Текст книги "Обелиск на меридиане"

Автор книги: Владимир Понизовский

– Нет, – чистосердечно признался Антон. – Я эксплуатационник.

Сказал, а сам подумал: «В том смысле, что езжу по ним».

– Жаль… Вряд ли вы сможете во всей полноте понять… Но даже и мне, построившему до того с десяток дорог в России и Европе, трудно было представить, что ждало нас там, в Маньчжурии. Безлюдная, суровая обширная страна, в полной мере лишенная всяких технических ресурсов. Для туземного населения там даже гвоздь и пустая бутылка представали в диковинку. Поверите ли, до прибытия русских местные жители вовсе не выращивали, к примеру, капусты и помидоров и совершенно не употребляли никаких молочных продуктов. Китайцы считали молоко «белой кровью» и испытывали к нему отвращение, можете себе представить?..

Путко подумал, что склероз уведет мысли старика в сторону, к ненужным воспоминаниям. Но Корзунов вернулся к теме:

– Вот это стало одной из главных трудностей: полное отсутствие хотя бы зачатков производства. Все, вплоть до последнего болта, приходилось доставлять чуть ли не кругосветным путем. С превеликими трудностями добывали на месте даже камень, лес, известь… Обыкновенный кирпич до нашего приезда не был известен в тех краях… А где в пустыне взять рабочих? Требовались-то сотни тысяч! Везли из внутреннего Китая. Надо было привезти, научить, обеспечить провиантом и хоть каким-нибудь жильем. А затем – строить заводы, склады, пристани, верфи; налаживать почту, телеграф, пароходное сообщение по необследованным рекам…

Речь старика стала успокоеннее – широкой, раздумчивой. Путко, поначалу с иронией принимавший его выспренний стиль и чрезмерное преувеличение совершенного, начал заражаться душевным настроем рассказчика. А тот продолжал:

– Если бы только эти трудности… В разгар строительства дорога подверглась нападению ихэтуаней. Вы китайский язык не знаете? Я изучил… В переводе: «верностью взаимосвязанные волонтеры», примерно так. Англичане прозвали их «боксерами», помните боксерское восстание? Ихэтуани разрушили многое из уже построенного, убытки были значительные, работы временно прекратились. Потом – чума, следом – холера, иные невзгоды и напасти… Ливни в тех краях небывалой силы. Перед самой сдачей дороги в эксплуатацию ливни размыли полотно и снесли каменные мосты на южном, как раз моем, участке – и все начинали заново…

Он расправил узкие плечи, перехлестнутые широкими, в бахроме, подтяжками, даже как-то свысока, по-орлиному, поглядел на гостя:

– Почему же мы там, за тысячи верст от цивилизации, поступившись личными удобствами, обрекли себя на лишения, связанные с жизнью в дикой для европейца стране?.. Ради жалованья, ради наградных?.. Управляющий строительством Александр Иосифович Югович происхождением был из знатного сербского рода, получил высшее техническое образование в королевской коллегии в Лондоне; другие были ему под стать. Да и ваш покорный слуга окончил Петербургский технологический с высшей наградой, за прежние работы удостоен был статского советника, Святыя Анны и Святого Владимира, да-с!..

Голос его был исполнен гордости, а жесты стали даже величественными. Если бы не смысл изрекаемых им слов, старик был бы смешон.

– По приезде мы поселились в старых фанзах, никакого уюта, никаких удобств; ближайшая почтовая станция в Нерчинском Заводе, за шестьсот верст, почта два раза в месяц; продукты – мука, чумиза, бобовое масло, соль и табак, что же до мяса и сахара, то, как в минувшую войну а поволжский голод, – мечта-с, деликатесы… Климат Северной Маньчжурии сравним, пожалуй, с климатом здешним или средней Волги, но зимние температуры – иркутские и тобольские, а летом – изнурительный зной. Мы мерзли во времянках и изнывали от жары, мы недоедали и недосыпали, чтобы только идти вперед. Мы исповедовали культ работы, работы до самозабвения, до игнорирования личной жизни, и изолированность свою почитали за благо, видя в ней скорейший стимул к завершению работ! Во имя чего, милостивый государь?.. Все преимущество, какое было обещано нам при отставке, – дополнительная Амурская пенсия, как офицерам округа. Впрочем, пенсионный срок вышел мне на революцию и новую власть, какая уж там пенсия?..

Он опустился на шаткий стул, прикрыл ладонью лицо:

– Пока пять лет я неотрывно был в Маньчжурии, жена покинула меня, предпочла другого. Коллегу из министерства путей сообщения. Нынче они благоденствуют в Париже, мне сообщали… Так во имя чего, сударь?

