, который он только что одолел. Дорога заворачивалась, делая петлю, ныряя под насыпь почти в том самом месте, из какого поезд несколько минут назад вышел, а сам состав изогнулся дугой; из вагонов, расположенных посредине, были видны и тяжко отдувающийся паровоз, и хвост состава, едва ли не смыкающиеся в кольцо. Но вот паровоз исчез в черном жерле тоннеля, и гора стала торопливо пожирать вагон за вагоном…

И сразу за пробуравленным хребтом Путко увидел по склонам холмов свежеотрытые окопы; на высотках без труда обнаружил артиллерийские позиции.

Поселок при станции Чжалайнор и особенно город Маньчжурия, расположенный в нескольких километрах от пограничной реки Аргунь, уже сплошь являли собой военный лагерь. На станции находился полевой штаб чжансюэляновских войск. Тут же, в вокзале, в недавнем помещении советско-китайской таможни, разместилась белогвардейская комендатура. На фуражках офицеров – трехцветные ленты, на рукавах – оранжевые ромбы.

Он направился к комендатуре.

– Разрешите? – к их столику подошел Мульча. Он держал за локоть офицера, слегка покачивающегося, с иссиня-бледным испитым лицом. – Не помешаем?

Штаб-ротмистр изысканно поклонился:

– Разрешите представить: капитан Богословский. Мой друг. Жаждал познакомиться с вами, подполковник. И вашей… хм… избранницей.

Капитан бесцеремонно плюхнулся на стул за их столиком:

– Хин се-се! Покорно благодарим… Богословский… Эдуард. М-мадам?.. – Антону показалось, что он не так пьян, каким представляется. – Искренне р-рад… Считаю за честь… Хин се-се… Мы раньше не встречались, подполковник? Ваше лицо дьявольски знакомо. Впрочем, столько лиц… Выпьем за знакомство.

Неверной рукой он наполнил рюмки:

– Будем!..

– Разрешите, я вас оставлю. – Мульча ладонью прижал плечо своего приятеля, как бы плотнее усаживая его. – Меня ждут там, – он кивнул на меркуловский стол.

Богословский со звоном уронил пустую рюмку. В упор воззрился на Ольгу:

– Б-бежать? Но куда же? На время – не стоит труда, а вечно бежать невозможно?.. Т-так?.. Птичка, выпавшая из родного гнезда?.. Цып… цып… цып… – Вел он себя нагло. Антон с трудом сдерживал себя. – Э-эх, все мы выпали!.. – тряхнул головой капитан, редкие пряди сползли на его посиневший влажный лоб. – Э-эх, гусар удалой, ты люби свой полк родной я для славы его не жалей ничего!.. – Оборвал речитатив, повернулся к Путко: – Помнишь, подполковник, у Зинки Гиппиус: «…Но только в час расплаты не будем слишком шумными… Не надо к мести зовов и кликов ликования: веревку уготовав, повесим их в молчании…» – Он потянулся за бутылкой. Плеснул. Острый кадык его судорожно задергался, будто это его шею перехватила петля. Оторвался от бокала. Глаза его были красны и мутны. Снова уставился на женщину. – Н-нет… Мы большевиков не на фонари!.. Щипчиками. По кусочку… Отщипнем ушки… Откусим пальчики… А ты, птичка, хороша… Залетная красивая птичка!

Ольга оцепенела.

Антон встал:

– Мне пора проводить свою даму.

Он помог подняться Ольге, задвинул ее стул.

– З-за такие роскошные плечи… перышки… Полмира… Всех!.. Хин се-се!..

Богословский был уже совершенно пьян.

– Какая скотина! Мразь! – Ольгу и на улице еще била дрожь. – Как он расписывал!.. Садист! Как смотрел на меня!..

– Богословский – бывший колчаковец, потом служил у Семенова в контрразведке, в бронепоезде-застенке «Мститель». Меня в Москве предупреждали о нем… А теперь, как видишь, повышал квалификацию у генералиссимуса… Это там он подучился – щипчиками.

– Страшно!..

– Сейчас он – офицером для особых поручений при Дитерихсе. И конечно, на пару с Мульчой – в их контрразведке. Такой мерзости тут – пруд пруди.

– Я боюсь…

– Ничего, ничего, родная! – Он обнял жену, крепка прижал ее к себе.