Текст книги "Обелиск на меридиане"

Автор книги: Владимир Понизовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 28 страниц)

Он дал несколько других немаловажных советов, подтвердив то, что Путко узнал еще во время подготовки в Москве.

– Вся телефонная сеть, почта, телеграф – в ведении англичан, следовательно, их разведки. Поэтому будешь пользоваться только устными сообщениями и личными контактами: ни единой строчки, даже зашифрованной, пока не наладишь свои каналы связи. Учти и то, что китайские, английские, французские и белогвардейские контрразведывательные органы сотрудничают между собой. Малейшая засветка – и пропал.

– Наслышан, – кивнул Антон.

– Вижу, стреляный воробей, – подтвердил Чинаров. – Начнешь службу в моей фирме, познакомлю с женой.

– Она здесь, в Шанхае? С вами?

– А как же! Неразлучная моя спутница.

«Значит, возможно такое…»

Когда Путко уже в темени вернулся в свой «Монпарнас», портье, подавая ключ, спросил:

– Не приглянулась вчерашняя «чиккен»[19]19
  «Чиккен» (chicken) – курочка (англ.).


[Закрыть]? Вы предпочитаете блондинок? А может быть, китаянок или японок?

Он протянул и раскрыл альбом с фотографиями.

– Не в том дело… – Постоялец тяжко вздохнул, сделал выразительный жест рукой. – Ранен… Вот, попытаюсь подлечиться, может быть…

Он показал портье газету, захваченную у Чинарова, ткнул пальцем в рекламу: «Настоящий спермин профессора Пеля – единственно верное средство от полового бессилия и неврастении».

– Ой-ой-ой!.. Ай-я-я! – сочувственно затряс пегой головой старик, убирая альбом.

На следующее утро Антон отыскал в «Пти Шанхай» объявление: экспортно-импортному торговому предприятию «Лотос» требуется разъездной агент, «знающий французский, английский и желательно др. языки, оплата по соглашению, обращаться туда-то», облачился в лучший костюм, не забыл про запасные воротнички и отправился «на службу».

Иван, конечно же, не перегружал нового сотрудника работой. Но Путко сам с интересом осваивал премудрости неизвестной ему ранее коммерческой деятельности. Фирма поддерживала торговые операции с контрагентами во многих городах Китая – как на территории, освобожденной НРА, так и на Севере, во владениях Чжан Сюэляна. Поступали тяжелые маркированные ящики, сопровождаемые накладными и таможенными декларациями, и из различных стран Европы. Антон, естественно, не любопытствовал, какие истинные задания выполняет Чинаров – это его не касалось, а незыблемое правило разведчика: знать только то, что относится к сфере его деятельности.

Многие часы он проводил на улицах, особенно в Наньдао, самой экзотической части Шанхая. Домики с загнутыми кверху углами черепичных крыш; лабиринт узких, кривых, замусоренных шелухой арбузных семечек переулков; цепляющиеся за ноги и одежду калеки-нищие; угар соевого и бобового масла; тут же, под открытым небом, орудующие брадобреи, сапожники, дантисты, выступающие перед толпой фокусники, акробаты; монахи в красных, желтых и черных халатах с выдолбленными из кокосового ореха чашками в руках для сбора пожертвований; местные полицейские в черных мундирах европейского образца, в фуражках с широким белым кантом, тяжелым пистолетом на поясе и увесистой дубинкой в руке; настоящий российский городовой при погонах и аксельбантах, с шашкой-«селедкой» на паперти православной церкви; над магазинами и лавками – рекламные полотнища, как российские хоругви, только с иероглифами и изображениями драконов и иных чудищ; столпотворение и оглушительный гомон рынка, на котором кроме всего прочего торгуют черными живыми черепахами в садках, похожих на аквариумы, тушками длинношеих ящериц-игуан. Опиекурильни. «Цветочные домики»…