Виталий Викентьевич замолчал. Он не ждал ответа, да и что мог ответить чужой человек?.. Отер со щеки к уху слезу, поднял голову:

– Я проехал в свое время все Альпийские горные перевалы, все величайшие тоннели мира, но ничего подобного не видывал, да-с! Успех работ тоннеля через Большой Хинган выше успеха работ Сен-Готардского и иных, оспаривает пальму первенства даже у Симплонского и Сурамского – он весь прорублен в массивных гранитах, да еще исключительно ручным бурением. Руками проложить рельсы сквозь один из могучих горных массивов Азии! А десятки мостов над горными реками? А иные технические сооружения?.. Безотносительно к себе заверяю: то была блестящая победа человеческой мысли – высшая победа, какая может быть доступна человеку!.. Вот во имя чего, коллега…

Наверное, Виталий Викентьевич говорил много лишнего. Антону ни к чему было загружать этим голову. Но остановить – как оборвать певца. И самому ему передался вдохновенный порыв рассказчика.

– Первого июля девятьсот третьего года дорога была передана для эксплуатации на всем своем протяжении – свыше двух тысяч четырехсот верст… Ширина колеи общероссийская, в пять футов. Китайская меньше – там строили европейцы… Эпидемии, наводнения, народные волнения – а за неполных пять лет мы проложили и оборудовали сплошной рельсовый путь, да еще со вспомогательными предприятиями, с океанским и речным пароходством. А города, кои возникли следом, в недавней пустыне?.. Воистину исполинский размах! – Он оглянулся на дверь. – Не в моде-с… Но, извините, не могу удержаться. – Протянул белый лист:

«Искренне благодарю Вас за радостное сообщение, поздравляю Вас с окончанием одного из крупнейших железнодорожных предприятий в мире в столь короткий срок и посреди неимоверных трудностей».

В конце текста стояла подпись: «Николай».

– Царь?

– Государь император, – кивнул Корзунов. – А сие послание, позволю еще утрудить вас, собственноручно написано управляющим, господином Юговичем.

Антон прочел:

«Вспоминая с чувством нравственного удовлетворения о всем пережитом нами за пять лет напряженного труда и останавливаясь с радостным чувством на мысли об успешном результате трудов наших, я прошу всех старших сотрудников моих и всех сослуживцев, от старшего до младшего, принять мою искреннюю и глубокую признательность за те труды, результатами которых с 1 июля сего года является начало правильного движения на Китайско-Восточной железной дороге…»

– Проникновенно, милостивый государь? – проследил за взглядом гостя Виталий Викентьевич. – Такой он был человек, мир его праху…

Собрал листы, уложил в кожаный переплет, застегнул, спрятал на шкаф.

– И вот ведь как к сроку завершили строительство: через полгода, в русско-японскую войну, дорога перешла на военное положение и стала тыловой базой наших армий… А затем отдали южный, мой, участок ея японцам в видах контрибуции за поражение… А затем и несчастная мировая война: все перевозки союзников… Затем…

Какие-то свои, невысказанные горестные мысли снова ссутулили его. Глаза погасли: видимо, неладно у него сложилось все в войну и революцию. Антон попытался вернуть Корзунова к прежнему настрою:

– Вот вы помянули и об океанском пароходстве. А при чем тут железная дорога?

– При том, что в грандиозном размахе нашей деятельности мы не ограничивались созданием лишь рельсового пути через Сибирь и Маньчжурию, но предполагали организовать и пароходное океанское сообщение с портами Кореи, Японии, Европы и Америки. Мы уже имели собственную речную флотилию на Сунгари и двадцать крупных судов в различных портах Великого океана, вот как… И не наша в том вина… Мы работали солидарно на общую пользу заинтересованных стран, во славу России и Китая… Но мировая война и все прочее…

Путко не дал инженеру снова уйти в себя. Ему хотелось, чтобы тот огонь, который столь неожиданно вспыхнул в душе старика, не угас.

– Вы сказали, Виталий Викентьевич, что было пустое место… А как же Харбин? Я слышал – крупный город.

Старик зло уставился на него сквозь стекла пенсне:

– Крупный город… – даже передразнил, подделавшись под его интонацию. – Когда мы впервые приехали, на том месте было две-три фанзы, столько же клочков-полей, засеянных чумизой и гаоляном, а все остальное – бурьян, пустыня. Безмолвие… В служебной переписке поначалу не знали, как именовать: «берег Сунгари», «поселок Сунгари»?.. Вы китайский не знаете? Ах, да… «Сунгари», если правильно: «сун-хуа-цзян» – «река кедрового цветка», вытекающая из священного озера Тянь-чи, расположенного на священной горе Бай-тоу-шань… У местных туземцев место, где мы расположились, именовалось «Хао-бин», в переводе «веселый берег». Так и назвали, вставив для легкости произношения «эр». Палатки. Циновочные шатры… Там, где потом образовалась Нахаловка, были озеро и болото, и мы охотились на бекасов и уток… Если бы не мы, так бы и осталось навечно… А мы приехали – и вот: город в сто тысяч, европейские магазины, гостиницы с театральными залами…

У Путко из разговора с товарищами в управлении уже сложилось представление о Харбине враждебном, штаб-квартире белобандитов. А старик, снова воодушевляясь, живописал образ другого Харбина, некоего оазиса а пустыне, порожденного русским созидательным гением.

