Текст книги "Обелиск на меридиане"

Автор книги: Владимир Понизовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 28 страниц)

Глава пятнадцатая

Он вышел во двор, к колодцу, стянул рубаху. Начал растираться снегом.

Мать со звяком опустила пустое ведро:

– Ох, как тебя распахало, сынок!..

Такая боль в голосе, будто это у нее через всю спину багровый рубец. Он уже и забыл, отпустило. А у матери – аж сердце стонет.

Василий Константинович обнял ее мокрыми руками:

– Вы уже видали, мама. Новых не прибавилось.

– Да разве ж можно такое человеку? – будто не услышав, горестно покачала она головой.

– Какой же солдат без ран? – пошутил он. Выпятил загорелую мускулистую грудь. – А я у вас солдат.

Всякий случай, когда выпадало ему получить отпуск, Василий Константинович хоть ненадолго, а приезжал в родную деревню. С пятнадцатилетнего возраста, когда впервые оставил отчий дом и подался из Барщинки в Питер, в «мальчики» к купцу-мануфактурщику, таких отпусков выпало ему не так уж много. От мануфактурщика, не стерпев «выучки», ушел он в рабочие-металлисты. В десятом году за призыв к забастовке на заводе его арестовали, судили, дали два года и восемь месяцев тюрьмы. После отбытия срока он приехал на родину в первый раз. Отдышался, отъелся на домашнем после тюремной баланды – и опять на заработки, сначала в уездный Рыбинск – он по Пошехонскому тракту в семнадцати верстах от Барщинки, – потом в губернский Ярославль, а там уже и в белокаменную, в мастерские Московско-Казанской железной дороги. Когда грянула мировая война, его взяли по мобилизации рядовым в пехоту. Через три месяца за проявленную в боях доблесть Василий был произведен в младшие унтер-офицеры, а еще через два в бою под Тернополем ранен. Почти год провалялся на лазаретных койках и весной шестнадцатого во второй раз вернулся домой. Родимый волжский воздух и печной домашний дух подействовали лучше всяких лазаретных лекарств. И снова – с котомкой, на заводы, на поиски заработка: на судостроительный, на механический… На заводе Остермана в Казани впервые встретился с большевиками, вступил в подпольную ячейку. Весной семнадцатого, уже после Февральской революции, переехал в Самару и там, «согласно постановления партийной ячейки», записался добровольцем в запасной пехотный полк. И закрутилось, завертелось! Родным домом стала вся Россия – от Уральских гор до Байкала, от таежной Сибири – до Заднепровья и Крыма, от Черноморья – до Волочаевки и Хабаровска… У матери в Барщинке за гражданскую войну побывал дважды: в восемнадцатом, после Уральского похода, «пользовался для лечения вскрывшихся ран двухнедельным отпуском», и спустя два года, уже после освобождения Крыма, когда опять разошлись рубцы ран и реввоенсовет Пятой армии заставил подлечиться. Но он вернулся в строй раньше срока – предстоял штурм Перекопа… В последний раз Василий Константинович побывал в Барщинке уже в двадцать пятом году, после первого возвращения из Китая и вот такого же санаторного лечения.

Чтобы потешить мать, он приезжал в полном параде, с знаками различия и орденами. Любила мать, когда ее Василий пройдет по деревне: вон он какой стал, Блюхер-«холодный», «магазинный мальчик»! Ее и Константина Палыча старшой!..

Но потом Василий Константинович с удовольствием стаскивал гимнастерку, надевал так и хранившуюся здесь, д о м а, рубаху-косоворотку – все теснее становилась она в плечах, да и на животе, надо признаться, – и невольно начинал чувствовать себя деревенским мужиком, охочим до топора, рубанка, косы. Ан нет, все же растерял за эти годы крестьянские уменья. Попытался лошадь запрячь – едва управился. Корова не подпустила. «Давайте, мама, наколю дровишек!» – но потянули истонченные шрамы… Да и обходились без него. Хозяиновал, пока не уехал в военное училище, младший брат Петька. Помогали матери сестры. Вон какая поленница сложена на зиму. Запряжена лошадь. Подоена корова…