А тут же рядом, в получасе ходьбы, за мостом через канал, охраняемым пулеметом, – вылизанные до блеска тротуары, виллы в тенистых садах; в кинотеатрах «Аполло», «Виктория», «Феникс» – последние фильмы Чарли Чаплина, салон дамской моды «Антуанетт», «Сибирский ювелирный магазин Липковского: бриллианты, золото, новинки с уральскими камнями, часы «Лонжин», «Омега», случайные вещи; комиссия и покупка…» – небось оборотистый Липковский скупает за бесценок у обнищавших эмигрантов последнее, что удалось им вывезти. На Нанкин-род, Гонконг-род, на Бродвее, Банде – солдаты многих стран, в шлемах и беретах, тюрбанах и фуражках, каскетках, панамах. На рейде Хуанпу – серые силуэты крейсеров и канонерских лодок…

Немного освоившись, Антон Путко решил нанести визит одному из главарей белой эмиграции – тому самому генералу Волкову, которому Чинаров посоветовал вручить рекомендательное письмо от Деникина. Адрес Волкова Путко без труда узнал в канцелярии французского генерального консула, где оформлял вид на жительство в концессии.

Волков квартировал на Савард-род, в международном сеттльменте. Вместо горничной дверь отворил молодой офицер в погонах поручика, при полной форме. Антон протянул визитную карточку. Генерал, старик с обвислыми усами, с Георгием на клапане френча, принял настороженно – посчитал, наверное, за очередного просителя. Но, распечатав рекомендательное письмо, рассиялся в улыбке:

– О-о, Антон Иванович Деникин! Витязь земли русской!.. Вспомнил старика!.. – Он даже прослезился. – Ну-ну, голубчик, рассказывайте, рассказывайте, как Антон Иванович живет-поживает? Выкладывайте парижские дела-новости!.. – Обернулся к офицеру, стоявшему в дверях: – Организуйте, Виктор, по такому случаю-поводу!..

За смирновской и закусками выслушал обстоятельный рассказ гостя, полюбопытствовал, где он сам служил-воевал, при каких последних чинах-наградах. Посетовал:

– Летит время, мчится… Российская армия может существовать, пока есть кадры. А мы в эмиграции уже восемь годков. Офицеры самых последних выпусков приближаются по возрасту к сорока, а уж мы, коренники-ветераны, хе-хе… Да и не все в строю-бою… Вот Петр Николаевич Краснов – тоже из стаи славных, да отошел, в баяны-писатели подался… Но мы здесь – нет, нет, верны девизу: «За веру, царя, отечество!» В ближайшие дни убедитесь-удостоверитесь – и сами, подполковник, надеюсь, примете боевое участие-соучастие.

Антон замер: «Что значит это последняя фраза?»

– Виктор, голубчик, сопроводите подполковника… – Генерал нацелил очки на визитную карточку. – …Путко Антона Владимировича к полковнику Вахрамееву. Пусть занесет в списки-ведомости. Кстати, сегодня вечером собрание «Лиги», пусть представит подполковника… Путко Антона Владимировича… офицерскому собранию-компании.

И закрутилось.

«Лига», которую упомянул генерал, оказалась, как и предположил Путко, «Лигой борьбы с III Интернационалом» – одной из самых махровых белогвардейских организаций. Тем же вечером, очутившись на сборище членов «Лиги», Антон услышал:

– Седьмого ноября превратим здание вблизи «Асторхауза» в приют для детей эмигрантов!

Здание «вблизи «Асторхауза» могло быть советским генеральным консульством.

Выступавшему бешено зааплодировали.

Что означают эти слова? Клекот ненависти фанатика?..

На следующий день в белогвардейской газете «Россия» Путко обнаружил призыв монархической организации «Союз борьбы за родину», в котором в туманно-угрожающих словах упоминалась «подготовка к дню 7 ноября». Призыв заканчивался словами: «Смерть коммунистам!»

Что готовится белогвардейцами к очередной годовщине Великой Октябрьской революции?.. Кто подталкивает их?.. «Норс Чайна Дейли Ньюс», официальная проанглийская газета международного сеттльмента черным по белому напечатала: «Советскому серпу и молоту не место в посольском квартале!»

Вскоре Путко уже с достоверностью знал: белогвардейцы при поддержке англичан готовятся к нападению на советское консульство. Какие меры он может принять, чтобы отвратить опасность?

Антон посоветовался с Чинаровым.

– Пресечь провокацию мы не сможем, – сказал Иван. – Англичане, хозяева сеттльмента, сами науськивают белогвардейцев. Цель Чемберлена – любыми способами создавать осложнения для Советского Союза в Китае. Единственное, что в наших силах, – поставить в известность Москву.