– Китайско-Восточная железная дорога – одно из обширнейших предприятий нашего времени! – снова вознес он к потолку узловатый перст. – Звено общей мировой, а не токмо русской истории последнего времени! Неоспоримый наш памятник на Дальнем Востоке! Россия в сем предприятии как бы впервые выступила в международном масштабе на поприще технического состязания. И к изумлению иностранцев, неуклюжий российский медведь неожиданно оказался победителем!.. И не токмо возвел техническое совершенство, а и ввел в общечеловеческий оборот более ста миллионов десятин плодородных, а до того пустовавших равнин; две Франции, не так ли?.. До нашего прихода по тем равнинам кочевали редкие племена, а что там ныне?.. Довелось ли вам, сударь, когда-либо испытать чувство сопричастности своей к великим свершениям?.. Пусть имена наши и забыты историей, но мы – испытали… Я испытал…

По дряблым щекам старика, на седую щетину, на усы текли слезы, он не вытирал их:

– Да, испытал!.. Завидую тому, что проедете вы по моей дороге… Тоннелем сквозь Хинган… Увидите Бочаровскую петлю… По мостам над Сунгари и Нонни… Эх, может статься, и вспомните меня, ныне всеми забытого… Извините, сударь…

Едва ли не впервые в жизни Антон пожалел, что иначе распорядилась им судьба – не стал он инженером. И что не дано познать ему великую радость навечно, в камне и металле воплощенной, своей мысли.

Глава восьмая

Ночью Блюхера будил ветер, со звоном распахивавший балконную дверь. Василий Константинович открывал глаза, ошалело глядел в черный проем, весь еще во сне.

Сны ночь за ночью настойчиво возвращали его к последней войне. Горящие холерные деревни. Трупы. Шипящая черно-огненная смола, стекающая с крепостных стен… Да было ли это?.. Было. Ну и что ж, что было?.. Хватит! Он имеет право забыть. Пусть не забыть, но снять с души раскаленный обруч. Не его в том вина. «Роль личности в истории…» Разобрались товарищи… Не он, не подлый Чан Кайши, а закономерности исторического процесса… Как говорят: не вина, а беда… Почему же до сих пор не оставляют мысли о прошлом, не покидает его чувство вины?..

Шторм разыгрался. Разве заснешь снова под такую канонаду? Удивительно: под артиллерийским обстрелом, на фронте, мог спать где и как угодно, а здесь, в покое, сон не идет… Снова и снова – об одном… Неужели сопоставимо недавнее в том чужом краю с тем, что было здесь, именно здесь, на этих берегах?.. Но разве так уж давно и здесь прошла война?.. Василий Константинович может восстановить те события не то что по дням, а по часам и минутам – с такой же четкостью, как дни, часы и минуты штурма «Города военного могущества»…

Тогда, в первые дни ноября двадцатого года, его полевой штаб занял высотку недалеко от Турецкого вала. После первых боев и ему, и Фрунзе стало ясно: в лоб вал не возьмешь. Высота – восемь метров, да еще ров глубиной десять, итого восемнадцать, перед ним три линий колючей проволоки, на самом валу – четыреста пулеметов и десятки орудий. С запада, с Черного моря, Перекоп прикрыт огнем кораблей, с востока – Сивашом. В глубине перешейка – вторая полоса обороны, Юшуньский узел. Барон Врангель был самоуверенно спокоен: «Крым для красных неприступен».

Бунтует за стеной санаторного корпуса море…

А тогда, он помнит, стояла удивительная тишина. Будто сама природа подарила ее командирам, чтобы могли они без помех все обдумать и принять единственное решение.

Густой туман окутывал Турецкий вал. И тут тишину разорвал грохот, Будто раскололо земную твердь вселенским огнем – тот невиданный даже им никогда прежде огневой бой стал кульминацией сражения. Врангель ждал удара в лоб и все силы бросил на укрепление перешейков, на свой «Верден». Блюхер нашел иное решение: ударить в тыл и фланг, форсировав непреодолимый Сиваш, «мертвое море».

Накануне штурма «Города военного могущества» Чан Кайши обещал тем, кто первыми вскарабкается на стены Учана, по сто долларов каждому, а части, которая первой ворвется в него – тридцать тысяч. Что обещали они, Фрунзе и Блюхер, своим красным бойцам накануне штурма Турецкого вала и форсирования Сиваша?.. Да и что бы подумали красные бойцы, если бы за их бессмертный подвиг им была обещана в награду не революционная слава, не благодарность народа, а деньги?..

Поздним вечером седьмого ноября – как раз в день трехлетия Великой Октябрьской победы – ударная группа Блюхера пошла вброд через незамерзающий топкий Сиваш. Тем же часом другие войска двинулись на штурм Турецкого вала.

Через двое суток непрерывных боев Турецкий вал пал, