Текст книги "Обелиск на меридиане"

Автор книги: Владимир Понизовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 28 страниц)

Советники вскоре приехали. Большая группа: жизнерадостные, энергичные, много знающие и умеющие. Все как один, если по китайским или европейским меркам, – генералы. Это потом, чем ближе подходил час осуществления его замысла, Чан Кайши начал ограничивать их в правах. Поначалу же он, как и другие китайские военачальники, ловил каждое их слово. Особенно понравился Чану главный военный советник Галин-цзянцзюнь. Чан буквально ни дня не мог обойтись без него. Его поражали глубокий и рассудительный ум этого русского, его осмотрительность, сочетающаяся с настойчивостью, даже упорством в отстаивании намеченного им плана. Держал себя Галин несколько замкнуто, но в то же время доброжелательно. В самые трудные моменты он оставался спокоен и собственным самообладанием поддерживал тех, кто пал духом. Галин-цзянцзюнь проявлял и поразительную деликатность: растолковывал свои мысли, объяснял замыслы с глазу на глаз, предоставляя Чану самому выступать с пересказом их на Военной совете. Пожалуй, именно это Чан больше всего и оценил.

Он попытался завоевать особое расположение русских. На что падок смертный? Годы, проведенные в клоаках Шанхая, научили Чана умело использовать людские страсти. Жажда удовольствий, корыстолюбие, тщеславие – вот кислоты, разъедающие даже самый благородный человеческий металл. В других армиях Китая предводители их щедро платили инструкторам – английским, японским, французским или немецким. Пребывание Галина и других русских в Кантоне не стоило казне Южного правительства ни доллара. И жили советники необычно скромно, экономя на всем. Как узнал Чан от приставленных к ним осведомителей, они даже часть своего жалования возвращали, чтобы их содержание обходилось Москве как можно дешевле. Пример подавал главный советник. Такое бескорыстие, преданность делу страшили Чана. В этом было нечто непонятное. После одной успешно проведенной операции он заказал двадцать массивных золотых часов для русских – и поразился, когда они единодушно отвергли дорогие подарки. Столь же строгими были их нравы. Какие уж там «цветочные домики» и их прелестные обитательницы! Если и позволяли русские удовольствия, так это в дни военных пауз заглянуть в кинематограф или на представление народного театра масок… Обуреваемый честолюбием, Чан Кайши был убежден, что хоть перед славословиями они не устоят. Бесполезно… Странные люди. Ход мыслей и ток чувств у них совсем иной. Галин-цзянцзюнь и его помощники мимо ушей пропускали восхваление их заслуг, старались избегать оказываемых им почестей. Они оценивали окружающих лишь мерой преданности делу, дисциплинированности, трудолюбия, готовности выполнять свои обязанности даже с риском для жизни. Такая их добросовестность и облегчала Чану осуществление его помыслов: у идущего прямо – один путь, у ищущего окольные пути – сотни тропок… Но одновременно с уважением русские все более вызывали в нем чувства зависти, раздражения, недоброжелательства, даже ненависти. Он сдерживал себя. Русские для него загадка. Но и они, русские, особенно в первое время, не понимали очевидного любому китайцу. Они не делали различий между собственными и здешними традициями и обычаями. Для них казалось бесспорным: если ты бедняк, значит, надежный сторонник революции, тебе можно во всем доверять. А почему ты бедняк? Какой ты бедняк?.. Он, Чан, для них тоже – крестьянский сын. Русские простодушно удивлялись: зачем столько условностей, церемоний, обрядов в их повседневной жизни? А в Поднебесной на протяжении тысячелетий и при любых правителях учреждались, как наиглавнейшие, министерства обычаев и церемоний, ибо, наставлял Конфуций, «ничто не совершается без известной церемонии», а само уложение о церемониях ко времена царствования последнего богдыхана составило двести объемистых томов, и в них был педантично расписан весь быт китайца – с утра до вечера, от дня рождения до похорон. В таком министерстве непременно было ведомство «гостя и хозяина» – и о характере и положении человека в Поднебесной судили прежде всего по тому, как тот соблюдал этикет, весь свод предписаний и традиций… Чан Кайши слушал советы русских, в своих речах превозносил их заслуги. И ждал, когда поднимется вода… Народная революция для него – как половодье. Вода поднимется высоко – и поплывет его лодка…

