Текст книги "Обелиск на меридиане"

Автор книги: Владимир Понизовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 28 страниц)

– Значит, поражение было действительно неотвратимо? – повторил Антон.

– Нет! – решительно возразил Блюхер. – Революция могла победить! Но лишь при одном условии. Скажи, была бы установлена власть рабочих и крестьян у нас, в России, если бы не было партии большевиков, не было Ленина?

– Конечно нет. В лучшем случае – буржуазная республика. Да и ту бы раздавили генералы.

– То же самое – и в Китае. Только коммунисты могли довести революцию до победы… И Северный поход давал им такую возможность. И когда объявился их Чан Кайши-Корнилов, дать отпор ему могла бы только коммунистическая партия. Опять же, как у нас большевики в августе семнадцатого.

– Да, мы подняли тогда против Корнилова народ. Почему же китайские коммунисты не подняли? Сыграли труса?

– Нет! Многие из них были самоотверженны и бесстрашны. Но в целом их партия оказалась не готовой. И к тому, чтобы организовывать и воспитывать в революционном духе миллионные массы рабочих и крестьян. И к тому, чтобы в решающий момент дать отпор Кавеньяку… С самого начала революции руководство компартии проявляло нерешительность и колебания. А коль в верхах согласья нет… Но все равно народное движение росло, ширилось, углублялось. И когда буржуазия поняла, чем это ей грозит, ее обуял страх. И она взорвала национально-революционный фронт изнутри. Она поразила китайскую революцию в наиболее уязвимое ее место – в наемную армию. – Он резко вскинул голову – будто эта мысль пришла ему только сейчас. Но Антон понял: Блюхер осознал ее давно, хотя каждый раз, когда возвращался к ней, она больно жалила его. – Вот суть дела: наемная армия. Темная солдатская масса, навербованная за доллары, и продажное офицерство. А подлинно революционные кадры, добровольческие полки, коммунисты – бойцы и командиры – они сражались на самых трудных участках и почти все погибли в боях…

Он помолчал, тяжко перевел дыхание:

– Я не вправе осуждать компартию Китая. Она понесла жестокие потери. Но я вижу причины. Партия еще очень молодя. За один год она выросла почти вдесятеро, ее руководители не имели опыта борьбы. К тому же сыграло роль объективное соотношение сил: контрреволюция оказалась организованней и сильней. Те же Лондон, Токио, Париж и Вашингтон – вот истинные организаторы переворота. Как бы Чан Кайши ни пыжился, он лишь марионетка в их руках. Посулили ему власть и деньги – и он сразу забыл и о «Трех принципах» своего учителя, и о национализме. Знаком с его последним заявлением? «Необходимо принести в жертву коммунистов и наши связи с СССР, чтобы вызвать доверие у наших иностранных друзей». Вот какие песни теперь поет…

Василий Константинович подошел к балконной двери, широко отворил ее. Комнату заполнил ровный шум моря.

– И все же… Хотя переворот Чан Кайши лишил китайский народ победы, я верю, что великий революционный опыт останется. Он пригодится в будущих боях. Кто из великих изрек: «Опыт – надежный светильник в пути»?..

– Как ты предполагаешь дальнейшее развитие событий? – помолчав, спросил Путко.

– Не исключено, что Чан Кайши объединится теперь с Чжан Сюэляном и империалисты науськают их на нас.

«Науськают ту армию, которую ты помогал создавать?..» – чуть было не сорвалось с губ Антона. Но он понял: именно сознание этого и бередит душу товарища.

– Неужели Чжан Сюэлян и Чан Кайши осмелились бы выступить против нашей РККА?

– С дивизиями Чжан Сюэляна я столкнулся на последнем этапе Северного похода. Скажу тебе без скидок: это образцовая армия. Хорошо обучена. Во всех частях и подразделениях японские инструкторы, половина офицерского состава получила подготовку в японских военных школах, в токийской академии. Войска имеют боевой опыт – Чжан-старший все время бросал их в различные заварушки. Так что к такой силе я бы не стал относиться с пренебрежением. Тем более, что дивизии-то эти – в Маньчжурии, у наших границ. – Блюхер почувствовал, что Путко обескуражен его словами. – Пожалуй, я пережимаю. Но лучше переоценить, чем недооценить. Если действительно придется с ними драться. – Усмехнулся: – Что тебе еще рассказать о них?

