Текст книги "Обелиск на меридиане"

Автор книги: Владимир Понизовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 28 страниц)

Глава восемнадцатая

«Китайскими властями в Харбине захвачена телефонная станция КВЖД. Начальник станции, отказавшийся сдать дела, смещен. Вместо него назначен китаец, помощником и фактическим распорядителем – белогвардеец. Управляющим КВЖД направлен главноначальствующему Особого района Трех Восточных провинций протест, в котором указывается, что захват станции нарушает существующие соглашения между СССР и Китаем, наносит большой вред имущественным и эксплуатационным интересам КВЖД. Файн».

Берзин перечитал донесение.

Что означает этот новый инцидент на КВЖД?.. Бесчинство местных властей – или провокацию, преследующую далеко идущие цели?..

Провокации на самой дороге сплетались в кованую цепь. Они начались, едва дорога после восстановления отношений между двумя странами перешла в совместное советско-китайское управление. Харбинские власти с ведома Чжан Цзолиня еще в начале двадцать пятого года совершили первый грубый акт произвола – захватили часть товарной станции, многие подъездные пути и пакгаузы, склады для перевалки грузов с речных судов. Протесты не помогли: этот участок, мол, непосредственно не относится к железной дороге.

Спустя несколько месяцев, когда управляющий в соответствии с двусторонним соглашением издал приказ об увольнении с КВЖД всех лиц, не имеющих ни китайского, ни советского гражданства, обстановка ожесточилась до предела. Приказ был направлен против белогвардейцев, захвативших при генерале Хорвате теплые местечки в управлении и службах дороги: почти все бывшие колчаковские министры превратились в «железнодорожников», чиновниками-столоначальниками заделались бывшие казачьи есаулы и гвардейские полковники. И снова, нарушая им самим подписанное соглашение, Чжан Цзолинь поддержал белогвардейцев.

Затем китайцы захватили речной флот и портовое оборудование, также принадлежавшее КВЖД со времени постройки дороги и использовавшееся для подвозки грузов по Сунгари к харбинскому железнодорожному узлу. Как и все другое имущество, Сунгарийская речная флотилия – пассажирские и грузовые суда, буксиры, землечерпалки, баржи – была создана на русские деньги и по соглашению считалась имуществом СССР.

Одновременно с акциями, направленными на ухудшение условий работы дороги, белогвардейцы с поощрения местных властей и с их участием устраивали провокации против советских учреждений и советских граждан: то арестован председатель совета профсоюзов на КВЖД, то произведен обыск в харбинском торгпредстве, то закрыта контора акционерного общества «Транспорт», то подсунута граната в водосточную трубу здания «Дорпрофсожа»… Время от времени, особенно в дни революционных праздников, белогвардейцы дефилировали с царскими флагами, били окна в домах… Комендант станции изувечил дежурного-русского за то, что тот не разрешил солдату вскочить в поезд на ходу. Чжансюэляновский офицер с кулаками набросился на сына советского служащего – мальчик гонялся за голубями…

В «фокусе» бесчинств была не только дорога и обслуживавшие ее сотрудники, приехавшие из СССР. Буквально накануне захвата телефонной станции, в другом мосте, в порту Усун, военная Полиция задержала пароход «Сыпингай», зафрахтованный Совторгфлотом и совершавший регулярные рейсы между Владивостоком и Шанхаем. На пароходе был произведен обыск, арестованы пассажиры и члены команды.

Незадолго перед тем Берзин получил тайно пересланное письмо от сорока семи членов экипажа парохода «Память Ленина», арестованных еще чжанцзолиновцами полтора года назад и заключенных в тюрьму Цзинаньфу. Моряки писали:

«Мы находимся в заключении без суда и следствия, без предъявления каких-либо обвинений. Нами сделаны многократные протесты, проведены две голодовки, но все безрезультатно. Находимся в грязном каменном помещении, непригодном для жилья. Следствием этого являются постоянные заболевания, есть больные брюшным тифом, малярией и туберкулезом… Мы крайне изнемогаем. В отчаянии обращаемся к вам с просьбой принять меры к нашему освобождению, ибо дальше терпеть не в состоянии. Силы человеческие имеют границы, дальнейшее мучение в этом застенке будет для нас гибельным…»

Смятый лист, испещренный торопливыми строчками, написанными во мраке, словно бы кричит от боли… Моряки были арестованы приспешником Чжан Цзолиня, а продолжают находиться в тюрьме у Чан Кайши. Советское правительство не перестает обращаться к нанкинским властям с требованиями освободить экипаж. Как в пустоту…

И все же сегодняшний захват телефонной станции – случай особый. Его не спишешь на самочинство белогвардейцев, на козни местных чиновников. Павел Иванович предугадывает зловещую цель нового выпада врагов.

