Текст книги "Обелиск на меридиане"

Автор книги: Владимир Понизовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 28 страниц)

Часть вторая
РУБЕЖИ

Глава первая

Еще не оторвавшись от ночных видений, только просыпаясь, Антон испытал пронзительно радостное чувство: он дома! Какое счастье!..

Это чувство жило в нем всю ночь. И впервые за столько лет всю ночь ему снилось что-то яркое и легкое.

Сейчас спальня была в рассветном молоке. Ольга глубоко и мерно дышала, уютно посапывая, приоткрыв губы. Закуталась в одеяло, а пальцы ног наружу. Она всегда, вспомнил он, любила спать так, даже в холод. И пусть на голых досках, но чтобы голове было мягко – даже в поездки брала с собой пуховую подушечку. Сейчас ее лицо было умиротворенным, спокойным, с темными полукружьями под смеженными глазами – то ли тени от ресниц, то ли от пережитого… Голова немного запрокинулась на глубоко вмятой подушке, волосы разметались, щеки порозовели… Бог мой, как она красива! Какая родная и желанная!..

Он отвел глаза, чтобы и взглядом не потревожить ее сон. Оглядел комнату. Все набросано на стульях, на полу… Резной туалетный столик с помутневшим зеркалом. Часы на стене… Все, связанное с узнаванием и воспоминаниями, было дорого ему. Может быть, и нужны расставания, встречи, чтобы принимать так остро, будто впервые в жизни?..

Полузасохшие полевые ромашки в вазе. В ореховой рамке – его фотография, давняя, он еще в шинели с «разговорами» и орден ввинчен в бант. В углу на потолке темное пятно и вспучились обои. Соседи сверху залили? Надо будет сходить в домком. Халат, сброшенный на ручку кресла. Старенький халат…

Как хорошо все получилось. Могла оказаться в командировке, где-то еще… Или больной… Или… Чего только не могло случиться за эти годы.

Вчера, взбежав по ступеням, он разыскал в щели половиц давным-давно оставленный ключ, задрожавшей рукой вставил его в замочную скважину. Могла сто раз сменить и замок.

«Оля!» Будто провалилось все, что было между часом его отъезда и этим мгновением возвращения, кануло в пропасть. Нынешнее сомкнулось с давним, как вода над камнем.

Он снова посмотрел на жену. Похудела. Прежде не было этих складок у губ. На большом пальце руки, лежащей поверх одеяла, ссадина, прижженная йодом. Бедняжка. Все – сама. Столько лет – одна…

Ступая на носки, Антон прошел в соседнюю комнату. Посреди валялся нераскрытый чемодан. Бросил его здесь, когда ворвался в полночь в квартиру. Сейчас достанет подарки и тихонечко разложит их у кровати в спальне. Когда она проснется и увидит – обрадуется, как ребенок. Он выгреб свертки в нарядных упаковках, перевязанных пестрыми бечевками. Вернулся в спальню. Ольга не пошевелилась.

На кухне, повязав ее фартук, накачал примус, стал искать, из чего бы приготовить завтрак, припоминая, где что лежит, и поражаясь, как скудны припасы. Эх, надо было накупить в Париже всяких яств…

– Хозяин в доме?

Он обернулся. Ольга стояла, опершись о дверной косяк, кутаясь в халат.

– Я уже и забыла…

– Женуля ты моя, женуля. Ну, здравствуй!

– Хочешь гречневую кашу? С молоком?

– Боже мой, еще существует на свете гречневая каша? Да здравствует гречневая каша с молоком!

Он обнял ее и закружил по кухне, сбивая табуретки.

Какое счастье – вот так возвращаться в свой дом и чувствовать: все начинается сначала. И будто тебе и любимой твоей женщине уже не за сорок, а едва по двадцать… Нет, он ни от чего не отказывается в прошлом и не отказывается от своих лет, но чувствует себя сейчас двадцатилетним.

– Гречневая каша долго варится? – он прижал Ольгу к себе.

Уже за завтраком она спросила:

– А что дальше?

– Не знаю, не ведаю. Ничегошеньки. Радиограмма: «Срочно выезжай». Все бросил и примчался. Сейчас заявлюсь к Старику и выясню, – Уловил ее взгляд. – Попрошу его… Сколько можно… А уж отпуск-то наверняка обеспечен. Рванем на юг, поблаженствуем на солнышке.

Она устало улыбнулась:

– Оно бы куда как хорошо… А моя работа?