Достал лист, испещренный иероглифами:

– Обрати взор на сей любопытный документ. Ты вызубрил китайский? Нет? И я за три года – лишь азы. Это листовка одного из северных милитаристов. Много таких нам подбрасывали. Говорится в ней примерно следующее: «Великий человек и генерал такой-то предлагает солдатам НРА перейти на его сторону. Он думает, что солдаты сами понимают, как стыдно служить красной собаке. Через три дня генерал такой-то не будет брать в плен. Он отрубит головы всем захваченным солдатам, а офицеров велит разрубить на куски и отдать на корм свиньям». Поверь, это не просто угрозы для устрашения. Они чрезвычайно жестоки. Ревут «Ша!», набрасываются на противника, рубят в куски, живьем бросают в костры… Пленных, как правило, не берут. Зачем лишние рты, когда своих солдат кормить нечем? Страна разорена и сто раз ограблена.

Он взял листок, спрятал в ящик стола.

– Многое тебе, новичку, показалось бы там нелепым. В генеральской и офицерской среде – приверженность догматам, существующим столетиями. Иногда доходило до абсурда. Помнишь Альберта Лапина? Он служил советником в народной армии маршала Фэна. Альберт рассказал мне, как этот, достаточно опытный маршал решил одну из операций выиграть следующим древним способом: набрал большое стадо овец, привязал к хвостам животных пучки пакли, поджег и велел гнать в сторону неприятеля. Оказывается, в стародавние времена китайский полководец выиграл сражение, напустив на вражеский лагерь быков с горящими хвостами. Но в современном бою, против винтовок и пулеметов!.. И смех и грех… Маршал получил от неприятеля благодарственное послание за бесплатное обильное жаркое.

Впервые за всю их беседу Антон улыбнулся.

Но Блюхер не хотел ослаблять остроты разговора:

– Я должен признать без всяких скидок, что китайские солдаты поразительно выносливы и непритязательны. Да, они неразвиты. Да, неграмотны. Но премудрости военной службы усваивают быстро, терпеливы к лишениям. Представь себе: пища всего два раза в день, утром и вечером по горстке риса с зеленью, в походе привалы только через два, а то и три часа непрерывного марша, а проходят по тридцать – тридцать пять километров в день. И в изнурительную жару, и в стужу, и в распутицу. В бою смелы. Отступают лишь тогда, когда первым смазывает пятки офицер. За обещанную им награду готовы карабкаться по бамбуковым лестницам на отвесные стены. Могут терпеливо умирать.

Он остановился. Задумался. Будто обратился взором к чему-то давнему.

– И все же… Все равно таких бойцов, как в нашей Красной Армии, таких, какие были еще в моих партизанских отрядах, у них нет!

Антон почувствовал, как оттаял, потеплел душой Василий Константинович. А тот начал рассказывать о давнем, о своей встрече с бойцом, который все последующие годы представлял для него как бы собирательный образ русского солдата, хотя, конечно же, отлично помнил многих других, знал, как складываются их судьбы и в мирные дни. Но с  т е м  солдатом он встретился в восемнадцатом году, на Урале, во время памятного своего перехода по горам. Подъехал к нему на коне старик и спросил: «А где штаб командующего?» «Я сам и есть командующий», – ответил Блюхер. Старик удивился, оглядел его с головы до ног и сказал: «Хочу поступить добровольцем». Василий Константинович попытался отговорить: мол, возраст, но старик настоял и его зачислили в отряд. Прошло какое-то время. Однажды надо было узнать, занята ли противником гора, возвышавшаяся над открытой долиной, иначе у подножия ее можно было положить весь отряд. И тут снова объявился этот пожилой боец: «Я поеду и разведаю, товарищ командующий». «Это опасно». – «Все одно кому-то надо ехать». Блюхер разрешил. Старик потрусил на своей лошаденке. Не успел он добраться до середины подъема, как был расстрелян из пулемета, насчитали потом двадцать девять ран. Но он спас остальных: Блюхер отказался от атаки в лоб, повел отряд в обход… Геройский дед. Да оказалось, что ни имени, ни фамилии его никто в отряде не знал…

– Вот такого, как этот дед, я за всю войну там ни одного не встретил, – закончил Василий Константинович.

Некоторое время они помолчали.

– Сравниваю, все время сравниваю, ловлю себя на этом, – снова заговорил Блюхер. – Хотя теперь понимаю: искать надо не только схожее с нашим, но и отличное. Не повторять пройденное, а накапливать новый опыт. И еще думаю: учиться надо не только на победах. Может быть, для будущего более ценен опыт неудач?..

– Спасибо за ориентировку, Василий. Хотя мое задание сугубо ограниченное: белогвардейская эмиграция. Все, что ты сможешь рассказать о ней, представляет для меня особый интерес.

– В шкуре беляка я никогда не был, – покосился на него Блюхер. – Встречался с ними только в боях, как в гражданскую. Первый раз – под Нанкином. Там Чжан Цзолинь бросил против Национально-революционной армии дивизию генерала Нечаева и бригаду генерала Макаренко. Захотели ошеломить! – Он жестко усмехнулся. – Контратаковали цепями, под барабаны, в полный рост. Как потом оказалось, все в дымину пьяные. Эти их «психические атаки» я по гражданской знал. Под Кунгуром моя дивизия впервые встретила гвардию Колчака, пепеляевцев – те тоже перли под барабаны на наши пулеметы…

Блюхер рассказал Антону все, что знал о белоэмигрантах в Китае. Оценил:

– Полагаю, в подавляющем большинстве – отборный офицерский и унтер-офицерский состав, натасканный для войны в тех условиях.

– Ну что ж…

Путко посмотрел на часы. Поднялся.

– Вон тебе свободный диван. Постель в шкафу. Может, останешься на пару деньков? Я договорюсь с начальником санатория.

– Нет. Должен ехать. Успею последним автобусом. А тебе, Василий, счастливо оставаться. – Он протянул руку. – Не теряю надежды, что мы еще послужим вместе.

– Буду рад. Когда востришь лыжи туда?

– Все. Подготовка закончена.

– А как Ольга? – Василий Константинович впервые увидел ее когда-то в штабе дивизии – в кожанке, в кавалерийских, тоже обшитых кожей, галифе. Наган на широком, туго перетянувшем талию, офицерском ремне; черные короткие волосы, зеленые глаза, пушок над верхней губой… Такой и запомнил. Такой и представлял, хотя потом видел не раз. – Она-то привыкла к роли подполковничьей супруги?

Путко не ответил. Помрачнел и неопределенно повел рукой. И Блюхер понял: не надо было спрашивать.

Глава одиннадцатая

В середине октября Чан Кайши оставил свой дворец в отправился в недолгое путешествие в Японию.

Ехал он как частное лицо, облачен был в полугражданский френч-суньятсеновку, сопровождала генерала небольшая и неофициальная свита – адъютант, «старый друг» в несколько телохранителей, Бодигары были тоже в гражданском, в шляпах, с выразительно засунутыми в карманы руками – «братья» из клана «Великого дракона».

Прибыв в Токио, Чан остановился в фешенебельном «Императорском отеле», но снял не самые дорогие апартаменты, предоставляемые правителям государств, а достаточно скромные, соответствующие положению занятого личными делами генерала.

Как приступить к тщательно продуманной и столь важной для него программе действий?.. Чан позвонил бывшему начальнику того училища, где он некогда числился кадетом, ныне генерал-лейтенанту в отставке Наогака, и пригласил пообедать в ресторане отеля.

Наогака приглашение принял. За обильным столом Чан Кайши полушутя спросил, не считается ли он до сих пор беглым солдатом и не истек ли у военной полиции ордер на его арест.

– Я уточнил, – не принял шутки японский генерал. – То, что вы отослали в полк мундир и парадное оружие, было воспринято командованием как символ, что вы не дезертируете, а возвращаетесь в свое отечество для борьбы.

– Значит, все эти семнадцать лет я напрасно опасался кары? – рассмеялся Чан.

– Однако командование артиллерийской бригады на Хоккайдо не утратило права отправить вас на гауптвахту, – уточнил Наогака.

– Благодарю за предупреждение, нога моя никогда не ступит на тот остров, – снова улыбнулся Чан.

С Хоккайдо, с Японией была связана та история, которая определила его судьбу.

Чан Кайши родился в маленькой деревне Чикоу, высоко в Пурпурных горах провинции Чжэцзян. По склонам стекали в долину бурные реки, пенились водопады. Деревню окружали поля риса и заросли высокого бамбука. Жители Чжэцзяна отличались мрачным нравом, враждебностью к пришлым из других провинций. Они выделялись и внешностью, даже оттенком кожи – считалось, что они не чистые китайцы; их предкам были свойственны смешанные браки с индусскими, малайскими, арабскими и персидскими пришельцами с моря, осевшими на побережье, – торговцами, рыбаками, мореходами и пиратами. Возможно, их молчаливость и угрюмость были предопределены суровостью скалистых гор, холодными зимами и тропической летней жарой, без передышки воющими в долине ветрами. Даже легенды и детские сказки были в их краю жестокими.

Почти вся деревня была населена Чанами. Это не значило, что они родственники: в Цинской империи число фамилий было строго ограничено и жители деревень носили общую для всех фамилию. Их деревня не была избавлена от участи других селений и в ином – крестьяне жили в ужасающей нищете, отдавая две трети урожая со своих наделов в уплату сорока налогов помещикам, губернатору провинции, в казну богдыхана, на содержание местной полиции, на пропитание бандитов. Бандиты тоже считали себя властью. Взимая налоги, оставляли бумажки с печатями. В их деревне, как и повсюду, крестьянин и рождался, и умирал в долгах – в ветхой и закопченной, зловонной фанзе, где спали вповалку, на жестком кане под вшивым тряпьем. А когда смывало урожай в наводнения, выжигало поля в засуху или обрушивалось какое другое несчастье, крестьянин, чтобы уплатить налоги, вынужден был продавать своих детей, жену, а затем и сам превратиться в раба или, в лучшем случае, в кули. Деревенские жители были похожи друг на друга так же, как и их фамилии: до предела истощены, кожа да кости, согнутые от непосильного труда спины и постоянно опущенные в подобострастном поклоне головы…

Но Чан Кайши происходил не из такой нищей семьи. Были времена, когда она считалась даже зажиточной – когда дед торговал солью. Кайши помнил деда. В черном, застегнутом сверху донизу халате, со стоячим воротником и широкими рукавами, в черной лес шелковой шапочке, увенчанной помпоном, в туфлях на белой подошве, с веером в руке, каждая створка которого испещрена иероглифами-талисманами, дед восседал в просторной комнате, украшенной картинами, позолоченными изображениями будд, духов и драконов, а над головой его шелестело опахало. Он был известным на всю округу человеком. В Китае испокон веку, существовала имперская соляная монополия, и купцы, торговавшие солью, были откупщиками, как бы государственными чиновниками, пользовавшимися охранными грамотами. Дед владел в деревне лавкой, имел несколько домов и большие наделы рисовых полей.

В детстве Кайши решил стать таким же, как дед. Но дед умер, отец и дядья начали между собой тяжбу за наследство и разорились. К тому же вскоре и отца проводили в мир иной. Семейное хозяйство развалилось. Из богатых и уважаемых они превратились в презираемых и отверженных, как и все бедняки. Кайши помнил, как жители деревни гнули спины перед его дедом. Теперь, даже когда умирали его младшие братья и сестры, никто из соседей не выказывал соболезнования. Мать боролась с нищетой, а единственного оставшегося сына поучала: «Ты должен быть как рыба в реке: течение относит ее назад, а она пробивается против течения вверх. Ты должен бороться против всех жизненных бед». Мать и билась, как рыба, зарабатывая на жизнь: сажала рис, носила на поле навоз, собирала по склонам гор листья для шелковичных червей. Он работал вместе с нею. В школе, куда все же ходил, учился не блестяще, игр с однолетками избегал. Он рос скорее робким, чем храбрецом, но в порывах отчаяния, моментами овладевавших им, испытывал слепящие приливы ярости и дрался беспощадно. Уже тогда он твердо решил избрать путь военного. Не завербоваться рядовым, а добиться офицерского звания. Мать продала последнее, что имела, собрала в путь. Военная школа, или как ее называли – «Баодинская академия», была в Китае одна, далеко на севере, в двухстах ли[16]16
  Ли – мера длины. В Китае равна 576 метрам.