Любил он и ходить по соседям. В каждом доме почетного гостя ждали хлеб-соль, скамья в красном углу. Нравились ему эти застолья у сватьев-кумовьев со степенными разговорами о мире, войне, урожае, налогах… Он наслаждался Барщинкой. Вбирал в себя родной говор, прежде такой привычный, а теперь радостно поражавший своей неповторимостью. Говорят-то как!.. «Перебирать торорушки» – значит заниматься болтовней; «семиселка» – так называют здесь быстрого человека, а ребенка-неслуха – «северьгой» и «завертяем», болтунью же – «ветродуйкой»… И танцы с частушками в родной деревне – «бряночки»…

Он радовался, что дом у матери: теперь такой большой, справный, под железом и с резными наличниками, свежевыкрашенный голубой краской. Их-то, «холодных» Блюхеров дом!..

В Барщинке больше половины жителей были Блюхеры. Кто побогаче, назывались «горячими», победнее – «холодными». Наверное, потому, что у богатых справные избы дольше хранили тепло, чаще топились печи, и в самих печах чугунков было поболе… Отец же, Константин Павлович, едва сводил концы с концами: земли мало, нехлебородна, лошаденка стара… Да и выпить любил. Сколько помнил Василий Константинович, лучшим лакомством в детстве был кусок черного хлеба, не очень густо смазанный льняным маслом. Зато рядом с домом – речка Волготня, несущая прозрачную студеную воду вечным оброком в величавую Волгу; а в трех верстах село, куда бегал с ватагой таких же, как сам, «завертяев», в двухклассную церковноприходскую школу… Если бы не революция, каким был бы его удел?.. Революция родила удивительные судьбы. Нет, не легкие. Наоборот, ожесточенно трудные. Зато какие!.. Он, «мальчик на посылках», стал кадровым военным – начдивом и комкором, предводителем армий…

Он – военный. Но не по призванию, не по собственному выбору. Есть такие, «военная кость», продолжатели династий, с детства мечтающие о коне и сабле. Его же сделала военным революция. Хотя, наверное, что-то было заложено в характере и от предков. Не осыпанных почестями и титулами – безвестных, тех рядовых, «серых» нижних чинов, кто добывал ценою своей крови награды генералам. Фамилия-то у него вол какая – фельдмаршальская! В гражданскую, когда громил колчаковцев, дошел до него слух, распускаемый белыми, что-де Блюхер – немецкий генерал, перешедший на сторону красных, сам же из прусского фельдмаршальского рода. Он посмеялся: «Ну, потешили!..» На самом деле столь знатной фамилией Василий Константинович был обязан произволу помещика, владевшего его предками на правах крепостной собственности. С незапамятных времен предки были Медведевыми, ярославскими хлеборобами, барщинными крестьянами. Прапрадеда помещик отдал в рекруты на полный срок, на четверть века. Медведев воевал и в армии Суворова, и в армии Кутузова, вернулся в родную деревню бывалым солдатом, в рубцах и с медалями. За бравый вид помещик и прозвал его Блюхером. Видать, вспомнил фельдмаршала, отличившегося в сражении, с Наполеоном под Ватерлоо. Кличка пристала. В последующих коленах Медведевы превратились в Блюхеров. К моменту, когда Василий появился на свет, многие в Барщинке уже и позабыли, что они коренные Медведевы…

Вот так, пусть редко, возвращаясь в родную деревню, он остро чувствовал себя крестьянским сыном.

Мать исподтишка наблюдала за ним. Решившись, высказывала заветное:

– Не мое оно, может, дело, сынок, советы давать… Да, может, останешься в Барщинке-то?.. Ты ж еще в мировую подчистую списан.

– Нет, мама. Это я из царской списан. А в Красную Армию – призван.

– Пошел бы ты в волость, к этому, как его, комиссару, задрал рубаху…

Он рассмеялся:

– Чтоб испугался – и вдругорядь списал?.. Нынче почти у каждого мужика, коль голову не оторвали, – раны. Нет, мама, не получится. Служить мне до смертного часа. Это я хочу вас забрать к себе. Куда уж вам со всем хозяйством управляться, коль и Петра нет? Решено: возьму в город.