– Не подумал… Я даже не знаю, где ты теперь работаешь.

– Все там же, с Надеждой Константиновной.

– Замечательно! Передай ей самые сердечные приветы. Надежда Константиновна отпустит.

Он открыл шкаф. Его френч. Его гимнастерка. «Шпалы» в петлицах, ордена. Первое Красное Знамя он получил за Крым, второе – на Туркестанском фронте, за Бухару. Так и висят здесь с тех пор, как откомандировали его в «хозяйство» Старика.

– А что Кузьма?

– Слыхала, назначили командиром корпуса в Поволжье.

– А Николай?

– Заходил перед отъездом: заместитель командующего Сибирским округом.

– Где Василий?

– В Киеве. Тоже замкомандующего. Встретила не так давно. Спрашивал о тебе. Да что я могла сказать?.. А он просил передать: уговор остается в силе.

– Вот видишь… – Антон достал штатский, отутюженный, но обвисший полосатый костюм. – Поставлю вопрос ребром. Хватит! Я же боевой кадр!

Переоделся, глянул на себя в зеркало:

– Ну как?

– Лучше некуда… Ох, осточертел мне твой маскарад, дорогой мой муженек.

– Ничего, женушка, ничего! Теперь заживем мы с тобой, как все добропорядочные семейные люди!

Он решительно направился к двери.

Глава вторая

Главврач окружного госпиталя, давний знакомый – под Перекопом в бинты пеленал, – дотошно осмотрев, насупил брови, начертал нечто в пухлой книжице «Истории болезни». Приказал медсестре:

– Проводи, Алена. Сначала к невропатологу, потом к отоларингологу, к дерматологу…

– Направь уж и к гинекологу! – вскипел Блюхер.

– Ты, Вася, большой начальник, – главврач посмотрел на него поверх очков над багровой картофелиной. – Но тут самый большой начальник – я. И изволь подчиняться!

Он даже пристукнул карандашом по стеклу.

– У меня на носу маневры, а ты, Герасим, затеваешь… – взмолился Василий Константинович.

– Не буду предварять окончательный диагноз, но уже и сейчас могу констатировать, – врач привстал, больно ткнул пальцем в голую грудь пациента. – Сердце: не исключена острая стенокардия. – Ткнул в висок. – Давление!.. – Больно, как клешней, впился пальцами в плечо, повернул Блюхера к себе спиной. – А эта живопись?.. Хочешь получить заражение крови?

– Выпиши, Герасим, пилюль, вели, какую когда глотать, – честное слово, все проглочу.

– Нет, пилюлями не отделаешься: курс лечения в госпитале, в стационаре, а потом – санаторий.

– Ты с ума сошел! Я ж тебе втолковываю: маневры!

– Без тебя повоюют. Но если будешь беспрекословно выполнять все назначения, сможешь успеть.

Блюхер с трудом сдержался. Спорить бесполезно. На вид Герасим – деревенский мужичок, да еще этот сизый нос горького пропойцы, на самом же деле глотка в рот не берет, характер – железо, как его пальцы. Военный хирург. Профессор.

Он с трудом натянул китель. Вышел из кабинета вслед за медсестрой, торжественно несшей эту злосчастную, распираемую вклеенными листками анализов и лентами электрокардиограмм его «автобиографию», в прежние времена называвшуюся «Скорбными листами».