Было еще одно обстоятельство, требовавшее от Антона решения.

– Я уже числюсь в белой стае своим. «Лига» захочет привлечь к участию в провокации и меня. Как ты сам понимаешь, Иван, это невозможно. Но отказаться – навлечь подозрения.

– Думаю, отказываться нельзя. Не отказывайся. Эти шакалы нападут вечером. Ты держись в стороне. Но среди них. Чтобы мы точно знали обо всем.

Наступило седьмое ноября.

Прежде чем отправиться в контору «Лотоса», Путко по Французской набережной вышел к мосту, ведущему в сеттльмент. Сразу за мостом, слева, одной стеной сада выходя на Пекин-род, другой на Банд, высилось здание советского генерального консульства. Дальше, ограда к ограде, шли консульства германское, американское, японское… На флагштоке над нашим консульством – красное полотнище с золотым перекрестьем серпа и молота. По фасаду гирлянда разноцветных лампочек для вечерней праздничной иллюминации.

В сеттльменте и на улицах французской концессии из окон домов, где жили белоэмигранты, торчали трехцветные флаги.

Сборным пунктом белогвардейцев была назначена православная церковь на авеню Эдуарда VII. В сумерках отсюда толпа двинулась к мосту. Ударный же отряд погрузился на автомобили. Военные патрули, обычно осматривавшие у въезда на мост каждую машину, эти автомобили пропустили беспрепятственно.

У ограды консульства «почему-то» не оказалось полицейских постов.

Показалась толпа. Царские флаги. Царский гимн.

Ударная группа, вооруженная камнями, палками, пистолетами, бросилась к ограде. Зазвенели оконные стекла. Бандиты ворвались во двор. Начали взламывать входную дверь. Взломали. Первые из нападавших устремились внутрь помещения.

И тут произошло неожиданное: внутри грохнули выстрелы. Раздались выстрелы и из-за разбитых, забаррикадированных окон.

Бандиты отхлынули. Снова бросились к зданию. И снова в ответ – выстрелы. Консульство оказалось крепостью.

С криками, волоча раненых, белогвардейцы побежали назад. И только в этот момент появился отряд полиции, начал оттеснять толпу.

Белогвардейцы бесновались за оградой до поздней ночи.

В ночном небе, подсвеченный праздничной иллюминацией, словно бы алым костром горел флаг.

Утренние газеты написали, что в нападении на советское консульство участвовало четыреста белогвардейцев. Один убит, десять ранены. Никто из сотрудников консульства не пострадал.

В этих же газетах сообщалось, что жестоко избит оказавшийся в городе помощник капитана советского парохода «Индигирка», его топтали ногами, проломили голову. Белогвардейцы попытались напасть и на пароход, но капитан отвел его от пристани и подготовил команду к отпору.

Позже поступили сообщения о нападениях белогвардейцев и белокитайцев почти на все советские консульства и учреждения в Тяньцзине, Харбине и других городах. В Дайрене совершено нападение на секретаря консульства и его жену. Бандит, сын настоятеля местного православного собора, нанес секретарю консульства семнадцать ножевых ран.

– Все эти преступления скоординированы и направлены к одной цели, – сказал Иван Чинаров. – Наступают трудные времена…

Глава семнадцатая

Неприветливое, серое здание вокзала. Пронизывающая изморось…

Чан Кайши посмотрел на циферблат станционных часов. Этот щенок изволит опаздывать…

Чан исходил злостью. Ощущение было такое, будто невидимая рука сдавливает горло. Чувство уязвленного самолюбия и бессилия ранило тем мучительнее, что приходилось скрывать его от всех настороженно наблюдающих глаз. И он не мог расправиться с обидчиком – удар нанесла его молодая супруга, Мэйлин. Не исподтишка, а публично – будто отхлестала по щекам своей холеной рукой с пальцами-коготками. В тот же день, когда Чан вернулся из Японии, агент, тайно приставленный к жене, донес, что она, едва отправился он за море, принялась за свое… Первая леди Поднебесной! А пьянствует по злачным местам до омертвения, распутствует с прежними своими любовниками!.. О них Чан Кайши узнал из паршивых бульварных газетенок еще до свадьбы. Хорошо, хоть теперь репортеры прикусили языки, не осмеливаются описывать похождения «первой леди». Но Чан не в силах разделаться с теми, кого жена предпочла ему: они – высокопоставленные иностранцы. Один – командующий флотом САСШ в дальневосточных водах, другой – начальник его штаба, тоже янки. «Как портовая шлюха, сразу с двоими!..» Ярость душила его. Ледяные твердые пальцы с острыми ногтями… Ощущение было такое реальное, что он даже расстегнул воротник и помассировал шею.

Встретила мужа холодной улыбкой, кивком, как лакея-посыльного, вернувшегося с покупками. Одутловатое лицо. Холодные глаза. Сигарета…

А он-то!.. Один из приближенных генералов провел учения в районе захоронения императрицы Цыси со специальным умыслом, на который дал согласие главнокомандующий, – распотрошить ее гробницу. Толику драгоценностей генерал, конечно же, прибрал к своим рукам, но львиную долю передал Чану. Баснословно дорогие изумруды из короны Цыси теперь украсили домашние туфли Мэйлин… И вот благодарность… Распутная девка!.. Его бы воля – отдал бы в солдатский «цветочный домик»!.. Единственное, что он смог, – приказал Ла Шену «устранить» чересчур осведомленного агента.

Достойная дочь торговца библиями… Да и сам «папаша Чарли» ведет себя так же развязно и нахально. Бесчинствует на свой лад. Прибрал к рукам в вотчине Чана все, что сулит прибыль, не очень-то советуясь с зятем – мол, зятья, как и правители, могут прийти и уйти, – сам распределяет уделы среди родственников. По настоянию тестя Чан Кайши основал в Нанкине Центральный банк, по существу, частный банк семейства. Главным директором его стал сынок «папаши Чарли» Сун Цзывэнь. Он же вошел в правления банка путей сообщения и крестьянского банка. Кун Сянси, муж Айлин, старшей дочери Чарлза, получил пост министра промышленности и торговли, скупает заводы я конторы, восседает в комитете по займам, стал председателем правления Китайского банка…

Между тем положение в стране, в подвластных Чан Кайши провинциях, остается беспокойным. Продолжаются волнения на Юге, где остатки коммунистических частей объединились с крестьянскими отрядами и провозгласили создание рабоче-крестьянской революционной армии, образовали ревкомы в нескольких деревнях и даже городах. Врываясь в селения, революционноармейцы сжигают документы, удостоверяющие права помещиков на землю, долговые обязательства бедняков, громят усадьбы и лавки купцов. Крестьянскими волнениями охвачен не только Юг: полыхают поместья и в центральных провинциях. Не лучше дела и в городах. В Кантоне рабочие вышли на демонстрацию с требованиями освободить арестованных, восстановить разогнанный Чаном генеральный совет профсоюзов, принять на работу уволенных. Местная полиция расстреляла демонстрацию, а организаторы ее были публично казнены. В Шанхае забастовали рабочие шелкопрядильных фабрик, студенты окружили здание городского комитета гоминьдана и побили стекла. Да что в других городах – в самом Нанкине стачками охвачены текстильные фабрики, табачные предприятия, остановился трамвай, не вышли на работу служащие магазинов.

Все это – деятельность коммунистических ячеек. С коммунистами объединяются левые гоминьдановцы, заявляющие, что остаются верными учению «Отца революции» Сунь Ятсена. Так и не покорилась Чану строптивая Цинлин, дражайшая родственница, жена покойного президента. По рукам в многочисленных списках ходит декларация, с которой Цинлин выступила сразу после шанхайского переворота: «…Настало время точных формулировок… Принцип народного благосостояния поставлен ныне на карту, а Сунь Ятсен считал его основным для нашей революции. Рабочие и крестьяне были опорой в борьбе против империализма, и они – фундамент для строительства нового, свободного Китая… Мы не должны обманывать народ. Мы разбудили в нем великие надежды… Ныне же партия перестала быть революционной и превратилась в орудие в руках того или иного милитариста, в машину угнетения, в паразита…» Красная прокламация! Каждого, кого агенты Чана хватают с этим листком, ждет одно – смерть. Но листки распространяются. А расправиться с самой Цинлин у Чана руки коротки…