Его мысль подтверждают события последних недель и дней. Для Берзина не осталась незамеченной встреча Чан Кайши с Чжан Сюэляном на границе владений соперничающих милитаристов. Вскоре в Нанкин прибыла из Маньчжурии делегация, возглавляемая председателем правления КВЖД Люй Жунхуанем. После переговоров ее с Чаном маршал Чжан Сюэлян «в интересах единства страны» был включен в члены всекитайского правительственного совета, а в соглашении, заключенном между Нанкином и Мукденом, было оговорено: отныне внешнеполитические и дипломатические вопросы разрешаются исключительно национальным правительством, иными словами Чан Кайши. В Мукдене же организуется северо-восточное отделение политического совета под председательством Чжан Сюэляна; однако в состав провинциального правительства Маньчжурии войдет один министр, назначаемый Нанкином. Все это подтверждало; что новый дубань подчинился лидеру гоминьдана.

И вот состоялась церемония вступления Чан Кайши в должность председателя национального правительства. Происходила она в присутствии представителей империалистических держав, специально прибывших в Нанкин. Чан принес присягу. Сказал: «Для блага нации и достижения независимости необходим отказ от лжеучения о неизбежности борьбы классов. Я призываю беречь китайские добродетели и свято следовать принципам нашего отца Сунь Ятсена!» Славословия «Отцу революции» и клятвы верности его учению звучали верхом цинизма – примеров такого подлого вероломства трудно было найти даже в истории Китая. На торжестве «коронации» была зачитана поздравительная телеграмма от президента САСШ Кулиджа.

На той же неделе английский посланник Майлс Лэмпсон в полной дипломатической форме, в сопровождении штата своих сотрудников, посетил Чан Кайши и вручил ему верительные грамоты. На церемонии присутствовало все нанкинское правительство. В момент вручения грамот произвели салют английские военные корабли, стоявшие в порту. После официального признания Великобританией нового диктатора состоялось подписание англо-китайского договора на основе принципов наибольшего благоприятствования…

Происшедшие в хронологической последовательности захват «Сыпингая» полицейскими Чан Кайши и телефонной станции КВЖД – солдатами Чжан Сюэляна показывали, в каком направлении будут развиваться дальнейшие события.

Павел Иванович отложил бумаги. Вышел в приемную.

За столом, как всегда, корпела над журналами «входящих» и «исходящих» Наташа.

– Пожалуйста, позови ко мне Оскара.

– Ознакомлен, – сказал Оскар, когда Павел Иванович протянул ему донесение Файна. – В захвате станции вместе с чжансюэляновскими солдатами участвовали белогвардейцы.

– Как ты понимаешь этот акт?

– Телефонная станция была построена одновременно с дорогой. Права на ее эксплуатацию полностью соответствуют соглашению о КВЖД и лишь несколько месяцев назад были подтверждены мукденскими властями. Захват станции – это открытый захват части КВЖД. Однако дело представляется мне еще более серьезным.

– Почему?

– Потому что станция не только обслуживает абонентов в Харбине и по всей дороге – она связана международной линией с Хабаровском и Владивостоком, а следовательно, и с Москвой. В Северной Маньчжурии телефонное сообщение имеет особое значение. По существу, это единственный вид срочной связи. Тем более что Харбинская станция – первая автоматическая на всем Дальнем Востоке. Если захват ее рассматривать с военной точки зрения, то это – попытка лишить руководство КВЖД связи. Перед чем? Что последует?

Он выжидающе посмотрел на начальника управления.

Что ж, помощник подтвердил тот вывод, к которому уже раньше пришел сам Павел Иванович.