Знает он, что там, на этих листах, – не чернилами написано, а кровью и болью. «В области левого тазобедренного сустава спереди тянется рубец размером 30 сантиметров в длину… Подвздошная кость раздроблена и части ее удалены при операциях. Движения в области сустава ограничены во все стороны. При непродолжительной ходьбе появляется боль в пораженном месте…» Это еще в пятнадцатом году заполучил он восемь осколков от гранаты. После многих месяцев на лазаретной койке – дважды санитары отволакивали его в морг, посчитав, что солдатик уже отдал богу душу, – врачебная комиссия поставила крест на его службе, распорядилась, как тогда писалось, «уволить в первобытное состояние с пенсией первого разряда»… В апреле восемнадцатого, в кавалерийском бою с дутовцами, беляк достал его голову саблей. Благо, отделался шрамом на переносице. Потом – уже на Перекопе… На спине – рубец размером в две ладони. Вроде уже приноровился к нудной, неотпускающей боли. Да добавил Китай. Поход они начали в жесточайшую жару. В знойном, невыносимо влажном климате тропиков дали знать о себе все старые раны. Швы разошлись, загноились. Гнетущая боль усилилась. И прибавился нестерпимый зуд. Тело покрылось коростой – кожа северянина не принимала густых испарений чужой земли, укусов бесчисленных насекомых. Советский врач при группе советников растерялся перед такой напастью. Местные доктора шаманили, обмазывали пахучими, благовонными и зловонными, снадобьями, на какое-то время усмиряли боль и зуд, но излечить так и не смогли. Даже пользовали древней китайской иглотерапией – прокалывали тело в болевых точках серебряными иглами. Не помогало. Последний из целителей, покачивая шишкастой головой, изрек: «Болезнь не от внешних причин, а от внутренних – от нервов, неправильного обмена веществ и перебоев в самом организме». Но в войсках никто не должен был заметить его недомогания. Он требовал, чтобы советские инструкторы являли пример выносливости. Тем более он – главный военный советник. Ни в коем случае никаких паланкинов или прочих офицерско-милитаристских удобств. В общем строю! А коль в седле, так чтоб любо-дорого было смотреть!.. Сколько сотен верст пришлось отмерить ногами, чувствуя боль при каждом шаге…

Вернувшись из Китая, он подлечился. Думал, отделался от всего нестерпимо тяжкого, что случилось с ним там. Выходит, не отделался… Да и от памяти о недавнем не освободился. Так и нести этот груз. Неужто до тех пор, пока не «исключат из списков»?.. Ну и ну! Госпитальный коридор, что ли, наводит на такие мысли? Рано еще петь лазаря! Мы еще повоюем!..

Он даже расправил плечи и приосанился.

Симпатичная скуластая Алена остановилась у двери кабинета и терпеливо поджидала строптивого больного.

Глава третья

Алексей примостился у двери теплушки – и смотрел, смотрел…

За дверью, распахнутой, как его душа, для новых впечатлений, сначала и много часов кряду тянулось, разворачиваясь вширь, привычное и сосуще родное: болота вдоль насыпи, коричневые кочерыжки камыша, лядины, смешанные леса на низинах, черные боры по холмам, затихшие пожни, сжатая рожь в бабках, овес в пятка́х, покосы со стогами сена, лощины, прорезанные речушками, и неярко проблескивающие озерца, снова болотистые луговины… Хворощеватая, неуступчивая родная земля. Или вдруг выбегала на склон, а то и к самой дороге любопытная деревенька – ну в точности их Ладыши: те же дома на подклетях, по изгородям огуменков развешан лен, сушится на суках гречиха, хлеб в скирдах под островьями… Казалось, сейчас донесется до вагонной двери, ритмично вплетаясь в стук колес, глухой говор цепов в гумнах и защекочет ноздри запах мякины, выдавливая слезу…

Потом снова – на версты и версты – засохшие искривленные стволы, торчащие из черной ряски болот, чахлостой, пузыри – будто выныривали из кромешной глубины пучеглазые Нюткины нечистики. А то начинали подниматься гряда за грядой дубравы вперемежку с осинником, вдруг светлело – березки обсыпали бугор. И за ними дружиной вставал мачтовый сосняк. И снова тянулись дубравы, ельники, осинники. Деревья уже в золоте, сеют листву. Самые грибы, и наступает пора осенней ягоды. Все лето пропадает детвора с кузовками и лукошками в кущах. Взрослые могут потешить душу только в праздники и ненастные дни. Зато отправляются по лядинам на лошадях или на веслах, а домой везут возами и полными челнами. Нет избы, где не стояли бы кадки соленых груздей и волнушек, не висел бы в сенях пудовый мешок сушеных белых, да чтоб одни шляпки, да не лопухи, а с дно стопки и без единой червоточины. Бруснику, клюкву запасают в Ладышах тоже кадками. Клюква еще пойдет – вот прихватят первые морозцы. А блины, овсяные и житные, да пироги с брусникой Алексей уже отведал за тещиным столом, едва язык не проглотил. И земляники, и смородины, и малины, черники по этим местам – пропасть… Э-эх…

Никогда и не думал он, что так прикипела его душа к отчему краю. Вроде бы вот невидаль – их Ладыши, эти хмурые леса и болотные луговники… Все было извечно привычным и не думалось: хороша иль плоха, дорога́ иль безразлична. А вот как, оказывается, не просто отрывать от себя. Знал он, конечно, что где-то есть другие деревни и большие города… Да все, что за границами Ладышей, – чужая рубаха. Разом отсекло от дома, как ножом отрезало. И теперь все, что было, – воспоминания…

«Я не знала, что на елочке иголочки растут, я не знала, что забавочке винтовочку дадут!..»