[Закрыть] от Пекина, в Баодинфу, при армии маршала Юань Шикая, известного тем, что, став доверенным лицом реформаторов, пытавшихся бороться с незыблемыми канонами империи, он выдал их, сам участвовал в их казни и затем быстро возвысился при дворе жестокой и развратной Цыси, бывшей наложницы императора, после его смерти удостоенной сана вдовствующей императрицы. Большинство кандидатов в курсанты принадлежали к зажиточным семьям северян и имели связи при дворе Цыси. Но Чан Кайши хорошо сдал вступительные экзамены, произвел впечатление на преподавателей почтительностью и угодливостью. Он тоже оказался в списке принятых.

Лучших выпускников Баодина, получивших первое офицерское звание, маршал Юань Шикай отбирал для продолжения обучения в Японии. Одним из таких оказался и Чан. Он отплыл в Токио. Там предстояло пройти подготовку в военной школе, где, как потом часто вспоминал он в выступлениях перед своими подчиненными, приходилось не только усиленно заниматься, но и мыть полы, очищать плевательницы, стирать белье и убирать отхожие места. Он сносил все: «Пока учишься – ниже любого, когда выучишься – выше десяти тысяч». К тому же он был привычен к работе. Но если трудна была жизнь в военной школе, то еще более тяжкой оказалась она в артиллерийской бригаде на острове Хоккайдо, куда его, уже офицера, отправили рядовым второго разряда: считалось, что молодые офицеры-самураи должны испытать все тяготы солдатской службы.

Японский солдат воспитывался в духе древнего кодекса «Бусидо» («Путь воина»), канона поведения на войне, в беспрекословном повиновении и презрении к смерти. Пленение считалось позором не только для воина, но и для всей нации и императора. Назначение солдата – умереть за микадо, и смерть эта «легче пуха». Что ж до отношения к врагам, то доблестью почиталось вспарывать животы своим жертвам и поедать их печень. Чан Кайши в воображении видел предводительствуемую им армию, воспитанную на таких же принципах. Единственное, чего он не желал принять – это презрения японцев к ним, китайцам, которых островитяне считали низшей расой, как, впрочем, и другие нации. Он, наоборот, веровал в превосходство Поднебесной над всеми иными народами земли, в том числе и над японцами, удел которых в будущем – безоговорочно покориться ханям.

Но закончить полный офицерский курс Чану не пришлось – тайный клан призвал его к исполнению иных обязанностей.

Еще в детстве, в деревне, Чан Кайши слышал о могущественном клане «Цинхунбан», члены которого соединены смертной клятвой. Одно лишь упоминание об этом клане наводило ужас на купцов, отправлявшихся на сампанах по реке в город: «братья»-пираты нападали на лодки, потрошили их, владельцев же топили в реке или, в лучшем случае, отпускали голыми-босыми за выкуп. Наравне с дубанями-губернаторами и местными генералами «братья» облагали налогами целые провинции, от крестьянских дворов до дворцов мандаринов, и никто не осмеливался противиться им. За малейшее проявление недовольства кара была одна – мучительная смерть. «Цинхунбан» тайно правил и в самом Шанхае, в китайской ее части, не посягая лишь на территорию французской концессии и международного сеттльмента. Членам клана – контрабандистам, торговцам «живым товаром», оружием и наркотиками, сборщикам податей с опиекурилен, публичных «цветочных домиков», отелей, магазинов и притонов – было безразлично, какой милитарист утверждал свою военную и политическую власть в городе. Они чувствовали себя хозяевами при любой власти. Но грабители и убийцы не были самочинно действующими одиночками – одиночек ждала еще более страшная и неотвратимая смерть, чем иных противников этой строго централизованной, великолепно вымуштрованной тайной организации, истоки которой уходили в глубокую древность.

Полумистические, таинственные сообщества отрабатывали свою структуру на протяжении веков. В разные времена в Китае существовали «Желтые тюрбаны» и «Бронзовые кони», «Красная бровь» и «Белая лилия», «Мечи» и «Триады», «Большие ножи» и «Малые ножи». Когда-то в древности эти сообщества объединяли бедняков крестьян для борьбы против помещиков, чиновников, богачей. Но со временем сами они стали опорой тех, против кого боролись. Члены кланов, даже обретающиеся в других странах, обязаны были под страхом кары выполнять все задания своих главарей.

Братство «Цинхунбан» простирало власть на огромную территорию – от самого Юга, от Кантона, до Шанхая. Во главе клана стоял «Великий дракон». Никто не знал, один это человек или синклит верховных правителей. И никто не смел сказать, что видел «Великого», за такое кощунственное признание полагалась смерть. Титул «Дракона» по древней китайской традиции приравнивался к титулу «Сына Неба» – богдыхана и не оспаривался даже императорами Поднебесной. Именем «Великого дракона» можно было вершить все, но никто бы не отважился применить его всуе. Ниже по иерархической лестнице стояли «малые драконы», затем – «учителя», «ученики», «ученики-сыновья», «ученики-внуки». Все они именовались «братьями». Вступающий в «Цинхунбан» знал, что обретает могущественных защитников и в то же время сам становится послушным исполнителем воли неведомых лиц, некоей загадочной силы, подобной драконам земли, воды, неба, молний и бурь. «Брат» обязан был выполнять любой приказ каждого, кто стоял на ступеньку выше его. Тысячи разорившихся торговцев, мастеровых, беглых солдат, пройдох и авантюристов нашли покровительство в «Цинхунбане». И самые верхи, как узнал позже Чан, были опутаны сетью этого сообщества.

Кайши примкнул к «братству» не в Шанхае, а в Японии – уже курсантом военной школы он познакомился с неким Чэнь Цимеем. До поры прикосновение к сообществу ограничивалось лишь встречами и затем перепиской с «учителем». Но вот по повелению «Великого дракона» его затребовали в Шанхай для посвящения в «братья». Чан Кайши удрал из артиллерийской бригады и, отослав на Хоккайдо свою форму и парадный кинжал, пробрался в порт Нагасаки – жандармерия могла арестовать дезертира – и спрятался в трюме шхуны контрабандистов. Через несколько суток он ступил на китайский берег.

В Шанхае свершился обряд посвящения, о котором он всегда вспоминал о трепетом.

Глухая городская окраина. Ночь, будто по заказу, полыхала зарницами. Неслись облака, гудел ветер… Из темени подступили фигуры. Сопровождавший Чана «учитель» что-то шепнул – и они исчезли. Высокая стена. В воротах снова проверка. За стеной – пагода…

В предзалье чьи-то руки сорвали с него халат, облачили в белое одеяние. Затем его ввели в зал. У дальней стены он увидели изваяние дракона. Перед изваянием в жертвенной чаше мерцала свеча. В отблесках колеблющегося огня казалось, что пасть дракона переменчиво щерится. Черная тень на стене за ним тоже колыхалась – будто по телу идола пробегали судороги. Откуда-то из темной глубины зала доносились мерные удары барабана.

Перед изваянием с обеих сторон застыли безмолвные фигуры, тоже в белых балахонах, с опущенными на лица капюшонами. Цимей обхватил рукой шею Чана, подтолкнул вперед и резко пригнул к полу, повелевая пасть ниц. Чан Кайши распростерся на холодном камне перед жертвенной чашей. Скосив глаза, увидел, как фигуры в белом шагнули к нему, в руке каждой блеснул нож – он почувствовал острия, упершиеся в спину.

Громкий голос гулко прозвучал под сводами: «Снизойди, Великий! Ждем тебя! Снизойди ради ничтожного, готового принять обет приобщения!»

К ударам барабана присоединился гонг, загудел бубен. Люди в балахонах начали бормотать – все громче, громче. Затем звуки разом оборвались – и старческий голос вопросил из-за дракона, будто слова изрекало само чудище: «Добровольно ли ты, смертный, принимаешь обет приобщения?» «Да!..» – прошептал Чан, чувствуя спиной жала ножей. «Клянись, что отныне отрекаешься от прежних земных связей и навечно принимаешь обет повиновения клану!» – «Клянусь!» – «Клянись, что отдаешь себя воле великого братства!.. Клянись, что жизнь твоя и помыслы твои будут принадлежать «Цинхунбану»! – «Клянусь! Клянусь!..»

Ножи перестали колоть в спину. Руки подхватили, поставили перед драконом. Один из «братьев» зажег от жертвенного огня тонкую свечу и поднял ее над головой обращаемого. Чан ощутил резкую боль. Свечу укрепили в расплавленном воске на его темени. Свеча горела. Воск струйками стекал на лоб, на шею. Чан стискивал зубы: то было испытание на долготерпение – он должен стоять, не шелохнувшись, без единого стона, пока не догорит вся свеча.

Затем один из вершителей ритуала подал кубок. Другой, оголив руку испытуемого, рассек кожу. Черная в призрачном свете кровь потекла в сосуд. Третий поднес чашу к его губам. Вино, которое он должен был выпить, имело привкус и чужой крови…

С того момента и на несколько лет началась его деятельность в одном из ночных отрядов «Великого дракона» под командой Чэня. Жизнь в Шанхае учила его куда усерднее, чем служба на Хоккайдо. Прежде он знал этот город распавшимся, как рассеченный ножом арбуз, на две половины: китайскую и иностранную. Там, за земляным рвом, за укреплениями и спиралями колючей проволоки, действовали иные законы, а отношение к китайцам было таким же, как в Японии, даже более откровенным – им запрещалось посещать парки и рестораны для европейцев. Собственно же китайский Шанхай – с узкими кривыми улочками, одноэтажными глинобитными строениями, зловонными канавами вместо канализации, «цветочными домиками», притонами опиекурильщиков и морфинистов, толпами нищих и прокаженных – чадил трубами заводов и фабрик и являл собой обнаженную до предела нищету, выплеснутую из распахнутых дверей и окон как ведро с помоями. Но в ночном Шанхае уже не было границ, огороженных колючей проволокой: проспекты сеттльмента сплелись с клоачными закоулками, от подъездов роскошных дворцов англичан и янки незримые нити тянулись к лачугам и притонам, а сам этот «опиумный город», выросший на торговле наркотиками, контрабанде, грабежах и убийствах, напомнил Чану джунгли вокруг его деревни, только охота в этих джунглях велась не на зверей, а на людей. Что ж, он был обучен стрелять и умело метать нож… Вскоре подтвердил свое умение – принял участие в убийстве Тао Чэнчжана, видного революционного деятеля.

Поначалу Чан Кайши действительно все помыслы отдал «Цинхунбану». Но время шло, и он начал понимать: несмотря на все свои личные доблести, располагая лишь поддержкой Цимея, без иных связей, он так и останется мелкой сошкой в клане и вряд Ли когда-нибудь даже приблизится к трону «Великого дракона». А он жаждал большего. Ему нужны богатство и власть. Где искать опору для достижения своих целей?..

В Шанхае он устроился клерком на торговую биржу, со временем стал крупным маклером, занялся «деланием денег» – в этом также немало помогли связи с кланом. С палубы шхуны, шнырявшей по финансовому морю, а точнее – по огромному вязкому болоту с зыбкими кочками и бездонной пучиной, засасывающей неудачников и слабых соперников, Шанхай открылся ему еще одной своей личиной – столицей компрадоров, раем биржевых авантюристов, международным рынком купли-продажи. «Компрадор» по-испански «покупатель». По существу, это посредник между иностранными капиталистами и местным рынком – фигура, широко распространенная во всех азиатских и иных колониальных странах. Но особенно характерна она для Китая, где не доверяют словам – они заранее обусловлены ритуалом и, как улыбка-маска на лице, скрывают истинные мысли и чувства. Поэтому в Китае каждый предприниматель относился с подозрением к партнеру, заведомо ожидая от него подвоха, и вынужден был прибегать к услугам третьего лица – посредника, который, получая мзду от обоих, устраивал сделки к взаимной выгоде. Уже одно это давало возможность посредникам «делать деньги из воздуха», да к тому же надувать как одного клиента, так и другого. Чан Кайши заработал немало. И все же куда ему было до акул!..

Однажды Цимей поведал, что связан не только с кланом, но и с недавно образовавшейся партией гоминьдан, знаком с «Отцом революции» доктором Сунь Ятсеном. Вскоре Цимей познакомил Чана кое с кем из деятелей гоминьдана. Партия, которая под руководством своего вождя одержала победу над самим императором, свергла с престола двухсотлетнюю маньчжурскую династию и провозгласила республику! Вот его опора!..

Чан Кайши начал выказывать себя рьяным приверженцем Сунь Ятсена. Главари клана не противились. Наоборот, чем больше «братьев» внедрится в гоминьдан, тем лучше – со временем каждый сыграет свою роль на благо «Цинхунбана». Чан Кайши даже освободили от участия в ночных рейдах. Для себя же он поставил цель: через Цимея проникнуть в ближайшее окружение Сунь Ятсена, терпением, усердием и настойчивостью войти в доверие к великому человеку, стать ему необходимым, опереться на его партию – и дождаться своего часа!.. До конца использовать «учителя» Чану не довелось: Цимей был убит на одном из ночных заданий «Великого дракона». Однако путь был найден.

Трудно обмануть «Отца революции». Но одержимый идеей человек часто безмерно доверчив к тем, кого считает своими сподвижниками. К тому же новоявленный соратник – крестьянский сын. Таких, «предосудительного происхождения», доктор Сунь особо привечал, уж очень мало их в гоминьдане. И все же несколько лет ушло у Чана на то, чтобы завоевать полное доверие лидера партии: «Благородного человека можно обмануть игрой в благородство». Он старался во всем походить на вождя, был почтителен до уничижения: «Ниже нагнешься – выше подпрыгнешь». Впрочем, подобное отношение младшего к старшему диктовалось и ритуалом.

Чан рассчитал точно: подле Сунь Ятсена собрались политические деятели, была и группа высокопоставленных военных, но на большинство этих генералов президент положиться не мог, они примкнули к гоминьдану ради собственной корысти. А Сунь возлагал надежды на таких офицеров, каким представлялся ему Чан Кайши, – на выходцев из крестьян, не имевших ни собственных поместий, ни своих войск. Выдающийся китайский военачальник древности Суньцзы наставлял: «Если знаешь противника и себя, сражайся хоть сто раз – опасности не будет; если знаешь себя, а противника не знаешь, один раз одержишь победу, в другой раз потерпишь поражение; если не знаешь ни себя, ни противника, каждый раз, когда будешь сражаться, будешь терпеть поражение». И еще поучал: «Когда можешь нападать, показывай, что не в состоянии нападать. Действуя, притворяйся бездействующим. Когда находишься близко от противника, заставь его думать, что находишься далеко…» Этим принципам и следовал Чан Кайши. Он добился, что Сунь Ятсен назначил его начальником своей Главной квартиры и присвоил ему генеральский чин. Высокая должность оказалась, по существу, фиктивной. Как насмешливо заметил один из старых генералов, в подчинении у новоиспеченного начальника были лишь «две жены да два денщика». Действительно, войсками на территории, находившейся под контролем Южного правительства, командовали другие военачальники, и при каждом был свой штаб. Они же облагали налогами население, вербовали солдат. Президент использовал Чана лишь для составления докладов и прибегал к его помощи в сугубо практических делах, связанных со снабжением частей оружием, снаряжением, продовольствием и фуражом. Зато постоянно держал при себе, и скоро Чан стал для него незаменим. Сунь Ятсен уверовал, что молодой генерал безмерно предан ему. Правда, у Чана не было никакого, боевого опыта – только знания, полученные в Баодине, в японском училище и в бригаде на Хоккайдо. Но в создании хорошо организованной армии, как и в подготовке офицерских кадров, должны были помочь русские советники.