– Упаси боже!.. Деревенская я. Зачем мне ваш колготной город?.. Вот и Петеньку выдуло. – В голосе матери звучала тоска. – Не опасно там, в небе? – Она с тревогой поглядела вверх, в просинь. – Не птица, чай. Человек.

– Не опасно, мама. Петьку видел я недавно в Москве – жив-здоров. Обещал, если удастся, заскочить к вам.

– А ты-то, сынок, сколько поживешь дома? Как завсегда, иль, может, подольше? – В голосе ее дрожала надежда.

«Подольше», – чуть не сорвалось с его языка.

По предписанию врачей он еще целый месяц должен уделить заботам о своем здоровье. Но вдруг почувствовал: не может прохлаждаться больше ни дня. Неодолимо тянет в армию. Вот-вот начнутся маневры. Как там управятся без него?..

Так каждый раз, сколько ни было отпусков, не выдерживал он полного срока: военный по призванию или по воле судьбы, он уже ничем иным не мог заменить для себя «бытность в строю».

Глава шестнадцатая

Заветный берег приближался.

«Сент-Жермен» уже оставил за кормой зеленое Южное море, одолел бару – то резко обозначенное цветом и пенистым валом буруна место, где соленая вода, противясь, принимает в себя пресную речную, – и теперь плыл по Хуанпу, протоке «брата океана» великого Янцзы, торопясь к конечному пункту долгого пути – Шанхаю, который для Путко должен был стать первым пунктом на дороге в неизведанное.

Антон чувствовал, что волнуется. Со стороны это его состояние могли бы уловить лишь те, кто уж очень хорошо знал его, – Ольга, Павел Иванович, да и то не по возбужденности, нервному поведению, а, наоборот, по несколько замедленной речи, скованности движений. Чем сильнее он волновался, тем сдержаннее становился внешне, «жил в себе». Такое всегда происходило с ним в первые дни при перемене задания и места работы. Потом напряжение спадет, Антон сживется с новой своей ролью, сохранив лишь постоянную обостренную внимательность и восприимчивость.

Конечно же, по книгам и из бесед с Оскаром, Тимофеем, с другими товарищами он уже знал этот надвигавшийся город, самый большой и энергичный промышленный, торговый и политический центр Китая, главный его порт, да и вообще крупнейший порт всех морей тихоокеанского бассейна от Америки до Австралии. Шанхай, расположенный удивительно удачно, посредине восточного побережья Китая и почти на одинаковом расстоянии как от Европы, так и от Северо-Американских Штатов, делил славу морских портов Нью-Йорка, Сингапура, Гамбурга и Антверпена, однако превосходил их по размерам. К тому же это был и главный речной порт Китая, как бы открывавший ворота вглубь страны по Янцзы без малого на три тысячи километров. В бассейне реки жили двести миллионов человек. Население самого Шанхая перевалило за три миллиона. Эти и многие иные сведения были теоретическими познаниями, пока не подкрепленными личным восприятием, тем опытом, который предстояло приобрести самому – ибо только на него мог Антон полагаться в работе, где каждый поступок должен быть как единственный шаг.

Кое-что он, конечно же, решил для себя наперед. По приезде он остановится в недорогом отеле во французской концессии, а не в китайской части города и не в международном сеттльменте. Шанхай являл собой как бы три разных образования, объединенных общим названием и заключенных в одни пределы: собственно китайский город Наньдао с промышленными и торговыми слободами, владения французов и обширный сеттльмент, по существу, принадлежащий англичанам и ими, вместе с другими колонизаторами, управляемый. Европеец, прибывший в Шанхай, мог и должен был остановиться или в концессии, или в сеттльменте. Сеттльмент – средоточие деловой жизни Шанхая, государство в государстве. С населением в миллион жителей, из коих иностранцев всего тридцать тысяч, он между тем пользовался экстерриториальностью, имел не только свое правительство, именовавшееся «муниципальным советом», но и собственные полицию и армию, укомплектованные не местными жителями, а индусами, аннамитами, русскими эмигрантами-белогвардейцами. Во главе муниципалитета стоял американец, «волонтерским корпусом» и полицией командовали англичане.