Древнее китайское изречение гласило: «Властитель должен обладать силой тигра и ловкостью обезьяны». Именно этими качествами Чан овладевал без малого сорок лет, всю свою жизнь. И он обманул и русских советников, и самого президента. Он дождался своего часа.

Немногие из ближнего окружения Сунь Ятсена знали, что «Отец революции» болен «смертельно. Чан знал: врачи определили у него рак печени и желудка. Президент не хотел лечиться, но боли все сильнее мучали его. Выступая, он непроизвольно прижимал руку к правому боку. Иногда на него нападала слепота. Он день ото дня худел. Чан с благоговейным видом записывал его указания, почтительно наклоняя голову, скрывал нетерпеливый блеск глаз: «Скорей бы! Скорей!..» И вот Сунь Ятсен умер.

Тогда-то Чан и решил, что настало время попросить помощи у «Великого дракона». Посланец отправился в Шанхай.

Вскоре желанная встреча состоялась. Церемониал ее вернул Чана к ночам одиннадцатого года, будто время действительно не было властно над двухтысячелетним «Цинхунбаном». Генерал выложил свои просьбы прибывшему послу «Великого»: ему необходимо установить связи с воротилами шанхайской биржи, прежде всего с крупнейшими компрадорами. Клан должен поручиться за своего смиренного «брата». Ему нужны также надежные люди для создания тайной осведомительной службы. Нужна уверенность, что он сможет в недалеком будущем рассчитывать на несколько сот вооруженных «братьев» из шанхайских отрядов клана. И, наконец, не будет ли верхом нескромности для нижайшего из слуг «Великого» попросить о замене личной его охраны на маузеристов – членов «братства»? Разумеется, он подтверждает давнюю клятву: и сегодня, и завтра, и на все последующие годы жизнь его принадлежит клану и «Великому дракону». Произнося эту формулу, он словно бы ощутил расплавленный воск, жидким огнем стекающий по лицу, – он навечно закладывал «Цинхунбану» свою душу.

Ночной гость исчез. Какое-то время Чан находился в неведении, приняты его просьбы или отвергнуты. Может быть, своими непомерными притязаниями он оскорбил повелителя?.. Или тот все еще считает его мелкой сошкой?..

Но вот прибыли рослые молчаливые чжэцзянцы с маузерами в расстегнутых кобурах. Предводитель их начертал знак клана и сказал, что они присланы в распоряжение «учителя», – так Чан Кайши узнал, что удостоен высокого титула. Маузеристы стали его телохранителями-бодигарами. Затем приехал давний, еще по первым шанхайским ночным операциям знакомый «брат» Ла Шен. Ему предстояло возглавить осведомительную службу – личную сыскную сеть Чана. Шену он передал списки коммунистов. Многозначительно сказал: «Для соответствующих мер в соответствующее время». Наконец он получил предложение и об установлении контактов с деловыми людьми. Кое-кто был известен ему по бирже – не мелкота, а крупные акулы.

Теперь все зависело от успеха Северного похода.

Вольно или невольно верхи гоминьдана содействовали его тайным замыслам. В самый канун похода, в начале июня 1926 года, Чан Кайши был назначен главнокомандующим Национально-революционной армией. Чан подчинил себе и гражданскую администрацию, присвоил право назначать и смещать не только высшие чины в армии, но и губернаторов провинций и иных чиновников. Его штаб стал как бы правительством, а правительство – его штабом. Мало того, председатель ЦИК гоминьдана уступил ему в высший партийный пост. Так Чан Кайши сосредоточил в своих руках военную, гражданскую и партийную власть. Пока она распространялась лишь на территорию Юга. А он жаждал, добившись успеха в походе, охватить ею всю Поднебесную. Как от горячего ханшина, дурманило голову. Но это его опьянение – не для чужих глаз. Повеления, достойные «Сына Неба», он облекал в скромные одежды привычной партийной фразеологии.

Вступая в должность главкома, он произнес «тронную речь»: «Существование или гибель партии и страны, благоденствие или нищета народа зависят от успеха кампании. Солдаты армии и все те, кто следует за нами, должны думать одинаково, должны поддерживать строгую дисциплину, повиноваться приказам и не жалеть жизни при выполнении своего долга. Во имя Неба мы клянемся спасти Китай!» Победа нужна и революционерам, и ему. Плыть им пока в одной лодке.

Неведомо гребцам, что их кормчий – палач, а они – его будущие жертвы…

Северный поход начался. Каждым сражением, каждой добытой победой армия приближала Чана к осуществлению плана. Когда же наступление замедлялось, или следовал мощный контрудар противника, главнокомандующий впадал в отчаяние. Ему начинало казаться, что дальнейшие усилия бесполезны. Галин-цзянцзюнь и офицеры успокаивали, не понимая истинных причин упадка духа главкома, доходившего до истерики. Полууспех, две трети успеха Чана не устраивали – только Шанхай!.. К весне 1927 года Национально-революционная армия должна достигнуть Шанхая!.. Так договорено с посланцами «Великого дракона» и биржевых тузов. К этому времени они должны все подготовить.

Его расчеты чуть было не спутали жители Шанхая: еще задолго до подхода НРА они подняли восстание. Сотни тысяч рабочих с оружием выступили против гарнизона города. На улицах шли кровопролитные-схватки. Галин настаивал, чтобы гоминьдановские дивизии как можно скорее поспешили на помощь восставшим. Но Чан Кайши не желал играть на руку рабочим. К тому же не было подтверждения от «Великого»… Наперекор советам Галина главком приостановил наступление.

Первое восстание рабочих было подавлено. Захлебнулось в крови второе. Спустя месяц костром самопожертвования вспыхнуло третье. Чан ждал… Пусть рабочие и войска противника истребляют друг друга. Он же, как мудрая обезьяна из древней притчи, будет наблюдать со склона горы за поединком двух тигров, а когда они загрызут друг друга, спустится для сбора урожая.

Через двое суток ожесточенных боев Шанхай был освобожден самими восставшими, спустя тридцать шесть часов на его улицы вступили дивизии НРА. Это были части, наиболее преданные Чану. Рабочие дружины торжественно встречали их. Они вышли не измученной толпой, как предполагал Чан, а организованным вооруженным войском, в униформе, со значками шанхайских профсоюзов на фуражках, с красными знаменами. Чан Кайши ужаснулся. Такой знакомый, казалось, город предстал в неожиданном облике – не опиумным топким болотом, не всекитайской столицей контрабандистов, а мускулистым пролетарским центром страны. Но идти на попятную было поздно. Он использовал свой последний шанс и не желал стать банкротом.

Шанхай был освобожден 22 марта 1927 года. Двадцать четвертого марта дивизии НРА вступили и в Нанкин.

Едва этот город покинули войска противника, как агентура англичан и американцев спровоцировала убийство нескольких иностранцев. Тотчас крейсеры под вымпелами Великобритании и САСШ, «оказавшиеся» на рейде Нанкина, обрушили на рабочие кварталы огонь орудий всех калибров. Под снарядами погибли тысячи жителей, целые улицы были превращены в руины.

Одиннадцатого апреля Англия, Япония, Соединенные Штаты, Франция и Италия предъявили ультиматум с требованием «наказать виновных в нападении на иностранцев».

Вечером того же дня, на банкете, который дали шанхайские промышленные и финансовые тузы в честь главнокомандующего, Чан Кайши впервые приподнял маску: «Бесчинства имеют место не только в Нанкине, но и везде, где рабочие и крестьяне выступают с требованиями коммунистических порядков». Он сказал – и перевел взгляд на часы, стоявшие в углу банкетного зала…

Все дни после расквартирования войск в Шанхае он старался усыпить бдительность рабочих. Выступал перед ними с приветственными речами. Даже послал армейский оркестр, украшенный красными лентами и флагами, к штабу шанхайских профсоюзов, чтобы «засвидетельствовать свое уважение рабочим дружинам».

Стрелки часов приближались к десяти. Он знал: в эти минуты пятьсот «братьев»-маузеристов под покровом темноты направляются к зданию Генерального рабочего союза. Другие члены «Цинхунбана» и солдаты дивизий Чжоу и Бая окружают штабы рабочих дружин во всех районах города, занимают позиции у промышленных предприятий, на перекрестках улиц в пролетарских предместьях. «Братья» также одеты в рабочую униформу и на рукавах у них повязки с иероглифом «гун» – «труд». То, что произойдет на рассвете, будет представлено как междоусобица самих рабочих – и для прекращения ее придется использовать армейские части…

Когда часы пробили полночь, Чан Кайши покинул ресторан, уехал на свою виллу. Оставшись один, он так и не смежил глаз до рассвета. Выстрел, совсем близкий, бросил его к окну. Сначала одиночные, выстрелы вскоре слились в непрерывную трескотню. Хлопушки фейерверка на празднике, которого он дождался!..

Все шло, как было спланировано. К восьми утра двенадцатого апреля рабочие дружины, захваченные врасплох, были разоружены. Группы, оказавшие сопротивление, уничтожены. Шанхай объявлен на военном положении. Начались повальные аресты по заранее заготовленным спискам: коммунисты, профсоюзные активисты, левые гоминьдановцы, сочувствующие, студенты, интеллигенты… Отдавая лаконичный приказ: «Устранить!», Чан Кайши пояснял исполнителям: «Лучше казнить тысячу невинных, чем упустить одного виновного». Виновными подразумевались все, кто мог воспротивиться перевороту. Однако едва смолкла пальба, как из рабочих районов Чапея, Баошаня, Наньдао хлынул в центр города народ. Шли семьями, со стариками, старухами, детьми – к штабу главнокомандующего. С красными знаменами, с лозунгами: «Да здравствует революция!», «Не для того мы трижды восставали!». Чану доложили: в колоннах не меньше ста тысяч. «Расстрелять из пулеметов. После разгона демонстрантов казнить без суда всех со значками Генерального рабочего союза и с красными флагами, а также студентов».

Вероломство?.. Это с чьей точки зрения. Нет ни одного поступка, который нельзя оправдать. Все дело в том, как на поступок посмотреть. Так было и так будет. Бесчисленные примеры тысячелетней истории Поднебесной подтверждают его правоту. Жестокость – дочь страха? Ну и что с того? Любого из властителей можно обвинить в чем угодно, но только не в мягкосердечии. Проявляли коварство, вероломство?.. Но разве помешало это их именам остаться в истории? А кто помнит тех, кому отрубили они головы, кого отравили или удушили? Где их следы на страницах великой книги веков?..

В противовес существовавшему тогда гоминьдановскому правительству, находившемуся в Ухане, Чан Кайши начал формировать в Нанкине свое. Как он и рассчитал, один за другим стали перебегать к нему гоминьдановские министры и политические деятели. Расправы, подобные шанхайской, произошли в других городах и провинциях, освобожденных во время Северного похода. Главная его задача, считал Чан, беспощадно уничтожить коммунистов, иначе он не сможет полностью подчинить себе армию. Но он хорошо знал и генералов этой армии. Сколько раз за свою жизнь каждый из них изменял своим покровителям, в каких только интригах не был замешан!.. Непрерывная ожесточенная грызня друг с другом за должности и провинции, за звания и привилегии… «Если, знаешь противника и знаешь себя, сражайся хоть сто раз». В изречение древнего мудреца стоило внести дополнение: «Знай прежде всего своих друзей». Готовя события, Чан заслал агентов «Цинхунбана» в ближайшее окружение всех генералов-«союзников». За исключением коммунистов Е Тина, Хэ Луна и Чжу Дэ, еще двух-трех левых гоминьдановцев, генералы были богаты, и каждый лелеял надежду умножить свои богатства, с нищими – рабочими и крестьянами – им было не по пути. Если бы переворот совершил не Чан Кайши, это сделал бы кто-то другой. Но он подготовился лучше и выбрал удачный момент, дождался освобождения Шанхая. Не поспешил – и не опоздал. И пусть большинство гоминьдановских генералов были против его возвышения – переворот совершил он, И теперь военачальники переходили на его сторону один за другим; шестнадцатого мая – генерал Ся Доуинь, девятнадцатого – генерал Сюй Кэсян, первого июня – генерал Чжу Пэйдэ, следом – Чжан Факуй и наконец в самой Ухани – генерал Тан Шэнчжи…

Казалось, победа. Полная победа!.. Но на триумфом военного торжества наступают изнурительные будни повседневного управления. И Чан понял: нужны помощники. Служба безопасности должна стать одной из самых главных для закрепления его власти. Армию же, чиновничество, весь аппарат управления нужно питать деньгами. Захваченные в казне НРА и полученные от шанхайских воротил миллионы таяли, как снег на склонах гор под летним солнцем. Он надеялся, что местные предприниматели отвалят ему новые миллионы. Нет, как бы выдав аванс, шанхайцы затаились, ждали: удержится ли Чан, да и какую политику станет проводить. Золотую опору для своего трона нужно искать в ином месте.

Мысли его обратились к Мэйлин.

Чан Кайши был женат дважды. После возвращения из Японии он взял в жены крестьянскую девушку – в ту пору сам был дезертиром из «рядовых второго разряда». Жена родила ему двух сыновей. Поднявшись на несколько ступеней, он стал стыдиться крестьянки, она не умела держаться в офицерском обществе, была некрасива я косноязычна. Отослал ее в деревню вместе с сыновьями и забыл на годы. Второй женой стала дочь купца, ее подобрала ему мать. Эта женщина была высокой, стройной и умной. При гостях она вела себя как и подобало китайской жене – рабыне своего господина, наедине же покрикивала, даже понукала им. Он терпел: жена знала обо всех его делах, давала советы. Порой он думал, что она кое в чем проницательнее его самого, ее оценки людей всегда оказывались правильными. Но детей у них не было. К тому же у второй жены были перебинтованные ноги. По древней традиции китаянкам с младенчества бинтовали ступни, чтобы они оставались крошечными и, постепенно деформируясь, принимали форму «золотого лотоса» – бутона священного цветка. Вырастая, девушки неестественно, как куклы, семенили в своих атласных маленьких туфлях. В старозаветных семьях «золотой лотос» почитался как добродетель. Но в кругах, подверженных новым веяниям, женщина с бинтованными ногами воспринималась как уродка. Чан Кайши уже стыдился появляться в обществе и со второй женой. Хотя он любил ее, но жена, как и любой человек из его ближнего окружения, – лишь средство для достижения цели. Целесообразно держать подле себя – или нецелесообразно?.. Эта женщина стала ему помехой. Его женой будет Мэйлин. Только благодаря ей он сможет прочно утвердить себя на вершине пирамиды.

Несколько лет назад – еще был жив президент и Чан занимал пост начальника его Главной квартиры – их познакомила Цинлин, жена Сунь Ятсена: в то время младшая ее сестра Мэйлин только вернулась из Соединенных Штатов.

Принадлежали они к знатному и сказочно богатому роду Сунов. Многие десятилетия Суны прожили в Нью-Йорке. Глава семьи взял себе американское имя – Чарлз. Самая красивая из сестер, Цинлин тоже провела детство и юность в САСШ и там получила образование. Однако она решительно отличалась от всех в семье: предпочитала европейскому и заокеанскому китайское, носила национальную одежду, презрительно относилась к жажде обогащения и к славе, была исполнена чувства самоотрешения, предана Сунь Ятсену и провозглашенным им принципам освобождения и преобразования Китая. После смерти мужа она не пожелала ничем поступиться в изменившихся обстоятельствах. Она резко выступила против правых в гоминьдане, и особенно против Чана.

Мэйлин была почти на пятнадцать лет моложе Чан Кайши. Это не имело никакого значения: в Поднебесной браки между восьмидесятилетним стариком и двенадцатилетней девочкой или матроны и юноши, а то и подростка считались обычными. Серьезнее иное: девушка не только лучше говорила по-английски и по-французски, чем на родном языке, она во всем отдавала предпочтение иноземному. Младшая в семье, она была избалована, капризна, своенравна, даже сумасбродна. Согласится ли она принять предложение Чана?.. Исподволь он готовил почву, посылая подарки, трофейные драгоценности. Она не отвергала. Но и не выказывала благодарности.

Чарлз Сун по возвращении из Америки обосновался в Шанхае, продолжал расширять свои торговые и финансовые операции. Вел он их и с гоминьдановцами, и с мукденцами, и с чжилийцами, шаньдунцами – со всеми, кто нуждался в поддержке американцев. Деньги к нему текли потоком.

Американцы рвались в Китай. Они рьяно включились в борьбу за «открытые двери». Им плевать было на внутренние разлады, на «левых» и «правых», на северных и южных – лишь бы ни одна сторона не насаждала коммунистических идей и не якшалась с Советской Россией. Янки и нужны Чану! Нужны не мексиканские, не гонконгские, шанхайские, пекинские, а настоящие, первородные доллары, прочно обеспечиваемые золотом!.. Вот что привело его к мысли о женитьбе на Мэйлин, к «папаше Чарли», как называли янки в своем кругу главного их посредника-компрадора. Если Чану удастся женитьба, их семейство приберет к рукам всю страну. Немаловажно для укрепления его политического положения в Поднебесной и то, что, несмотря на разрыв с Цинлин, он, сделав своей женой ее сестру, и сам как бы породнится с «Отцом революции». Он помнил давние слова Мэйлин: «Я выйду замуж за генерала. Но не за «гоу-юй», а за знаменитого генерала!» Теперь он стал тем самым «знаменитым генералом», какого и желала получить в мужья сумасбродная любимица «папаши Чарли». Наконец с благодарностью за щедрые подарки прибыло и приглашение посетить дом Сунов.

Но встретили его в том доме без радушия. Все было чужеродным. Не только Мэйлин, но и ее мать – в европейских платьях, глаза оценивающие, будто в лавке: покупать или не покупать… На лице девушки можно было даже прочесть разочарование. Стар? Некрасив? Или надо было заявиться в мундире и с орденами?..

С наигранным волнением взглядывая на избранницу, сам Чан Кайши отмечал, что она едва ли не выше его ростом, да еще эта стриженая челка, сигарета в пальцах с крашеными ногтями… Никакого тепла или просто влечения он к этой женщине не испытывал. Превосходно знал: он будет не первым, с кем разделит она ложе, – о распутном поведении младшей дочери Суна сплетничали даже газеты. Если к какой из женщин его и тянет, так это по-прежнему к Юй, второй жене. Но Мэйлин и ее семейство нужны ему. Купля-продажа должна состояться!..

Хотя приняли его без особой приязни, обед, отметил гость, был проведен с соблюдением традиций: подали сладкий сок, затем восемь блюд, снова сладкое и восемь блюд и после сладкого, поданного в третий раз, – заключительные восемь блюд. Были и самые изысканные деликатесы из лягушачьего и змеиного мяса.

За столом «папаша Чарли» молчал. Матрона резким, как у павлина, голосом отдавала приказания слугам. Мэйлин не единожды опорожнила бокал с шампанским.

После обеда глава семейства пригласил гостя в свой кабинет. Привычно расположился в кресле за обширным столом, жестом показав Чану на кресло по другую сторону, будто принимал клиента. На сукне не было ни единой бумажки, только по правую руку лежал томик в переплете дорогой, тисненой золотом кожи с золотыми застежками. Позади стола висела географическая карта бассейна Тихого океана. Западное побережье Америки и восточное побережье Китая были испещрены значками. Синева океана как бы обрамляла лысую пятнистую голову «папаши Чарли».

Хозяин кабинета привычным жестом, не глядя, нажал кнопку. Дверца бара распахнулась, выдвинулись подсвеченные красной лампочкой полки с бутылками и инкрустированными перламутром коробочками. «Сигару? Сигарету? Трубку?.. Виски, коньяк, джин?» Налил себе рюмку коньяку и со вкусом раскурил сигару: «Что скажешь, сын мой?»

Чан Кайши помедлил. «В раннем детстве я потерял отца… Теперь я надеюсь получить возможность почитать вас своим father-in-law»[17]17
  Тесть (англ.).


[Закрыть], – чтобы ублажить старика, он намеренно произнес эти слова по-английски.

«Папаша Чарли» пыхнул сигарой.

«А вашу дочь я сделаю first lady[18]18
  Первая леди (англ.).


[Закрыть] Поднебесной».

«Первой леди она сама себя сделает, – отвергая его плохой английский, отозвался отец Сун по-китайски. – Ты ее не знаешь: горда, упряма, как говорят – черт в юбке… Но я спрашиваю о другом. Как представляешь ты дальнейшую свою жизнь?»

«Папаша Чарли» повернулся во вращающемся кресле к карте: «Надеюсь, тебе известно, чем я занимаюсь? – Он привстал, протянул к карте руку и, растопырив пальцы, широко повел ими от значков на побережье Америки к таким же значкам на побережье Китая, будто бороздя синь океана дорогами-узами, такими же крепкими, как его короткие, словно обрубленные, пальцы. – Мои клиенты – американские компании и фирмы, желающие вкладывать деньги в бизнес на нашем континенте. – Он повел пальцами вспять. – И китайские предприниматели, желающие сотрудничать с янки. – Снова откинулся в кресле. – Мой лучший друг – председатель муниципального совета международного сеттльмента в Шанхае, мистер Фессден. Мои давние друзья – члены американской торговой палаты. Недавно меня в Вашингтоне принимал сам президент Кулидж… Президент заверил, что американские боевые корабли и отряды морской пехоты находятся в портах Китая исключительно для того, чтобы в случае необходимости оказать защиту американским гражданам: коммерсантам и миссионерам. Президент сказал, что питает к Китаю величайшую симпатию – и не имеет в отношении нашей страны никаких намерений, кроме желания помочь осуществлению всех законных стремлений к свободе, единству, развитию национальной культуры и установлению республиканской формы правления. – Все это он изложил с важным видом, явно гордясь столь близким общением с самим президентом янки. – При этом Кулидж сказал: «Основная функция правительства Соединенных Штатов за границей – это защита права частной собственности американцев». Моя же фирма в равной степени представляет интересы и наших с тобой соотечественников, и американских бизнесменов».

Вот оно что!.. Предприятие «папаши» находится не только под покровительством, но и под защитой Соединенных Штатов!.. Однако и это было еще не все, что хотел высказать будущему зятю Сун-старший.

«Армия и политика никогда меня не интересовали и не будут интересовать впредь: они останутся под твоей эгидой, мой дорогой… – безапелляционно продолжал «папаша». – Моему сыну стоит поручить контроль над финансами, а мужу старшей моей дочери Айлин – дела гражданского управления… Первым делом нам надо будет установить контроль над банками. Пожалуй, основать свой собственный банк. Весьма перспективны капиталовложения в железные дороги и судоходство, а также в верфи… Мы учредим китайско-американскую промышленную корпорацию. Конечно, предстоит позаботиться о биржах… Старшая дочь неплохо разбирается в делах страховых компаний, она была директрисой одной из них в Сан-Франциско. Мэйлин же еще неопытна: ей отдадим общественные комитеты, благотворительность, покровительство миссионерам… Хотя пусть она выбирает сама». – Глаза Суна ощупывали карту, он словно выискивал, чем бы еще поживиться. В распределении ролей и обязанностей, заранее продуманном главой семейства, самому Чан Кайши отводилась едва ли не роль клерка. «Что ж, у «папаши Чарли» тоже можно многому поучиться…»

