Текст книги "Обелиск на меридиане"

Автор книги: Владимир Понизовский

Глава шестнадцатая

Лапин докладывал командарму:

– Чжан Сюэлян снова накапливает войска на Сунгарийском направлении. На этот раз, – в Фугдине. В городе и укрепрайоне размещаются седьмая и девятая гиринские пехотные бригады, сосредоточивается кавалерия, прибывают специальные и технические части, отряды белогвардейцев, дружины полиции. Из Харбина и Мукдена поступает вооружение, боеприпасы, продовольствие. В Фугдине же сосредоточены остатки Сунгарийской флотилии. Срочно ремонтируется и довооружается флагманский крейсер «Кианг-Хенг», переоборудуются пароходы.

Да, разгром агрессивной группировки под Лахасусу не образумил белокитайцев… Высокопоставленные деятели Нанкина и Мукдена продолжают заявлять о превосходстве их армии над РККА. Чан Кайши и Чжан Сюэлян обсуждают планы нападения на Хабаровск и Владивосток, а борзописцы восхваляют «победы доблестных войск» и провокации на границе. Кроме Сунгарийского направления приготовления к нападению на советские рубежи завершаются на западном участке, в Забайкалье, в районе станции Маньчжурия, и на восточном – в Приморье, у станции Пограничной. Чжансюэляновцы и белогвардейцы бесчинствуют на захваченной ими КВЖД. Правители Китая демонстративно игнорируют все призывы к благоразумию со стороны советского правительства. Что это, как не провоцирование большой войны?.. Чан и Чжан не осмелились бы так себя вести, если бы не стояли за их спинами японцы и англичане. Вот кто науськивает их, вот кто подталкивает…

– Что представляет собой Фугдинский укрепрайон?

– Мощная, хорошо оборудованная крепость. Три линии заграждений. Центр города, прикрытый валом, является четвертой линией обороны.

– Пути подхода?

– По суше ограничены.

– А вы что скажете, Яков Иванович? Какова обстановка с флотской точки зрения?

Озолин, присутствовавший на докладе начальника штаба, понял, к чему ведет разговор командарм.

– На носу зима. По берегу Амура уже ледяные закрайки. То же самое и по Сунгари. Уровень воды падает с каждым днем.

– Сколько еще продержится, чтобы ваши броненосцы смогли пройти?

– Самое большее – две недели.

– В каком состоянии флотилия?

– Все корабли, за исключением монитора «Ленин» и канонерских лодок «Беднота» и «Красное Знамя», несущих дозорную службу, находятся на главной базе. Готовятся к зимней стоянке.

– Силы сопровождения? – Василий Константинович перевел взгляд на начальника штаба.

– Части Второй стрелковой дивизии – в местах постоянного расквартирования. Авиаотряд, кроме одного звена гидросамолетов, на базовом аэродроме.

– Что ж, как говорится: повторение – мать учения… Мы должны сорвать агрессивные замыслы противника. Приказываю прекратить консервацию кораблей. Подготовить флотилию и дивизию к походу.

Через несколько дней Блюхер отдал приказ: разгромить белокитайские гарнизоны вдоль Сунгари, от Лахасусу до Фугдина, разрушить укрепрайон. Удар должен быть ошеломляющим. Командующим операцией и всей группой войск на этот раз он назначил Озолина.

Озолин разбил флотилию на две маневренные группы. Ударной поставил задачу прорваться на рейд Фугдина, уничтожить военные корабли и саму базу Сунгарийской флотилии, второй группе – высадить десант и под прикрытием артогня мониторов захватить город. Ударной группой будет командовать он сам, десантной – командир стрелковой дивизии Онуфриев. Монитору «Ленин» выпала особая роль – следуя за ударной группой, вместе с ней выйти на рейд Лахасусу, высадить корабельный десант и обезопасить тыл флотилии, продвигающейся вверх но реке. Самолеты же обеспечат разведкой и бомбардировкой действия всех наступающих частей.

Приказ вступил в действие. И тут резко изменилась погода. Ударил мороз. При ясном небе подул штормовой, до восьми баллов, ветер. Начался резкий спад воды в Амуре и на Сунгари.

Командарм решил операцию не отменять. Последняя возможность использовать мощь флотилии. Скованного льдом Амура – вот чего ждет противник. Не дать ему выигрыша во времени! Провести операцию необходимо в более сжатые сроки: начать тридцатого октября, а второго ноября всем кораблям и войскам вернуться на исходные рубежи.

Одновременно Блюхер приказал штабу ОДВА приступить к формированию ударных групп войск в Забайкалье и Приморье.

Глава семнадцатая

Берзин внимательно смотрит на молодого мужчину, сидящего напротив его стола. Павел Иванович знает о нем все – насколько один человек может знать о другом. Больше, чем тот знает о себе… Нет, не факты биографии, не интимные подробности, взгляд со стороны позволяет беспристрастно оценивать его поступки, соизмерять качества его характера с тем делом, какое Павел Иванович собирается ему поручить.

Он обратил внимание на этого человека много лет назад – чуть ли не с момента его приезда в Москву. Имеет немалый опыт подпольной работы. Талантливый публицист. Превосходно разбирается в сложнейших хитросплетениях международной политики… Из него может получиться незаурядный ученый. Известный журналист. Даже выдающийся общественный деятель… Но чтобы стать разведчиком, этого еще недостаточно. Нужны специальные знания – они приобретаются учебой. Нужны особые навыки – их выверяют и закаляют только на практической работе: солдат становится настоящим солдатом в бою. Готов ли этот человек стать солдатом? Солдатом «невидимого фронта»?

Они встречаются в этом кабинете уже во второй раз. При первой встрече Берзин предложил ему перейти на работу в управление. Пусть он хорошенько все обдумает, взвесит «за» и «против». Потому что при ответе «да», придется ему изменить всю жизнь, все свои планы – предстоит работа за рубежом. Возможно, на много лет. Если же он ответит: «Нет», на нет и суда нет, каждый вправе принимать такое решение…

И вот теперь Берзин внимательно смотрит на мужчину:

– Решил?

– Да. Согласен.

Павел Иванович встает из-за стола, подходит к карте, смотрит на пестрые пятна, примыкающие к алой громаде Советской страны.

Гость внимательно наблюдает за ним. Они еще не говорили о том, куда ему предстоит ехать, если он примет предложение. Но он догадывается – в Германию. Ведь он немец. Родился в России, под Баку, мать у него русская, однако почти всю жизнь он прожил в Германии. Там стал революционером, коммунистом. Оттуда, из Гамбурга, Тельман направил его в Москву… Да, скорее всего, предстоит вернуться в Гамбург. Или в Берлин…

– Нам очень нужен человек, который следил бы за развитием событий вот здесь, – Берзин опускает ладонь на желтое пятно.

– В Китае? – удивленно восклицает мужчина.

– Сегодня наибольшая опасность угрожает Советскому Союзу отсюда. Сигнал тому – захват Китайско-Восточной железной дороги, бесконечные нападения на наши дальневосточные рубежи. Не исключено, что милитаристская Япония попытается открыто отторгнуть Маньчжурию и создать на Дальнем Востоке очаг агрессии и войны – не только против Китая, но и против нашей страны. Именно здесь, в Китае, завязан пестрый клубок заговоров и авантюр. Нам нужно постоянно следить, откуда и куда ведут вое нити этого клубка… Поэтому вы, Рихард, больше всего нужны здесь. – Берзин делает паузу. – Вы продолжите работу, которую выполнял там другой наш товарищ. На него обрушилась великая беда… Мы вынуждены отозвать его. Как можно скорей.

Рихард видит: при последних словах побледнело, буквально на глазах осунулось лицо Павла Ивановича. Думает: «Что случилось с тем товарищем? Что могло случиться такого уж страшного, коль он жив и может вернуться?..»

– Сегодня вы свободны, а завтра начинается ваша служба, – говорит начальник управления. – Времени на подготовку у вас очень мало. – Смотрит на мужчину. Устало улыбается: – С завтрашнего дня и начнем, товарищ… Давайте ваш пропуск.

Посетитель протягивает листок. На листке в графу «Фамилия, и. о.» вписано: «Зорге Рихард».

Глава восемнадцатая

Умом он понимал: не должен был… Но знал: только так и мог… А сердце разрывалось. Боль была такой, что он слеп от этой боли. А надо было смотреть. Видеть лица. Слышать голоса. Что-то говорить…

Он понимал: не сегодня завтра все обнаружится. Проследят цепочку. Их дорогу. Может быть, кто-то видел. И крысы на свалке не жрут пуговицы и кокарды… Ехали вдвоем. Возвращался один. Спросят охранников в концентрационном лагере. Разыщут таксиста…

Да разве дело в том, что схватят? Если бы лишь в этом, куда бы легче: браунинг на боевом взводе… Последнюю пулю… Зачем ждать?..

Не имеет права. Его работа. Он должен выполнять ее до последнего часа. Как она. И отплатить сполна. И за нее. И за себя. За свою обездоленную жизнь.

Ему показалось тогда: в ее безумных глазах в последний миг промелькнуло облегчение…

Пулеметы бы сюда! Его дивизию!..

Оцепеневший, он отошел от клетки-могилы.

«Она должна была заговорить!.. – бормотал позади Костырев-Карачинский. – Ах, ты! Сорвалось!.. Я должен доложить Богословскому!»

Они быстро возвращались в Сумбей мимо свалки. В отбросах шныряли крысы.

Антон шел, как заведенный. Боль оглушила его. Но, казалось помимо его воли, срабатывал профессионализм разведчика: «Хотел устроить мне очную ставку?» «Мы проверяли все ее контакты. У сестры милосердия в лечебнице очень много контактов». «Решили проверить и меня?» – «Это я сам решил. Вспомнил, как однажды есаул Шалый рассказал про Питер и свой арест». – «Почему ж ты один – без Мульчи и Богословского?» – «Они не знают. Вдруг Шалый наболтал спьяну? Он всегда был в дымину пьян». – «А ты, значит, захотел выслужиться? Заработать просвет на погоны, капитан?» – «Только предположение. Нет, я не верю».

Антон придержал шаг: «Остановись… Напрасно не веришь». Катя обернулся. Лицо его напряглось. «Да, капитан… Там была моя жена. Моя помощница… Убери руку. Мы с ней всю гражданскую, всю жизнь воевали против вас. Убери руку!» Потянувшаяся к кобуре рука офицера застыла в воздухе. «Теперь ты понял?.. Это смертный приговор тебе».

«Нет!.. Вы не посмеете! Я никому не скажу! Клянусь!» – «Не имеет значения. Сам понимаешь». – «Нет! Нет!»

Костырев-Карачинский неожиданно рухнул на колени. В грязь. В пыль. «Нет! Клянусь!..» А рука его рванулась к кобуре.

«Будь ты проклят!..» Антон нажал на спусковой крючок. И стрелял, пока не кончились патроны. Потом ухватил за наплечные ремни обмякшее, неимоверно тяжелое тело, отволок в кучи отбросов, совсем недалеко от дороги.

Китаец-шофер ждал в своем рыдване на площади поселка. «В город», – приказал Антон.

«Моя жизнь… Память… Воспоминания, которые я храню теперь один… Раньше я знал: это помнит и знает она… Теперь один… И они исчезнут, как будто ничего не было, они больше никому не нужны… Какая мука!..»

– Куда запропастился Костырев-Карачинский? – Мульча был похож на готовую укусить собаку. – Когда нужен позарез, его всегда нет! Ты когда видел его в последний раз, подполковник?

– В Сумбей… В лагерь вместе ездили. – Антон почувствовал, что теряет самообладание. – Сразу оттуда он уехал по делам фирмы в Шанхай.

– Знаю, какие у него там дела! К шлюхам укатил! Он по фрейлинам-графиням мастак, а в Шанхае есть специальное заведение – с фонарем и титулами! – Мульча гнусно выругался. Уставился на Путко оловянными глазами. – Коль сам послал, придется тебе заменить своего дружка.

– В чем? Где?

– Полковник Такахаси передал генералу Дитерихсу задание токийского штаба: надо перейти в районе Хабаровска на ту сторону.

– Зачем? Кого-то убрать, что-то взорвать?

– Мелко плаваешь. Японцы хотят, чтобы мы в радиусе трехсот верст от Хабаровска, в тайге, нашли площадку для подсадного аэродрома.

– На той стороне? Что за чушь!

– Ты их не знаешь, зато я уже имел с ними дела. Японцы хотят перебросить туда горючее. И если все пойдет, как спланировано, оттуда ударят по Хабаровску. По штабу особой армии красных и базе их флотилии. Ловко придумали?.. Дитерихс обещает участников вылазки повысить в звании. Сразу полковником станешь.

– У меня другое желание.

– Сможешь получить и деньгами: самураи не поскупятся.

Как передать в Центр?.. Восстановить связь через Ивана Чинарова?.. Долго. Для этого пришлось бы самому выехать в Шанхай. А теперь и опасно. Для Ивана – прежде всего. И нет времени. Надо выбираться отсюда как можно скорей. С ними? Что ж… Лучшего не придумаешь.

По улице к нему приближался, не уступая дороги, молодой офицер в флотской шинели.

Антон недобро посмотрел на него. Остановился. Не может быть!.. Или… Он был готов ко всему.

– Никита?

– Разрешите представиться, господин подполковник!

– Ты как очутился здесь?

– Как и вы, господин подполковник.

Трепов понизил голос:

– Прибыл к вам с приветами от Оскара и Тимофея.

Антон наконец понял. Неторопливо повел взглядом из конца в конец улицы.

– Здесь штаб-ротмистр Мульча.

– Знаю. У меня легенда – комар носа не подточит. Вот с такой компанией через кордон пробивался! – Он выставил большой палец.

– Ну что ж… А у меня…

– Знаю, Антон Владимирович, – дотронулся мичман до его локтя.

– Коль знаешь…

– Давайте поговорим где-нибудь в тихом месте.

Они спустились в подвал шашлычной Тотоса. В этом подвале были укромные сумрачные каморки. Сели за столик в самой дальней. Тотос поставил кувшин с вином.

– Ну…

Они выпили молча, не чокаясь. Антон не в силах был сдержать навернувшихся слез.

Снова наполнил чарки.

– Мне нужно выбираться отсюда.

– С тем я и прибыл. Вам готовится замена. Ждать ее не нужно. Выезжайте на станцию Пограничную. А там…

– Нет! – Антон почувствовал, как судорога сводит его челюсти. – У меня другой план. Но мне необходима связь.

– Я и есть связь.

– Тогда все проще…

Путко сам разыскал Мульчу:

– Когда же – твое дело? На мне ведь фирма.

– Через три дня. Завтра выезжать. А этого прохвоста нет как нет.

– Аэродром – и все?

– Разговеемся на обратном пути. Туда пойдем глухоманью. Назад выйдем на Петрово-Сергиевское. Там под завязку и погуляем. С этого берега нас прикроют. Выбросят отвлекающий десант.

– Коль гулять… Надо бы и Богословского взять, он специалист.

– Ишь ты, оценил! Что я тебе говорил? Отличный парень! Это идея – взять и его. Он те места должен хорошо знать, у Молчанова служил. – С ухмылкой глянул на Путко: – Полковничьих погон захотел? Деньжат-то у тебя – куры не клюют. Аль игрок по крупной? Ставка-то знаешь какая? Головы на банк!

– Знаю. По-крупному расплатиться хочу.

– Запомнил, Никита? Смотри, не перепутай. Через границу мы должны перейти без помех. Чтобы никто не смог уйти назад.

– Понятно, Антон Владимирович. Передам в точности.

Глава девятнадцатая

«Дорогой брат Федор!

Пишу тебе большую радость, ежели сам еще не знаешь, может, батя тебе тоже написал. Что его возили аж в самую Москву и Всесоюзный староста товарищ Калинин Михаил Иванович, Председатель ВЦИК, вручил ему боевой орден Красного Знамени! Так что наш командарм товарищ Блюхер не шутки шутил и слово его оказалось крепкое, как броня наших мониторов. И еще мне батя написал, что в Ладышах был целый праздник от такого происшествия, гуляли крепче, чем на пантелеймона, а потом вся деревня за вычетом подкулачников избрала нашего батю председателем сельсовета. Но мои тесть и теща и даже жена Анна подымали руки против, что для меня жгучая обида горше полыни, так что могу теперь поставить окончательный крест на этом неудачном семейном деле, потому как мы встали на разных классовых позициях уже без примирения.

Еще здесь у нас такая новость, что уже пришли в затон, собрались на зиму, начали перебирать механизмы и готовить на смазку, консервация называется, я опять пошел в школу в шестой класс, а оказалось – рано: на флагмане подняли «Буки». Мы снова готовимся к походу. Белогвардейские бандиты думают, что стужа заморозила пушки наших кораблей. Они ошибаются!

 
Бандит опять заговорил
И прется на границу!
Наш «Сунь Ятсен» свой груз грузил
До самой до зарницы…»
 

Командарм следил за ходом операции.

На этот раз все шло четко по графику. В пять утра тридцатого октября корабли, перед тем одолевшие почти трехсоткилометровый переход от базы до устья Сунгари, двинулись вверх по реке, к Фугдину. Впереди снова прокладывали путь тральщики, подрывавшие мины, промеривавшие глубины по фарватеру. Условия похода оказались куда более сложными, чем два десятка дней назад: мороз до одиннадцати градусов, штормовой ветер, палубы и такелаж – в корке льда… С часу на час флотилия должна была вступить в соприкосновение с противником.

Когда начнется бой, Василий Константинович полностью переключится на него. Пока же есть время для других, не менее важных забот. В Хабаровск вызваны командиры корпусов Вострецов и Хаханьян. Они и начальник штаба Лапин докладывали, как идет формирование Забайкальской и Приморской ударных групп.

– Учтите, если придется выступить, действия будут проходить в зимних условиях. Первейшая забота – чтобы ни одного обморожения! Как с лыжами? Кого возможно, поставить на лыжи, – Блюхер достал папку, развернул чертеж. – Изучите: у нас в Украинском здорово придумали, как ставить на лыжи даже пушки. Попробуйте. Разведчиков и связистов – тоже на лыжи. Коней перековать. Уже сейчас, по первым морозам, – всех в поле! Проводить учения каждый день. Как с полушубками, валенками, ушанками, рукавицами? Хозяйственники не подвели?

– Полный комплект, товарищ командарм. А вот насчет лыж… В Забайкалье зимы бесснежные, на лыжах не разбежишься, – заметил Степан Вострецов.

– Знаю. Помню. Тем более нужно готовиться. Тренируйте на марш-бросках. До тридцати верст в сутки. Но чтоб с полной выкладкой! Коль придется…

Коль придется…

Эти месяцы, создавая новую армию, Василий Константинович занимался не только укомплектованием штатов, подбором командиров, вооружением, боеприпасами, транспортом, обмундированием, продовольствием – всем, что нужно для жизнедеятельности такого сложного организма, как армия; с первого же дня он поставил перед штабом и управлениями задачу: готовить войска к отпору врагу. На всех уровнях – от разработки Лапиным и его помощниками планов действий по оперативным направлениям до организации команд разведчиков в полках. Приказал: занятия проводить ежедневно, по строго установленным программам. Оборудовать в частях военно-технические и стрелково-тактические кабинеты. Наладить обмен опытом между подразделениями. Не забираться в дебри, не теоретизировать, не поучать. Никаких «примерно», «приблизительно правильно», «не совсем гладко». Точность. Только «Да!» или «Нет!»; из классов и кабинетов – в поле, на полигон. Самое интересное без промедления передавать по цепочке: батальон – полк – дивизия – корпус – штаб армии.

Теперь, к исходу трех месяцев с момента создания ОДВА, стрелковые дивизии, кавалерийские бригады, артиллерийские части и авиаподразделения, все службы армии завершали разностороннюю подготовку.

– Штарму – в недельный срок закончить разработку операций по обоим направлениям поэтапно, – приказал Блюхер Лапину. – Вам, – обратился он к командирам корпусов, – начать передислокацию частей, включенных в состав ударных групп, на исходные рубежи. – Василий Константинович взял со стола две книги: – Проштудировали, товарищи командиры?