Антон не испытывал ни малейшего желания попасть под опеку англичан. Все в его документах и легенде безукоризненно. Но одно из первейших правил в работе разведчика – не привлекать к себе пристального внимания. Появление в колонии нового человека, да еще русского, не могло остаться незамеченным. Но вполне естественно, что гость из Парижа предпочтет выбрать, кров на территории французской концессии. Пользовавшаяся теми же привилегиями, что и сеттльмент, эта часть Шанхая была к тому же как бы зоной жилья и отдыха иностранцев.

Сейчас, у поручней «Сент-Жермена», Путко пытался погасить охватившее его беспокойство игрой в угадывание. Вон по левой стороне желтой реки – сплошная череда пристаней, доков, скопление мачт и труб – это, конечно же, Пудун, фабрично-заводское предместье. Напротив, через реку – Наньдао. Вдоль реки уже тянется набережная; будто став плечом к плечу, отгораживают от реки напор строений позади себя тяжелые серые здания европейского вида, едва ли отличающиеся от тех, какие Антон видел в портах и городах Европы. Это уже международный сеттльмент. А широкая набережная вдоль Хуанпу – знаменитый Банд.

Антон не представлял, что возможна такая теснотища на воде. Баркасы, джонки, сампаны… Паруса их напоминали по форме веера со срезанными ручками. «Веера» были в заплатах и дырах. Пестро раскрашенные носы джонок и сампанов изображали морды чудищ с выпученными глазами. Путко знал: эти рожи намалеваны не для красоты, а чтобы устрашить злых водяных духов и драконов. На палубах сооружены халупки, на тросах сушится белье, к бортам подвязаны клетки с курами и иной живностью, среди скарба ползают и гомонят ребятишки, возятся у дымных жаровен женщины. Лодки – жилища на воде.

Наконец «Сент-Жермен» пробрался к причалу. По трапу поднялись таможенные и полицейские чиновники.

Рядом с их пароходом разгружался «торгаш» под либерийским флагом. По узким сходням сновали туда-обратно, будто стежками пришивая судно к берегу, тонкие темнокожие фигурки: широкополая, как зонт, шляпа, тряпица выгоревших трусов на чреслах – вот и все одеяние. На плече же длинная бамбуковая палка с грузом на обоих концах. Казалось невероятным, что эти фигурки не надламываются под тяжелыми тюками и ящиками, сгибающими дугой бамбуковые жерди. Под заунывные выдохи «Ха-хэ-хо!», как волжские грузчики под «дубинушку», кули выгружали на набережную сеттльмента товары из глубокого трюма. Судя по цвету и маркировке ящиков, Антон мог предположить, что в них – оружие.

Полицейско-таможенные формальности заняли несколько минут. Под безрадостный напев «Ха-хэ-хо!..» Путко сошел на китайский берег.

У трапа уже дежурили рикши с табуном своих колясок, задравших оглобли, будто худые руки, молящие о помощи. Рикши были в таком же одеянии, что и грузчики-кули. И такие же изможденные.

Еще в пути Антон с содроганием думал, что придется ему нанять «человека-лошадь» – не тащить же свои чемоданы в отель самому, это показалось бы весьма странным. После Бомбея, где он впервые увидел рикш, Путко присутствовал при споре, вспыхнувшем в музыкальном салоне «Сент-Жермена»: ученообразный пассажир-немец полагал, что рикши как профессионалы-возчики существовали в странах Востока с незапамятных времен, его же сосед, американец, доказывал, что он знает с абсолютной достоверностью: эту профессию породил его соотечественник, некто сэр Гобл. Живя в Токио, он нанял вместо экипажа местного жителя. Произошло сие в 1867 году. Сэр Гобл даже запатентовал столь удачное изобретение, которое с его легкой руки и принеся ему сказочные доходы, стремительно распространилось по всем азиатским странам, где обосновались выходцы из Европы и Нового Света. Демонстрируя свои немалые лингвистические познания, янки-пассажир даже объяснил само название, взявшее истоком японское слово «дзинрикися», в котором объединены «дзин» – человек, «рики» – сила и «ся» – повозка… Иными словами – «человек-лошадь», порожденная человеком… В долгом путешествии Антон познакомился с несколькими пассажирами, среди них с мсье Жаном Мелье – француз после отдыха на родине возвращался к месту службы в администрации концессии. Расположившись к русскому эмигранту, рискнувшему искать счастья в дальних краях, он пообещал определить мсье Путко в отель с истинно марсельской кухней. Теперь француза ждал на пристани автомобиль, и мсье Мелье любезно предложил попутчику подвезти его к отелю, избавив Антона от необходимости нанимать рикшу.

Отель «Монпарнас» оказался привлекательным трехэтажным строением. Уютный, довольно недорогой номер на втором этаже выходил окном в сад. Ни обстановка гостиницы, ни вид, открывавшийся из окон, не говорили Антону, что он в Азии: просто юг, хоть черноморский, хоть средиземноморский.

Ну-с, что делать дальше?.. Сначала – осмотреться. Воспользоваться тем, что никто не знает его и он никого не знает. Хотя не исключено, что за ним уже наблюдают. Как бы вел себя любой иной человек на его месте?.. Принял бы с дороги душ. Отдохнул. Хорошо пообедал. Расспросил портье о том-сем, затем наведался в банк: переведены ли на его имя сбережения из Парижа… Потом, конечно же, отдал бы дань экзотике – совершил прогулку в китайский город… Так он и поступит.

Когда Путко сдавал ключ от номера, старик портье предупредил: если гость пожелает выйти за пределы «международных кварталов», он должен спросить на контрольном пункте пароль: вечером без пароля в сеттльмент и на территорию концессии никого не впускают.

Гонконг-Шанхайский банк находился в международном сеттльменте, на набережной Банд.

Тихие немноголюдные улицы, затененные пышно разросшимися деревьями. Зеленые лужайки… Виллы… Пока ничто не напоминало о тех тревожных событиях, какие были связаны с самими понятиями: Китай, Шанхай… Неужто здесь сражался восставший пролетариат, здесь совершил свое кровавое злодеяние Чан Кайши?.. Путко восстанавливал в памяти разговоры с товарищами в управлении, с Блюхером. Невероятно… Хотя «международные кварталы», конечно же, остались в стороне от тех событий.

У моста через канал, отделяющий концессию от сеттльмента, – спирали колючей проволоки, мешки с песком, пулемет. По эту сторону – французские солдаты. По другую – индусы-сикхи в военной форме и малиновых тюрбанах на голове, любезный англичанин-офицер в тропическом шлеме и со стеком в руке. Паспорт. Въездная виза. Рука к шлему:

– Прошу, сэр!..

На Банде оживленно. Рикши. Автомобили. Толпа. Европейцы. Вооруженные патрули. Военные моряки. А вон в толпе и белогвардейский офицер при полном параде, с Георгиями и нашивками «Добрармии» на рукаве.

Небольшой парк, выходящий узорной оградой на набережную. У ворот эмалевая табличка: «Парк резервирован для иностранной колонии». Сие должно означать, как предупредили Антона, что вход местным жителям, то есть китайцам, запрещен. Тут же и другая табличка: «Не разрешается вводить собак».

Наконец бронзовые львы на постаментах, выступающих на тротуар по обе стороны парадных ступеней, как бы сопроводили к массивным высоким дверям с бронзовыми коваными ручками и латунной, начищенной до золотого блеска вывеской: «Гонконг-Шанхайский…» Львы присели на задние лапы: «Не беспокойтесь, сэр! Мы даже здесь охраняем ваше благополучие, сэр!..»

Прохладный зал. Тишина. Шелест бумаг и легкий стрекот счетных машинок за длинным прилавком, отгороженным от посетителей бронзовыми узорными решетками с прорезями окошек. Клерки в униформе, в элегантных белых смокингах с черными галстуками-бабочками.

Нового вкладчика, хоть он отнюдь не миллионер, принимает сам шеф, англичанин сэр Роберт Годен:

– Будьте любезны мою визитную карточку. Весьма рад… Желаю полного успеха!..

Денег немного. Жизнь в Шанхае, как Антон узнал от портье, резко вздорожала. Ну да ничего, на скромное существование хватит. Теперь он с чековой книжкой, есть и мелочь на карманные расходы… Отсюда – в китайский город…

Поздним вечером он добрался до «Монпарнаса», уже не чувствуя ног от усталости. Китайские кварталы ошеломили, оглушили его.

Только скинул пиджак, легкий стук в дверь – и женский голос, по-русски:

– К вам можно, сударь?

Он насторожился. Отворил дверь.

В полумраке коридора – миниатюрная женщина. Шляпка с вуалью.

– Пожалуйста.

Женщина переступила порог. Не огляделась – значит, здесь не впервые.

– Прошу садиться. – Он предложил стул. – Чем обязан?

Гостья сняла шляпку, тряхнула пышными темно-русыми волосами, рассыпав их по плечам. Миловидна. Круглое лицо, серые большие глаза. Курноса.

Она прислонила к стене зонтик, начала сдергивать перчатку, высвобождая один палец за другим и явно медля, предоставляя возможность оглядеть себя. С некоторой церемонностью протянула руку с длинными темно-красными ногтями:

– Софья. – Улыбнулась: – Вам, конечно же, скучно одному… Я могла бы скрасить ваше одиночество, сударь.

Сказала – не поведя бровью. На щеках румянец от румян. Лет ей восемнадцать – двадцать, не более… Хороши шуточки!.. Кто прислал: старик портье? «Сюрте женераль»? Белогвардейская контрразведка?.. Проститутка. Но, видно, из дорогих… Такой откровенности не было даже в Париже.

– Если вы, сударь, хотите заказать ужин в номер, нажмите кнопку, – она показала на щиток у его кровати.

Вот так оборот!.. Сейчас, чего доброго, начнет раздеваться. Как ему вести себя?.. Выступая в личине белого офицера, он и держаться должен соответственно. А белая эмиграция в Шанхае, насколько он знал, высокой нравственностью не отличается.

Он взял ее за подбородок и проговорил:

– Вы очень милы, Сонечка. Но я чертовски устал: многосуточное море, морская болезнь. – Он приложил пальцы к горлу. – И сегодня целый день на ногах… Сейчас я способен только на одно: замертво свалиться и спать… В другой раз, милая.

Женщина с обидой поджала губы.

Антон достал из портмоне несколько долларов:

– Поужинайте сегодня без меня. Когда я захочу вас увидеть, я скажу портье. Договорились?

Она недоуменно повела плечами. Деньги взяла. Потянулась за шляпкой и зонтиком:

– Спокойной ночи, сударь.

В ее голосе были и насмешка, и удивление. Удивлять своим поведением ему нельзя никого. Даже такого сорта девиц. Но, черт возьми, как вести себя впредь?..

Антон на два оборота запер дверь.

Во сне все фантастически перемешалось. Разинув бронзовые пасти, щерили на него клыки львы Гонконг-Шанхайского банка; острым каблуком била в голую спину рикши, подгоняя его, дама в коляске на Банде; лысая китаянка стирала белье прямо под ногами толпы на улице китайского города; играли дети со смешными разрезами на штанишках – спереди и сзади; драконы на вывесках лавок, фонарики, иероглифы… Почему-то среди всего этого хаоса – Ольга. Ее настороженные глаза…

Загрохотали орудия. Это он начал артподготовку своими батареями перед штурмом Турецкого вала. Сейчас!.. Сейчас Блюхер отдаст приказ!..

Вспышка, пробившаяся сквозь закрытые веки. Грохот над самой головой.

Он открыл глаза. Вскочил, оглушаемый канонадой, сотрясающей стены.

Бой? Почему?..

Услышал напористый шум воды. Подошел к окну.

Бушевала гроза. Невиданной силы. Сплошной каскад струй, прорезаемый огненными змеями молний и разрываемый разрядами грома. Никогда в жизни он не видывал такого небесного водопада. Казалось, взбунтовавшаяся стихия разнесет в кирпичи и этот дом, вздрагивающий под разрядами, и весь город.