Стучит, стучит дорога… И другие в вагоне песни – мужские, скрепляющие солдатское братство:

 
Смело мы в бой пойдем
За власть Советов!
И как один умрем
В борьбе за это!..
 

Но вот знакомое за дверью теплушки оборвалось: отступили леса, нет воды, распахнулись широкими просторами поля, присели, будто на корточки, избы по деревням.

Сколько потом ни видел Алексей деревень вдоль дороги, казалось ему, ни одна не идет в сравнение с Ладышами. Избы не больше, чем их баньки и житницы, ограды из глины, низкие, хлева. И не дранкой крыты, а соломой. Отец рассказывал, что и называются-то житницы в чужих краях амбарами. Народ одет тоже поплоше. У них как воскресенье, так все девчата в чуйках, шубках, крытых блестящим сукном или плюшем, да и у парней черные суконные пальто. А здесь – зипуны латаные…

Братья ехали в одном эшелоне, но приписаны к разным командам, а значит, в разных вагонах. Виделись только на остановках. Жадно, торопясь, говорили о дороге и о порядках, за многодневный путь установившихся в каждой теплушке. Федору все было нипочем. Алексея же попеременно захлестывали разные чувства: непривычно в тесноте-толкоте, все по приказу; когда заставляют дневалить, надо работать на других – печь-«буржуйку» топить, на станциях уголь, дрова добывать, воду и бидоны с горячей едой из вагона-кухни таскать. Одолевали тоскливые мысли об оставленном доме, о Нюте, еще не начатой толком их семейной жизни. А в то же время – все внове: вон как люди живут, какие домины в городах понастроили; машины по дорогам пылят, паровозы на станциях… Глядел во все глаза.

Одолели длинный мост через Волгу, вода в реке была черная… Потом Челябинск… Урал. Вершины гор уже припорошены снегом. Дивно́!..

Байкала, великого сибирского пресного моря, они так и не увидели – проехали ночью. Поздним пасмурным утром Алексей ухватил только край его, затянутый мглой, – Байкал особого впечатления не оставил.

В Чите теплушки с командой, где был Федор, отцепляли. Братья попрощались. А как писать друг другу, по каким адресам?.. Федька пошел к своему командиру: так, мол, и так, расстаемся, разъезжаемся в неизвестные края. Командир, усатый и губатый, чернущий, как цыган, достал из кожаной сумки тетрадь, поворошил:

– Арефьев Федор… Пиши: «Дальневосточный край, Читинский округ, поселок Верхнеалатуевский… Червоноказачий гусарский полк Кубанской кавалерийской бригады». Вот какой теперь твой адрес.

Алексей ахнул: червоноказачий гусарский!.. Не прогадал ли он со своим флотом?.. Федька и глазом не повел, будто и положено ему было стать гусаром.

Обнялись.

– Прощай, братень.

– До свиданьица. Значит, Федька, я тебе первый отпишу.

Еще раньше, на какой-то колготной станции, увидал он впервые матросскую форму: бескозырки с ленточками, бушлаты с пуговицами, начищенными до солнечного блеска, брюки клеш, полосатый треугольник в вырезе матроски на груди. Военморы были как на подбор: бедовые, мордатые, чубатые. Алексей представил: объявится при таком фасоне в Ладышах, перед Нютой и девчатами! В их деревне моряков отродясь не бывало.

Теперь, когда услыхал, что брата в гусары определили, завистливо скребнуло на душе. О гусарах он тоже не многое знал: «Ой, гусар удалой!..» Да еще из какой-то школьной книжки. Но от самого названия веяло удалью. Да еще червоноказачий!.. На короткой стоянке он подошел к своему командиру, тоже усачу, только не чернущему, а краснущему.

– Куда курс держим? Секрет тебе военный выдавай? – покрутил тот рыжий ус – А ты куда хочешь?

– Все одно: хоть на Северный океан, хоть на Великий.

– На Северном только моржи да белые медведи, там льды круглый год, ледоколу – и тому не одолеть. Военного флота там нет. И на Великом тоже пока нет.

– Куда ж мы тогда? – упал духом Алексей.

– На Амур-батюшку, на великую русскую реку. Слыхал? В Дальневосточную военную флотилию ваша команда следует.