Вострецов посмотрел на обложки. Шапошников «Мозг армии», Триандафиллов «Характер операций современных армий».

– Слыхал, да руки не дошли.

– Возьмите и обязательно изучите. Потом передадите своим комдивам. Проверю, как усвоили.

Поскрипывая ремнями, Блюхер прошелся по кабинету:

– Помните суворовское: «Удивить – победить!»?.. На удар противника мы должны ответить не просто контрударом. И даже не двойным, не тройным – а сокрушительным! Ни в коем случае не допустить затяжных атак-контратак, но добиться быстрой и очевидной победы!

Он как бы выложил на ладони перед товарищами ключ своего стратегического замысла, осуществление которого только и могло привести к окончательному решению главной задачи, поставленной Реввоенсоветом и правительством при назначении его командармом Особой Дальневосточной. Недавний скромный пример Лахасусу показал: полуразгром Сунгарийской флотилии позволил китайской военщине и белогвардейцам преподнести операцию едва ли не как свой успех.

Но, может быть, противник сделает решающий вывод после Фугдина?..

На рассвете тридцать первого октября Блюхер приехал на узел связи штаба армии, куда непосредственно поступали донесения от командующего флотилией. Корабли уже шли по Сунгари, приближаясь к Фугдину.

«…Дорогой брат Федор! Не успел закончить и отослать тебе письмо, отчего продолжаю после вахты, уже в походе. У нас такие дела, что снова будет бой.

 
Идем. Опять поход.
В кильватер мониторы.
Машины дали полный ход.
Мелькают сбоку створы.
 
 
Сильнее волны. Буря злая
Матросов льдами обдает,
Но мы плюем на непогоду,
У нас один приказ: «Вперед!»
 
 
Мы, несмотря на холод-стужу,
Всю силу выложим наружу
И от границ своих и вспять
Врага в три шеи будем гнать!..
 

Слов складных у меня в голове полным-полно. Прямо так и выскакивают!.. Я уже почти цельную тетрадку стихов насочинял, а все сочиняется.

После вахты я поднялся на палубу. Настоящая буря. Волны прямо захлестывают бак и тут же обмерзают. Еще темно. Но сигнальщик все равно биноклит горизонт. Где-то там затаился враг.

 
Фугдин предательский
Затих во мгле ночной…
 

Беда только, что вода с каждым часом падает, как бы не сели брюхом на мель. Берега уже белые, даже в темноте видать…

Команда: «Стоп!» Подняли шары.

Позавтракали сытно и весело. Наши самоварщики заране скипятили чай. Настроение тоже горячее, как кипяток. Мы все чувствуем себя участниками исторических, событий непосредственной важности.

Дорогой брат Федор! Письмо допишу потом, после боя…»

Как сообщил на узел связи Озолин, к рассвету тридцать первого октября ударная группа подошла к рейду Фугдина. Противник встретил флотилию сильным огнем береговых батарей и кораблей. Под обстрелом тральщики очистили от мин проходы к местам высадки десанта ниже и выше города. Около одиннадцати часов утра высадка подразделений на берег началась. Производилась, она с таким расчетом, чтобы развернуть наступление на Фугдин с двух направлений: это распылит силы противника и даст возможность взять крепость в кольцо окружения. Наступающих хорошо поддерживают летчики. Они уже в самом начале боя потопили стоявший на рейде флагманский крейсер «Кианг-Хенг».

Находясь на узле связи, Василий Константинович лишь умозрительно представлял картину боя, отдельные эпизоды того, что происходило почти за четыре сотни километров от Хабаровска. Но он мог сопоставлять происходящее с рассчитанным операторами его штаба буквально по минутам ходом операции. Блюхер не любил при подготовке операций выслушивать многочисленные советы. Обдумав все заранее сам, он давал подчиненным конкретные задания на разработку, по ходу внося отдельные коррективы. Самомнение? Нет, оценка своих знаний, своего опыта. Но зато в момент выполнения замысла он не опекал подчиненных, предоставляя им свободу и инициативу действий.

«Высадка десанта идет строго по графику…» – радировал Озолин.