Он отворил окно. Воздух как в бане. Антон подставил ладонь. Омыл лицо.

Первые его сутки…

Он снова с тоской подумал об Ольге. Как она там?.. Те ее слова, наполненные отчаянием: «Я больше так не могу…» Всегда такая сдержанная, а тут – вырвалось… Разрядом молнии… Боль. Крик души… Он понимает, как тяжело ей одной – все эти годы… Со своим одиночеством… С постоянной тревогой за него… Но единственное, что он мог сделать, – это попросить Павла Ивановича. Старик выслушал необычную просьбу молча. К чему приведет она?..

Тысячи небесных батарей вдребезги разбивали ночную темень.

На следующий день он отправился на явочную квартиру. Ближе к вечеру. Перед тем, с утра, прогуливаясь по городу, он осмотрел здание, где предстояла встреча.

На улицах – почти никаких следов ливня, только сметенные в кучи у тротуаров сбитые листья и обломанные ветки. Даже лужи и те быстро испарились под жарким солнцем.

На одной из центральных улиц французской концессии – авеню Фош он увидел представительное здание экспортно-импортной фирмы «Лотос». Здесь же находился и магазин. За витриной зеркального стекла – дорогие немецкие фотокамеры, бинокли; английские спортивные принадлежности; японские рыболовные снасти. Даже сверхмощный американский мотоцикл «Харлей-Давидсон»… Отдельный, искусно оформленный уголок витрины демонстрировал экспортируемые товары: китайские изделия из слоновой кости, лака и серебра, шелковые ткани, разнообразные упаковки чая.

У богатой витрины останавливались прохожие. К дверям с колокольчиком направлялись, оставив автомобили и рикш у тротуара, покупатели. Не было ничего странного в том, что приезжий русский тоже задержался подле магазина. Определенное расположение товаров за стеклом свидетельствовало, что явочная квартира в безопасности.

После обеда он пошел на первую встречу. Потом такие встречи станут обычными. Но первая… Целый клубок разноречивых чувств. Все ли действительно в полном порядке – и не оборвется ли этой единственной встречей дальнейшее? Не навлекает ли, не ведая того, где-то ранее «наследив», опасности на этот дом он сам? Каким окажется товарищ – тот единственный, с кем он может быть самим собой? Как важно, чтобы оказался он не просто коллегой, но и стал другом…

Дверь конторы, соседней с магазином, отворилась. Над головой мелодично тренькнул колокольчик.

Просторная прихожая. Никого нет. На окнах плотные занавеси, прихожая же ярко освещена лампами в бамбуковых абажурах. Из противоположной двери кто-то выглядывает. Но свет так ярок, что Путко сразу не может разглядеть, кто это. Отмечает про себя: «Молодцы».

Юноша служащий, китаец, черные волосы напомажены и разделены ниточкой-пробором.

– Что угодно, сэр? – вопрос по-английски. И тут же по-французски: – Что угодно, мсье?

«Фирма!..»

– У меня дело лично к хозяину. Вот моя визитная карточка.

– Будьте любезны подождать, мсье. Одну минуту!.. – Юноша не расстается с улыбкой.

Возвращается. Улыбка еще лучезарнее:

– Будьте любезны! Хозяин ждет вас!

Кабинет в конце узкого коридора. Коренастый темноглазый мужчина встречает у порога. Кивком отсылает клерка. Запирает на ключ дверь.

Антон произносит фразу пароля. Хозяин кабинета протягивает ладонь:

– Рад видеть, товарищ! Хорошо доехал?

Он самый. Иван Чинаров. Его фотографию Антону показывали в управлении. В жизни – красивее, чем на снимке. Той доброй красотой, какой отличаются южане. Мягкие глаза. Сизые щеки.

– Предупрежден о твоем приезде. Жду. Рад. – В голосе Чинарова различим легкий акцент. – Как тебя зовут? Где устроился? Как себя чувствуешь?..

Антон посмотрел на дверь.

Чинаров понял:

– Здесь никто не может подслушать.