Не на «мо-оре», значит… Эх, лучше бы с Федькой…

Но совсем доконал его разговор со старым моряком на сибирском полустанке, когда, снова дневальным, продирался он к крану с кипятком. Стоянка была недолгой, у крана столпотворение. Здоровущий дядька в бескозырке а тельняшке уступил свою очередь, отодвинул спиной остальных наседавших:

– Давай, салага служивая, набирай под чаек!

Пока клокочущая струя наполняла бачок, матрос поинтересовался:

– Куда законопатили, браток?

– Тоже в моряки. На Дальневосточную флотилию, на реку Амур.

– Тю! Тоже мне моряки! Не моряки, а караси. Морские силы Балтийского моря или Черного – это флот! – Он хлопнул себя пятерней по груди. – Шторм десять баллов, а ты прешь по курсу норд-вест! Волна под форштевнем! А речная твоя флотилия – утюги в пресной водице, курице по задницу. Завертай кран, уже перелил, дырка от баранки. – И на прощание огрел по спине. – Главная команда у вас, салага: «Сели на мель, скидывай штаны, раз-два – толкнули!»

Вокруг загоготали.

На какие-то сутки – Алексей уже и счет потерял – их эшелон прибыл наконец на станцию Хабаровск. Выгрузились, разобрали сундучки, мешки и чемоданы и нестройной колонной, с оркестром впереди, миновав городские окраинные улочки, вышли в холмистую, темнеющую по дальнему краю долину. Солнце было яркое, предвечернее. Ни облачка. У них в Ладышах такие дни – считанные в году. Если и не дождит, то все равно небо в тяжелых тучах. А уж когда белые облака на просвет – ведро, о лучшем и не мечтай. Тут ни пятнышка не было на краснеющем небе.

Вышагивали по проселку верст десять. С сундучками-чемоданами взмокли. Еще на подходе увидели с холма реку будто в рыбьей чешуе. А вскоре и вся она открылась, с бескрайними далями за нею.

В прореженном леске стояли двух-трехэтажные строения из красного кирпича. Вниз по склону к реке сбегали хибары. На воде приткнулись к берегу разномастные лодки и в стороне – несколько серых кораблей, действительно похожих на утюги.

Колонна втянулась под арку, на просторный двор у трехэтажного здания. Ухнула в последний раз труба, оркестр замолк.

– Приставить ногу! На пра-у! Равняйсь!

Они табунились, не зная, как и что делать. Наконец выстроились в длинную неровную шеренгу.

– Смир-на!

Навстречу вышел мужчина в черной шинели, черной фуражке, с пояса едва не до колена свисала на длинных ремнях кобура.

– Здравствуйте, товарищи будущие краснофлотцы!

Шеренга ответила разноголосо и не очень бодро.

– Вы прибыли в место дислокации Дальневосточной военной речной флотилии. Здесь предстоит вам служить. Здесь предстоит стать настоящими красными моряками. От имени командования флотилии поздравляю с началом службы!..

И вот уже:

– В санпропускник – шагом арш!..

Свою одежду новобранцы начали было развешивать в предбаннике, но командовавший здесь грозный дед с волосатой седой грудью – был он в нательной рубахе и калошах на босу ногу, этакий деревенский дед, – рявкнул:

– Кто хочет отправить хурду домой, завязывай узелок и пиши бирку с обратным адресом. Кто оставляет в талерке, пиши бирку с фамилией, пойдет в вошебойку. У кого тряпье, оставляй так, пойдет на ветошь.

На Алексее все ветхое, на выброс. Но все же жалко вот так, задарма, отдавать на ничейное тряпье. Он химическим карандашом вывел на фанерном квадрате фамилию, аккуратно сложил вещи, крепко перевязал бечевкой.

– Ну и ну! – оглядел голое воинство дед. – Худоба жилистая… А теперь кресты с шеи – и в угол! С этого дня забудьте о поповской религии, опиуме для народа!

Алексей оторопел: «Как же? Что я – нехристь?..» Но другие парни начали послушно снимать. Он тоже снял. Однако в угол раздевалки не бросил. Сунул за щеку.

Снова, как в военкомиссариате, – машинкой «под ноль» и:

– Мыло. Мочалка. Проходи!..

После долгой дороги отпаривались всласть, жестко терли друг друга, окатывали кипятком и ледяной водой, хохотали.

– Кончай базар! Выходи!