Монитор «Сунь Ятсен» застопорил ход. Арефьев, как и в бою под Лахасусу, должен был стать на подачу снарядов в артиллерийскую башню. Но, выкарабкиваясь из горячего машинного отделения, от раскаленных топок, на пронзительный ветер, он услышал:

– В десант – кто добровольцы?

Бросился на выклик. Пробегая по скользкой палубе мимо боевой рубки, увидел воспаленное лицо командира.

– По белой сволочи – огонь!

Ревун. Залп. Палуба пошла под ногами.

Добровольцы собрались на корме.

– Р-равняйсь!

– И меня в десант!

– Марш в машину, чертов «дух»! – рявкнул боцман. – Без тебя добровольцев – весь экипаж!

– Не имеете такого права! Я сын краснознаменца, героя гражданской войны!

– Подтвердить хочешь? Добро, становись. Ста-ановись! Выбрать слабину! Та-ак!.. – Боцман прошелся вдоль шеренги. – Рассчитайсь!.. Получай каски, винтовки, боепатроны. И с правого борта – в бот! Покажите, братишки, пехоте, что есть краснофлотец!..

Добровольцы ссыпались в шлюпку. Гребцы налегли на весла.

Над головой грохотало. Берег был окутан дымом. Багрово вспыхивали клубы разрывов. Снаряды береговых батарей взметали столбы воды.

– Вон ихний крейсер! – радостно крикнул, показывая на торчащие над водой мачты, один из матросов. – Гляди, адмиральский флаг!

– Вылетел Шен в трубу!

– Как бы там не управились без нас! Эй вы, сачки на веслах! Поднажмите!..

Через четыре часа после высадки первого отряда все десантные части и вооружение были полностью развернуты на берегу, а еще спустя полчаса стрелковые полки и приданные им краснофлотские отряды, с ходу прорвав все три полосы укреплений, пробились к Фугдину.

Озолин сообщал командарму:

«Стрелковые полки вышли на западную окраину города…»

«Город окружен…»

«Занята радиостанция. Противник, отступая, поджигает жилые здания…»

Стемнело рано, и уже нельзя было понять – вечер или ночь. Город был без света. Только то там, то здесь полыхали пожары, ветер трепал гривы огня, разнося искры.

Краснофлотцев еще на берегу взял под команду пехотный командир в короткой расстегнутой шинели – и тут же повел за собой в атаку.

Моряки жались один к другому. Арефьеву было непривычно держать в руках винтовку, чувствовать под ногами мерзлую кочковатую твердь, падать на землю, стрелять. Он запыхался, взмок, устал. Старался не отстать от других. Но страха не было – будто они на учениях. Хотя грохотало от снарядов, цвиркали пули. Кто-то кричал. Может быть, не чувствовал страха из-за темени, словно бы укрывшей их от опасности?..

На бегу свалился в воронку, стукнулся каской о чью-то каску.

– Кто?

– Никак Арефьев? – Алексей узнал голос Бережного.

– И ты в десанте?

– Хуже тебя, лапоть? Я, никак, питерский!

– Да я что… Где наши?

– Вон красная ракета.

– Побежали!

Они выбрались, помогая друг другу, из ямы.

– Стой! – Алексей узнал голос командира-пехотинца. – Видите пулемет? – Впереди клокотала, пульсировала яркая живая звезда. Лишь приглушенно доносился перестук. Вражеский пулемет вел огонь не в их сторону. – По карте там у них штаб. Засели, гады! Приготовь гранаты!

У Арефьева гранат не было. Он передернул затвор, дослал патрон.

– Будем брать в клещи. Кто от меня слева – заходи слева! Кто справа – заходи справа! За мной – вперед! – надсадно крикнул командир.

Алексей устремился навстречу живой звезде. Сбоку ударило. Раньше хлопка выстрела. В грудь. Удар был такой силы, что бросило наземь. Он почувствовал нестерпимую боль.

– Мама!..

И вдруг, поглощая боль, его обдало жаркой, как от раскаленной топки, волной, и сквозь зажмуренные глаза в этот предсмертный миг он увидел, как склонилась над ним Вера в красной косынке.