Полностью сбросив напряжение, не оставлявшее последние дни, – как необходима хотя бы ненадолго такая разрядка! – Путко рассказал, как и где устроился, ответил на высыпанные Иваном вопросы о Москве и общих знакомых, поделился первыми неожиданными трудностями.

– Не хочешь ездить на рикшах? Тогда покупай автомобиль. У меня «Харлей» – продам со скидкой! – Чинаров рассмеялся. – Шучу. Бедняку беляку автомобиль или мотоцикл не по карману. Вот когда разбогатеешь… А на рикшах ездить придется. Перебори себя. Сами они объявили забастовку перед советским консульством, когда наши товарищи поначалу отказались нанимать их, – мол, лишают заработка.

– Как же на человеке – будто на лошади?

Иван пожал плечами:

– Ничего не поделаешь. А на лодке через реку гребец тебя перевозит?.. Понимаю, огромная разница. И жаль их, конечно. Начинают бегать в пятнадцать лет, умирают к тридцати пяти – сорока… Порок сердца, чахотка, расширение вен… Попробуй вот так с рассвета до полуночи – бегом, бегом, действительно со скоростью лошади… Зато в армии они незаменимые солдаты: шестьдесят километров марша в сутки!..

Путко рассказал и о визите девицы в номер.

– Может быть, и контрразведка, – согласился Чинаров. – А скорей всего, просто обслуживает постояльцев. Тут это принято. Женщины «мира цветов». Красивых китаянок, еще совсем детей, специальные конторы покупают по деревням, бедняки продают. В конторах их готовят к ремеслу, потом перепродают в публичные дома – «цветочные домики». Сейчас конкурентки им – русские беженки. Хотя в Шанхае сброд со всего света. Цена проститутки – полдоллара, как трубки опия. А в «траншеях», в притонах на окраине китайского города, – двадцать центов.

– Беда… Но мне-то как выкручиваться?

Чинаров взял со стола газеты, перелистал. Показал на одно из объявлений:

– Воспользуйся этим.

– Идея!

– Кстати, я уже думал, как приезжающему надежней устроиться. У меня в конторе есть свободное место разъездного торгового агента, фирма имеет отделения и в других городах. Сегодня же я дам объявление в местную газету, хотя бы вот в эту, «Пти Шанхай». Завтра набегут страждущие, а я скажу, что ты явился первым: все шито-крыто. Работой утруждать не буду. Зато обретешь положение. Получишь возможность заказать солидную визитную карточку. Не смейся, не смейся: визитная карточка здесь важна не меньше, чем внешность и деньги. Да и заработок положу, чтобы не умер с голоду!

Он засмеялся. С каждой минутой общения Иван все больше нравился Антону. «Коммерсант» дал гостю практические советы: в концессии и сеттльменте костюмы принято менять дважды в день, воротнички – трижды, безукоризненно чистый воротничок не менее важен, чем визитная карточка; одежду и обувь в номере лучше всего держать в цинковых ящиках – предохраняют от сырости и плесени.

– Белая эмиграция в Китае, особенно в Шанхае и Харбине, являет зрелище отвратительное: отчаянная разнузданность, пристрастие к опиуму, предел нравственного падения… Полный «джентльменский» набор: вино, карты, женщины… Коль намерен глубоко внедриться в самую эмигрантскую гущу, не сможешь пренебречь. С женщинами мы вопрос урегулировали. Карты? Вино?.. Придется, останавливая себя у предела. Служебная необходимость.

Он снова захохотал.

Просмотрел рекомендательные письма, которые Антон заполучил в Париже, в их числе и от Деникина.

– К генералу Залевскому – не стоит. Спился. Моет бутылки в «Паласе»… Дитерихс? Да, фигура. Семеновец, куплен японцами. Но теперь он обосновался в Харбине. Хорват?.. У англичан за пазухой. Ныне отошел от активной игры, но все равно чересчур крупная по здешним масштабам фигура. Жена имеет свой салон для местной знати. Окружен контрразведчиками всех служб, особенно «Интеллидженс сервис». К нему подожди соваться. А вот к Волкову советую направить стопы не медля. Старый волк, держит в руках боевую организацию монархистов, самых отъявленных головорезов.