За дверью сразу началось необычное. В ряд, как тогда в Великотроицком, сидели мужчины в военном, только не в зеленом, а в черном, у каждого отдельный столик, на нем лист, а около столика – скамья и на ней стопой новые вещи.

– Какой рост? – И в быструю оценивающую приглядку. – Получай. Держи мешок. – И в мешок. – Тельняшки – четыре. Кальсон – две пары. Трусы. Форменка. Брюки черные. Бескозырка… Расписывайся.

У следующего стола:

– Открывай мешок. Фланель черная. Бушлат… Расписывайся.

У третьего:

– Шинель. Шапка. Ремень поясной… Расписывайся.

– Какой размер ноги? Как это – не знаешь? А ну меряй! Открывай мешок: ботинки хромовые. Ботинки яловые…

Алексей обомлел: какое богатство, привалило! И задарма! Но у последнего столика все же вспомнил, что ленточками заветными, какие видел на бескозырках моряков, с золотыми буквами и золотыми якорями, – обделили. Спросил.

– Ишь, шустрый! Ленточки получишь после принятия присяги.

Непонятно. Но коль не ему одному, а всем не выдают, значит, так и положено.

В одевалке ощупал каждую вещь. Все добротное. Сукно шинели плотное, ворсистое. Бушлат на вате. Пуговицы с якорями. Горят! На ремне латунная бляха, почему-то с орлом. Яловые ботинки – мягкой казенной выделки, подошва толстая, без сносу, а хромовые – отблескивают синевой, вот бы в таких на посидки!.. Раз свое барахло приказали отослать домой или на тряпки побросать, значит, отдадут это богатство после окончания службы. Не дал ли он маху, оставив одежду в талерке? Может, у тех, кто отдал на хранение, казенное отберут?.. Эта мысль омрачила охватившую его радость.

Под обувь дали особый брезентовый мешочек. А остальные вещи разрешили уложить в свои сундучки-чемоданы.

После бани, выстроив по четверо в ряд, распределили по списку на роты и взводы – и повели каждый взвод в свою казарму.

Их казарма занимала третий, верхний этаж гулкого здания с каменными лестницами и железными перилами. Стены и по лестнице, и в коридорах были покрыты свежей зеленой краской, и прямо на стенах нарисованы морские виды и написаны лозунги. Алексею особенно понравился один, как раз на их этаже: «По компасу ленинского учения, под вымпелом пролетарской революции крепче держите курс на социализм!» Непонятно, зато как звучно!..

В большой комнате койки стояли в два яруса. На каждой – подушка в белой наволочке, белая простыня на соломенном матраце и еще одна белая простыня – пододеяльник, одеяло серое, шерстяное, в полоску. Вафельное полотенце на спинке кровати. Под матрацем же не доски, как на полатях, а настоящая пружинная сетка!.. Рядом тумбочка на двоих, на верхнего и нижнего, в тумбочке для каждого приготовлен, стакан, кусок мыла и зубная щетка. Такого у Алексея не бывало и дома. Вот она, оказывается, какая солдатская служба!

Рассовали барахло: что в тумбочки, что в чемоданы под нижнюю койку.

Соседом Алексея оказался щуплый желтоглазый парень с рассеченной белым шрамом щекой.

– Кому верх, кому низ? – при разговоре щека его подергивалась в гримасе.

– Не знаю.

– Кинем жребий. – Он вытащил монетку. – Орел – верх, решка – низ. Бросаю тебе.

Монетка сверкнула, упала на одеяло.

– Тебе орел. Лезь на верхотуру.

Алексею так и хотелось. Правда, далековато от тумбочки. А там и новое имущество, и остатки домашних припасов. Узелок с деньгами он все же припрятал под подушку, между простыней и матрацем. Туда же запрятал и крестик.

Только разместились:

– Выходи строиться. На ужин.

Ужин тоже оказался на славу. Довольствие за весь первый день их службы: ячневая каша с мясом, квашеная капуста, хлеба по два полуфунтовых ломтя, порция сливочного масла, а к чаю три куска колотого сахару. Алексей любил сладкое, мало доставалось в детстве. Особенно чай вприкуску. Выдул полные две кружки.

Разомлевший в тепле, мягкости, какой никогда не знал в Ладышах, в запахах новых вещей, щедро окруживших его, и в предвкушении такого же необычного завтрашнего дня, он заснул на верхней койке, если и не вполне счастливый, то очень довольный началом своей службы на флоте.