Но и этим не исчерпались условия, поставленные Суном: в заключение разговора жениха ждал сюрприз. Снова навалившись на стол, Чарлз сказал: «Бракосочетание с моей дочерью станет возможным, если ты, дорогой, примешь христианство. Надеюсь, тебе известно, что вся моя семья – глубоко верующие христиане? Я благословлю ваш брак только в том случае, если он свершится по христианскому обряду». Чан опешил. «Ничего страшного, – миролюбиво пророкотал Сун-старший. – Разные народы поклоняются разным богам, но бог-то, в сущности, один. – Он погладил ладонью книгу в золотом переплете и, охватив ее короткими пальцами, протянул Чан Кайши. – Это библия. Дарю ее тебе. Изучи ее – и ты признаешь все выгоды христианской религии. Сам я начинал с торговли библиями в Гонконге…»

Чан имел весьма смутное представление об этой религии европейцев и янки. Он был правоверный конфуцианец, беспрекословно, с первых наставлений деда, отца, матери и школьного учителя принявший догмы основоположника китайского вероучения. Теперь он перелистал библию, заглянул в евангелие, прочел книги, растолковывавшие суть христианства, – целой кипой церковной литературы, переведенной на китайский язык, одарил будущего зятя Сун-старший.

Христианская религия Чану не понравилась. Не вызывал никакого уважения ее основоположник Иисус. Разве сравнить этого постнолицего бородатого молодого человека, уже в тридцать три года покончившего с земным существованием, со старым мудрецом Конфуцием, до последнего своего часа окруженным почетом? К тому же китайское вероучение на полтысячи лет старше европейского, а значит, и мудрее. Но главное было в ином: догмы конфуцианства противоположны постулатам христианской религии. Основа основ для китайца – поклонение предкам. Самое первое изречение, какое выучил Чан Кайши в детстве: «Пусть отец будет отцом, сын – сыном, государь – государем, подданный – подданным», означало, что старшие должны заботиться о младших, младшие же – беспрекословно подчиняться старшим. Семья – маленькое государство, отец в ней – представитель «Сына Неба». И так же, как подданные должны быть покорны императору, дети – почтительны к родителям. Ибо в древнем изречении утверждалось: «На земле нет неправых родителей», и высшая нравственность – сыновнее благочестие. А Иисус, сын христианского бога, проповедовал: «Я пришел, разделить человека с отцом его, и дочь с матерью ее, и невестку со свекровью ее. И враги человека – домашние его. Кто любит отца и мать более, нежели меня, недостоин меня; кто любит сына или дочь более, нежели меня, недостоин меня». С какой стати он, Чан Кайши, должен полюбить этого худосочное «янгуйцзы»?.. В Поднебесной о предках можно и должно говорить только с высочайшей почтительностью. А этот: «Вы сыновья тех, которые избили пророков… Змии, порождения ехидны!» Конфуций заботился о преуспеянии каждого своего почитателя на земле, утверждал, что самые высшие ценности – земные. Христос заклинал: «Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут, но собирайте себе сокровища на небе, где ни моль, ни ржа, не истребляют и где воры не подкапывают и нет крадут». Он сулил загробное воздаяние каждому по заслугам: кого ждет ад, кого – рай, пугал каким-то «страшным судом» и неопределенно обещал «воскресение из мертвых» и «непорочную жизнь верующих в царствии небесном». Нет, Чану нужно было преуспеяние в жизни земной. Он ни за что не променяет многочисленных своих духов-покровителей, своих предков, реального, практичного мудреца Конфуция на никчемного Иисуса.