Вскоре после захвата власти он провозгласил: «При сотрудничестве всех военных лидеров в Поднебесной я смогу покончить с коммунистами в течение трех месяцев!» Потом он продлил срок еще на три и снова – на три… Это обещание он давал иностранцам, как вексель в уплату за поддержку. Но и в этом оказался едва ли не банкротом. Зато иностранцы еще больше, чем прежде, держат себя хозяевами. Сразу же после того, как Чан Кайши вернулся из Японии, – конечно, поездка эта не осталась незамеченной, – потребовал встречи командир английского «корпуса обороны Шанхая» генерал Дункан: «Хаос, царящий на всех территориях к югу от Янцзы, усугубился в дни вашего отсутствия, генерал. Я и мои коллеги теряем уверенность в способности нынешнего национального китайского руководства сокрушить коммунистов и навести порядок в стране. Это заставляет нас принять собственные необходимые меры». Чан уже знал, что это за меры: в последние недели в Шанхай прибыли новые контингенты английских войск, в порт вошли военные корабли, продолжает поступать вооружение – бронеавтомобили, самолеты, артиллерия, тяжелые и легкие пулеметы. Это хорошо, коль послужит поддержкой в его борьбе против коммунистов и иных своих врагов. А если коллеги направят оружие против Чана?.. «В отношениях между Англией и Китаем начинается новая эра, – только и ответил он. – В лице Великобритании мы приобрели теперь доброго друга, которому можем доверять». Что ж до самого генерала Дункана, то Чан Кайши готов воспользоваться его опытом: англичанин известен как ярый ненавистник коммунистов и красных, он участвовал в интервенции на юге России еще в девятнадцатом году.

Однако подобных же заверений в «доброй дружбе» потребовали и полномочные представители других иностранных держав. Не желая нарушать соотношение сил в ущерб своим интересам, начали наращивать «военное присутствие» и американцы, и японцы, и французы. Не спрашивая согласия. В лучшем случае так, как Дункан, лишь ставя его в известность. Получается, что он, главнокомандующий армией, лидер гоминьдана – лишь их приказчик. Провинциальный актер в спектакле, поставленном и разыгрываемом столичными режиссерами…

Он играет. После нескольких месяцев пребывания в вожделенном Пекине перебрался в Нанкин – возродил к новому, своему, царствованию бывшую при древней династии столицу Поднебесной, Пекину же предопределил отныне удел второстепенного города, даже изменил его название, вернул старое – «Бейпин».

Решил: если не на «папаше Чарли», не на англичанах и янки, то уж на Чжан Сюэляне он отыграется!.. С новоиспеченным правителем Маньчжурии все, казалось, было ясным: коль самураи в открытую разделались с его отцом, давним своим слугой, они не будут чрезмерно покровительствовать и сынку. Барон Танака недвусмысленно дал понять гостю: он устраивает их больше; Чан Кайши как бы отнял у маньчжурских правителей монополию на контрреволюцию, сделал их ненужными, оттеснил с общекитайской арены в их северный угол.

Но хотя Чжан Сюэлян зелен, да не так-то прост. Не рискнул остаться без высоких покровителей. Казалось бы, должен возненавидеть самураев за недавнее. А взял и объявил во всеуслышание, что оставляет японского майора Матсино в прежней должности советника при генерал-губернаторе: «Вы энергично работали в интересах Китая и моего отца, за что я глубоко вам признателен. Я рассчитываю, что теперь, когда отношения между Китаем и Японией представляют большую важность, вы по-прежнему останетесь в Мукдене». Демонстрируя, что отвергает слухи об участии японцев во взрыве поезда отца, он распорядился предать суду поездную бригаду и всех китайских железнодорожников, находившихся в районе взрыва, а также чинов китайской охраны. Уже после возвращения из Токио Чан Кайши узнал, что с визитами к правителю Маньчжурии пожаловали японский военный министр и начальник генерального штаба. Что скрывается за этими визитами?.. Ясно одно: барон Танака ведет двойную игру.

Многое должно проясниться при свидании с Чжан Сюэляном. Чан Кайши послал в Мукден официальное приглашение, милостиво предоставив дубаню Маньчжурии право выбрать место встречи. Молокосос откликнулся быстро. Но не отважился приехать в Нанкин: выбрал как бы нейтральную территорию, маленькую станцию у прохода в Великой стене. Он прибудет в своем поезде из Мукдена, Чан – в своем из Нанкина, охрана на станции на паритетных началах… Назначили время. И вот теперь Чжан Сюэлян опаздывал. Это тягучее ожидание, промозглая погода, мысли о Мэйлин и прожорливых иностранцах – все взвинтило нервы Чана до предела…

Куда же подевался собачий сын?.. С каким наслаждением оторвал бы ему, как цыпленку, голову!..

Наконец послышался нарастающий гул.

Встреча сопровождалась всеми предусмотренными церемониями и выказыванием взаимных почестей. Затем пришел момент, когда Чан Кайши смог приступить к главному:

– Твой нижайший слуга осмелится подтвердить, что гоминьдану, как никакой другой партии, когда либо существовавшей в Поднебесной, присущи бескорыстие, великодушие и терпимость… Вспомни, благородный брат, слова великого Конфуция: «Человек должен посвятить свою жизнь благодеянию и не следует стремиться жить в ущерб благодеянию». Благодеяние – бо́льшая ценность, чем человеческая жизнь. Гоминьдан такая же великая гора, как Тянь-Шань, и как все члены его, малые песчинки горы, так и ничтожный твой слуга целиком посвятил себя благодеяниям. Но эти благодеяния не простираются на коммунистов, с которыми спорить бесполезней, чем писать иероглифы на текучей воде. Гоминьдан будет беспощадно бороться с коммунистами, хотя это сделать так же нелегко, как могучему дракону задавить ползущую по земле змею. – Чан Кайши с располагающей улыбкой глядел на тщедушного, худосочного маршала. – Так что же мешает двум братьям единомышленникам объединиться для общей борьбы? Объединиться под синим национальным флагом партии государства и народа? И почему бы двум армиям – гоминьдановской и твоей «армии умиротворения» навечно не отказаться от противоборства и не выступить плечом к плечу против общего врага? А еще лучше – слиться в одну армию, под единым командованием? Что отныне препятствует этому, мой старший брат?

– Я никому не уступаю в горячей любви к своей стране и не имею ни малейшего желания воспрепятствовать объединению всей Поднебесной, – напыщенно ответил Чжан Сюэлян. Он восседал в кресле, расставив колени и опираясь на меч – так же, как его отец. И так же был похож на крысу. – Я готов обсудить конкретные вопросы. Я, достойный жалости твой младший брат, имею опыт такой борьбы и, судя по результатам, разделываюсь с коммунистами в Маньчжурии успешней, чем высокочтимый и прославленный старший брат в остальной Поднебесной…

Чан уловил ядовитый смысл фразы, однако решил не придавать ему значения. Главное у правителя Маньчжурии вырвано: он согласен на объединение. Кто подтолкнул его к такому решению? «Великий дракон»? Японцы? Янки? Или страх перед «чихуа» – красной опасностью?.. Или то чувство, которое заложено во всех истинных китайцах и рано или поздно должно побудить их к сплочению, чтобы создать круговую оборону?..

– Бездарный твой слуга позволит высказать мысль, которую породил его жалкий жизненный опыт: иностранцы – это только нарыв на коже; коммунисты же – это язва в кишечнике… Поднебесная – единый организм, и лечить его надо не по частям.

– Твой неразумный младший брат умом и сердцем приобщается к высоким мыслям и горячим чувствам мудрого старшего брата!..

Означают ли эти слова, что Чжан Сюэлян согласен на присоединение к Чану, признает правительство в Нанкине и готов поднять флаг гоминьдана над Маньчжурией?.. Если так, то Чан Кайши совсем скоро сможет провозгласить формулу восшествия на престол: «Небо и духи на моей стороне!» Вся Поднебесная объединится под его правлением. Полное осуществление заветного плана.

И все же… Действительно ли он – большой человек, большой генерал? Или все тот же «гоу-юй», мелкая рыбешка, шныряющая в мутной воде и страшащаяся попасть в зубы акулам?.. Если не рыбешка, то кто же?.. Он вспомнил давние мысли. Он усидел на спине тигра! Но тигр – не взнузданный конь, а он – не наездник. Он – пленник, со страхом вцепившийся в жесткую шкуру. Тигр по своей воле тащит его сквозь бурелом, и сухие ветви больно хлещут его по лицу.