– Безусловно, захват станции санкционирован Чан Кайши. Мне известно, что в Мукдене и Харбине шьются флаги гоминьдана. Чжан Сюэлян получил согласие Токио на подъем этих флагов. – Оскар снова сделал паузу. Посмотрел на Берзина. – Пора, Павел Иванович.

Начальник управления понял:

– Хорошо… Акклиматизировался он быстро. Пусть перебирается в Харбин. Дитерихс и его ближайшее окружение – вот окончательная и долговременная его цель. Обязательно передай: мы верим, что порученное дело он выполнит успешно.

Когда Оскар вышел, Павел Иванович снял трубку телефона высокочастотной связи; телефон соединял его кабинет напрямую с кабинетом наркомвоенмора и председателя Реввоенсовета.

– Климент Ефремович? Здравствуй. Можешь принять меня по срочному делу?..

Глава девятнадцатая

Утром, когда Антон вошел в затененную шторами прихожую «Лотоса», молодой китаец-привратник низко поклонился и показал в сторону коридора: мол, хозяин просит зайти к нему.

– Центр передал тебе приказ: переехать в Харбин. – Иван Чинаров с сочувствием посмотрел на товарища. – Да, не позавидуешь…

– Чем вызвано? Я должен был обживаться здесь по крайней мере еще полгода.

– События ускоряют бег времени, – философски изрек Иван. – Нападение на генконсульство здесь, захват телефонной станции там… Наркоминдел направил поверенному в делах Китайской республики в Москве поту протеста. Такая же нота передана в Мукден, для вручения Чжан Сюэляну… Наши понимают: действиями налетчиков руководит некто один. Возможно, это приказ извне. А уж без беляков и там не обошлось. Так что собирайся в дорожку. У моей фирмы есть отделение в Харбине. Назначаю своим представителем. А Чжан Сюэлян, думаю, тебе «понравится» – молодой маршал большой гуманист. В газетах на днях писали, что он заказал во Франции несколько гильотин для исполнения смертных приговоров, «руководствуясь гуманными соображениями, так как до сих пор приговоренные к казни умирали в страшных мучениях». Видишь, какой мягкосердечный?

– Действительно, гуманист…

– Щелкоперы преподносят как прогресс. На самом-то деле причина иная. Чжан Сюэлян – правоверный конфуцианец. А по этому учению дух обезглавленного теряет связь с потомками и обречен вечно и неприкаянно бродить в загробном мире. Так что по понятиям нового правителя гильотинировать – значит ужесточить наказание.

– Хорошенькие дела!

– Постарайся, чтобы не отрубили тебе голову или не придушили шелковым шнурком, – посоветовал Иван. – Кстати, уже вызубрил, как называется по-китайски Маньчжурия, иными словами – Три Восточные провинции? Дун-сань-шэн. А главноначальствующий Особым районом этих провинций? Дун-шэн-тэ-бе-цюй-син-чжэн-чжан-гуань. Просто и понятно.

Он добродушно улыбнулся:

– Задержись после окончания рабочего дня. Есть еще одно дело.

Вечером, когда уже совсем стемнело, Чинаров вывел из гаража свой спортивный мышиного цвета «форд», распахнул дверцу:

– Садись.

Нудил декабрьский бесконечный дождь. Не холодно, но зябко, и влажность такая, что белье прилипает к телу.

Машина мчалась по слабо освещенным окраинным улицам концессии. На тротуарах не было ни души. Все или у каминов и электрических рефлекторов, или в автомобилях. Фары высветили лишь одинокого, насквозь мокрого рикшу, везшего коляску с закрытым пологом. Рикша бежал босиком.

Антон поежился. Заметил рекламную тумбу с размокшими, обвисшими объявлениями – она промелькнула уже во второй раз. Значит, Иван кружит по городу. Запутывает следы. Куда они держат путь?.. Чинаров молчал.

Наконец они остановились у ограды палисадника, сплошь обвитой лианами. Иван достал ключ, отворил ворота, въехал, снова затворил. В глубине сада вырисовывалось небольшое строение, неярко светилось одно окно.

По мокрой, едва угадывающейся в темноте дорожке они прошли к крыльцу. Иван несколько раз нажал кнопку звонка. Вспыхнул наружный плафон на крыльце, круглым пятном засветилось смотровое окошечко. Дверь отворилась.

На пороге стоял улыбающийся пожилой китаец в сером халате, с гладко выбритой головой. Он приветствовал Чинарова и его спутника молчаливым низким поклоном.

В прихожей было тепло, пахло цветами.

– Снимай плащ и проходи в комнату, – приказал Чинаров. – Я сейчас.

Антон потянул на себя ручку, вошел – и остолбенел. Навстречу ему, от стола, залитого светом абажура, обернулась Ольга:

– Наконец-то… Со вчерашнего вечера жду.

Он бросился к ней. Обнял. Прижал.

– Раздавишь, глупый!

Почувствовав ее в кольце своих рук, уткнувшись лицом в ее волосы, ощутив особый их запах, он испытал облегчение, будто сбросил непомерной тяжести груз. И в эти же мгновения ощутил тревогу: теперь и она здесь, среди этих опасностей!..

В дверь раздался легкий стук.

– Да?

Антон не соображал, где он и кто стучит.

Вошел Иван.

– Встретились? – Он широко улыбнулся.

– Спасибо.

– Мне за что? – Он подошел к столу. – Давайте обсудим ситуацию. Ты должен ехать в Харбин. Жена, конечно, тоже.

Антон глядел на Ольгу. Она выглядела совсем как девушка. Кажется, не смыло даже кавказский загар. Или добавило солнце на палубе парохода.

– Но отсюда вам ехать вместе нельзя, – продолжал Иван. – Вам еще только предстоит встретиться друг с другом. Конечно, случайно. Познакомиться, а уж потом все остальное… – Он засмеялся. – Все это вы разыграете в Харбине, чтобы не притащить за собой хвоста. Обещаю препроводить туда твою жену в целости и сохранности.

Он поднялся со стула.

– Здесь вы в полной безопасности. – Обернулся к Антону: – Ты сможешь остаться до утра, но уйдешь еще затемно. Будьте здоровы!

Иван вышел. Хлопнула дверь подъезда. Антон снова протянул руки к Ольге:

– Давай познакомимся здесь!..

Глава двадцатая

Легковуха бойко катила по утоптанному тысячами сапог и множеством колес проселку. Бойцы в колоннах сторонились, жались к обочине, уступая дорогу автомобилю высокого начальства; краскомы, разглядев за стеклами Ворошилова, Буденного и Блюхера, брали под козырек.

Блюхер и посетившие штаб округа председатель Реввоенсовета и инспектор кавалерии возвращались из-под Киева, с общевойсковых маневров.

Василий Константинович все еще жил недавним. Конечно, недочетов, просчетов много. Да и где это видано, чтобы старшие командиры не нашли их? Не было такого – и быть не может! В один из моментов не сработала связь, в другой из-за несогласованности управления перемешались части; в третий подразделения наступали и отступали, не применяясь к местности. Или комдив, проявляя «геройство», этаким фертом несся впереди, истинно генерал на белом коне, коего, будь стрельба не холостыми, укокошили бы в первую минуту… Но все это без труда устранимые ошибки. В общем же и целом – неплохо. Совсем неплохо!.. Давно уже у Блюхера не было такого приподнятого настроения. Судя по всему, высшее начальство маневрами тоже довольно.

Буденный провел все эти дни и ночи у своих конников и теперь тоже никак не мог успокоиться.

– Ты обратил внимание, Клим, как атаковали эскадроны Семенюка ту деревню Сорочий Брод? – наклонялся он к Ворошилову, сидевшему впереди, рядом с шофером. – По-суворовски: «У меня нет медленных и быстрых маршей. Вперед! И орлы полетели!..» Я потом проверял: ни одной засечки, ни одного набоя, ни одного обмораживания! Молодцы! Сейчас пошел бы с ними хоть на Чемберлена! Выбили бы этому филину империализма монокль из глаза!

– Не скажи такое где-нибудь с трибуны, Семен! – засмеялся Климент Ефремович.

– Разумею, разумею, товарищ нарком… – Буденный вздохнул, явно огорченный невозможностью сейчас же проучить «филина империализма». Откинулся на спинку сиденья. – В казармах побывал, разговоры послушал. Нет прежних пересудов о плохой пище, недостатке обмундирования. Все больше рассуждений о политике. Хорошо! И в казармах: сухо, побелено, железные кровати, постельное белье, двери-окна исправны. В каждом эскадроне ленинские уголки.

– Так уж все и прекрасно у твоих конников? – спросил Ворошилов.

– Ну, не все. В одном эскадроне красноармейцы не взяли с собой ложек – комэска и комвзводы прохлопали. Труба на обед, а они – хоть пятерней… Да и многие молодые еще не сели в седло, ездят на балансе. Смотрел я, как рубят лозу. Слабоват удар, запаздывают.

– Показал молодежи, как надо рубить?

– Показал, – удовлетворенно проговорил Семен Михайлович. Обернулся к сидящему рядом Блюхеру: – Проверял я внутренние наряды в кубанском полку, В первом эскадроне дежурный спал, дневальный был одет не по форме. Во втором эскадроне дежурный не знал, сколько оружия в расходе и у кого… Непорядок. Обрати внимание на кубанцев, Василий.

– Непременно, – кивнул Блюхер. Посмотрел на укутанную в снега беспредельную даль. – А знаешь, Семен Михалыч, недалеко время, когда будем мы прощаться с кавалерией.

– Загнул, Константиныч! Армия – да без кавалерии? Ты знаешь, что такое конь? Хорошая, сытая, выносливая, резвая лошадь? Не боец ей, а она бойцу смелость в атаке и уверенность придает, в опасности спасает его! Помнишь, Клим, как прислали к нам в конармию, в дивизию Апанасенко, комиссара, городского? Хороший был товарищ, из рабочих, да коней не видал. Дал я ему лошадь, сам подобрал. Так она идет, идет, услышит, что снаряд летит, – и в сторону. Даже меж пуль виляла!.. Не смейся, это только наполовину шутка. А мой Казбек?.. Да я душу за него сатане готов был отдать! Два раза ранило его подо мной. А тут я как-то приказал разобрать седло – в нем еще шесть пуль. В меня ни одна не попала. А вторая моя лошадь, Дезертир? По всем фронтам гражданской прошла. – Сердито глянул на Блюхера: – Не-ет, без кавалерии не может быть армии! Подтверди этому Фоме неверующему, Клим! Ведь ты тоже носишь синие кавалерийские петлицы!

– Странная кличка у коня командарма, – легко подтрунивая, удивился Блюхер.

– Забавная история, могу рассказать, – воодушевился Буденный. – У Маныча схватился я с беляком-полковником один на один. Он от меня, я за ним. Стрелять боюсь, в коня попаду, а конь, сразу, приметил, – то, что надо! Догнал. Вплотную, чтобы за повод схватить можно. Схватил!.. Ну, словом, достался мне полковничий конь. Прекрасной донской породы. Отличный конь! Но какая у него кличка? Над беляком уже вороны кружат… Мой ординарец говорит: «Что это за лошадь без клички? Все равно, как человек без имени». А тут как раз начался огневой бой. Я отдал ординарцу повод, сам поднялся с биноклем на бугор. Артиллерия белых бьет. Как шарахнет метрах в тридцати! Конь рванулся, ординарец не удержал. Пришлось ему гнаться за моим трофеем верст двадцать. Насилу догнал. Привел. Я коня и пожурил: «Ты чего ж, дезертир, бросаешь хозяина на поле боя?» А потом слышу, как ординарец покрикивает на него: «Но-но, Дезертир, не балуй!» Так и приклеилась кличка.

Он улыбнулся, согретый воспоминаниями о давнем. Но тут же с досадой покрутил усы:

– Говоришь: прощаться? Да как может кавалерия распрощаться с лошадью? Надо бы знать, военачальник, что хороший боец беспокоится о лошади, кормит и поит ее прежде, чем сам попьет-поест. Не только первой накормит – еще пайком своим с ней поделится!

– Я сам в гражданскую три года не слезал с коня. И в Китае тысячи километров одолел в седле, – сказал Блюхер. – А все равно достаточно скоро, еще на нашем с тобой веку, Семен, кавалерия исчезнет как род войск: наступает век моторизации и механизации. Для танка и самолета конь – беззащитная мишень. И куда ему до таких скоростей, таких расстояний?.. Победы в грядущей войне будут зависеть от мощи огня, от толщины брони, от взаимодействия войск, рассчитанного на минуты. Вместо лошадей будут танки.

– Видели мы сейчас, как твои танки засели в овраге! – не сдавался Буденный, разозлившись уже не на шутку. – Там, где твои танки засядут, конники всегда пройдут! Да и что, будет у тебя столько танков, сколько у меня лошадей?

В спор вмешался Климент Ефремович:

– Танки – танками, кавалерия – кавалерией. Пока до танковых дивизий и армий доживем, много воды утечет. У тебя вот на весь округ – одна танковая бригада. Да и машины слабоваты. Как твое мнение, Василий Константинович, за каким танком будущее – за гусеничным или колесно-гусеничным?

Вопрос не праздный. Пока еще РККА обеспечивалась в основном купленными на золото за рубежом бронированными машинами: советские конструкторы лишь опробовали первые модели отечественного танка. И в заинтересованных кругах шли ожесточенные споры: одни были сторонниками гусеничного, уже проверенного на полях боев, другие доказывали, что будущее – за колесно-гусеничными, универсальными, объединяющими в себе и танк, и бронеавтомобиль. На колесах он мчится по дорогам, а на пересеченной местности надевает «калоши» – траки. За границей выпускались гусеничные, хотя многие фирмы усиленно разрабатывали и универсальные: во Франции танк «Рено», американский «Кристи», английский «Уолслей», итальянский «Ансальдо». Какой же тип машины избрать для вооружения Красной Армии?

– Я могу судить не как инженер, а как командир, – ответил Блюхер. – Универсальная машина упростит обучение экипажей, облегчит снабжение и ремонт.

– Инженеры тоже доказывают преимущества колесно-гусеничного… – задумчиво проговорил Ворошилов. – Но я что-то сомневаюсь: не получится ли кошкособака? Как надевать гусеницы на колеса под огнем? Вылезать из-за брони всем экипажем?

– Тоже резонно. Но такие ли, сякие ли, а танки нам нужны. Много танков. И много самолетов.

Семен Михайлович участия в разговоре не принимал. Сидел, отвернувшись к окну. Обиделся за своих конников.

Блюхер же вспомнил недавний, еще на отрядных учениях, эксперимент с «охотой» самолета на танки, рассказал о нем.

– Теперь, когда переходят от дерева и перкаля к металлу и в самолетостроении, могут появиться удивительные аэропланы: на тысячи километров полетят, повезут тысячи килограммов бомб. Видел я в Китае английские и американские самолеты. Жмут сейчас они на авиацию. И нам нельзя отставать.

Ворошилов, соглашаясь, кивнул:

– Конструктор Поликарпов показывал нам на Реввоенсовете модель. Обещал, что скоро поднимет в воздух свой аэроплан. Любопытный проект. Говорит, что за границей ничего похожего нет – заткнем за пояс англичан да американцев. Но знали бы вы, друзья, сколько все это стоит! Вот ты, Василий Константинович, говоришь: «переходят к металлу». А где нам его взять? Не чугун авиаторам нужен – алюминий! А для того, чтобы получить килограмм алюминия… – Он досадливо махнул рукой. – Построим самолеты. Но для них нужны аэродромы, тяжелые самолеты где попало не посадишь. А кто расчищать будет? Местные жители, лопатами да топорами? Нет, специальные саперные части нужны. Да и машины для выравнивания поверхности. И так за какое нововведение не возьмись.

– Вот-вот: одни машины, другие машины, скоро сами машины будут родить машины – и все им новое дорогостоящее дай, дай! – буркнул в сердцах Семен Михайлович. – А коню ничего не надо. Только вот траву в поле, – он ткнул пальцем на снег, – да заботу человеческую!

Ворошилов расхохотался:

– Не обижайся. Хватит. От кавалерии мы не отказывались и не откажемся. Хорошенько муштруй своих конников, чтобы не забывали ложки и умели рубить лозу. А все же умы надо к технике поворачивать!..

Впереди по дороге показалась деревенька: мазаные хаты, белые дымки столбом в небо.

– Останавливаться будем? – спросил Семен Михайлович. – Пора бы уже перекусить. Ворошилов посмотрел на часы:

– К двенадцати мы должны быть в Киеве.

Но остановиться им пришлось. На околице деревни они увидели сгрудившихся красноармейцев, а дорогу легковухе отважно преградила, расставив руки, краснощекая деваха в пестрых лентах поверх платка и в расшитом петухами фартуке поверх шубейки:

– Ласково просимо, дороги воины! Ходьте поснидать!..

Глянула через стекло, обмерла, истошно закричала:

– Буденный!.. Люди добри! Ворошилов! Блюхер!..

Бойцы расступились. Вытянулись. И тут стало видно: у крайней хаты, у самой дороги, прямо на снегу, расставил ноги длинный стол под белой, вышитой скатертью, на нем сверкающий пятиведерный самовар, горы пирожков, караваи, соленья, всякая снедь, крынки.

Навстречу Ворошилову и его спутникам седобородый дед уже нес на вытянутых руках каравай с солонкой на нем.

Местные парни тащили из хаты стулья для почетных гостей, а со всей деревни наметом шпарила – как успели прослышать? – пацанва.

– Вот это – другое дело, по-нашенскому! – довольно пророкотал повеселевший Семен Михайлович, когда автомобиль снова вырулил на дорогу. – Вот она – наша главная сила. Потому что мы им родная армия.

«Прав Семен Михайлович, – подумал Блюхер. – Именно в этом – главная сила нашей Красной… Казалось бы, чего особенного, что на ночевках в деревнях во время учений бойцы танцуют и спивают с девчатами или вот так, как сейчас, встречают всей деревней походные колонны?..»

А именно это невозможно было даже представить там, в Китае – в провинциях, обираемых и разграбляемых во время походов. Кроме налогов, установленных генералами, собственные поборы вводили даже батальонные и ротные командиры. А в одной из деревень под Кантоном командир полка «Союзной армии» додумался: или все девушки заплатят по десять долларов, или отдадут себя офицерам и солдатам. Китай… Все Китай… Никак не выходит из головы. Может быть, так и нужно? Истинное познается в сравнении. Получив возможность сравнивать, он способен увидеть многозначительное в том, что воспринимается как должное…

Он вспомнил Фрунзе. Его слова, наверное, последние накануне такой ранней, нелепой смерти: на идее братства и нерушимости союза рабочих и крестьян зиждется сила и мощь Красной Армии; в духе этой идеи шло и будет идти все дальнейшее развитие армии…

– Я своими конниками на маневрах доволен, – снова подал голос Буденный. – А ты как оцениваешь, Клим? Смогли бы мы такой нашей армией вправить мозги Чемберлену?

– Англия с нами воевать не сможет. Флот у нее, конечно, самый могущественный в мире, но сухопутных сил для серьезных операций против нас нет. Единственное средство империалистов против нас – объединенный фронт. Пока, судя по всему, экономический. Расчет на то, что мы еще не индустриальная держава, что экономическая блокада нас ослабит. А вот, дескать, тогда и попробуем… Хотя пакостей всяческих ожидать надо. Недавно Берзин докладывал: сгущаются тучи над Маньчжурией. Свинцом наливаются… – Ворошилов повернулся на сиденье к Буденному: – Насколько я знаю, ЦК решил послать, тебя в Восточную Сибирь и на Дальний Восток – к крестьянам, агитировать за хлебосдачу, так?

– Угу. Я ведь сам почти дальневосточник: считай, девять годков отслужил в Приморье. Посьет, Новокиевск… Солдатом, еще в русско-японскою и после нее. В Приморском драгунском полку! – со вкусом проговорил он.

– Вот и славно. Места знаешь. Побывай заодно в Восемнадцатом и Девятнадцатом корпусах… Есть одна идея.

Наркомвоенмор перевел взгляд на Блюхера:

– Ну а ты, Василий Константиныч, помнишь еще Волочаевку и Хабаровск?

– Хочешь послать нас на пару, чтобы доспорили в долгой дороге?

– Нет. Ты повоюй пока здесь. А вот вернется Семен – поговорим, – неопределенно, но со скрытой значительностью в голосе ответил Ворошилов.

Их машина уже въезжала в Киев.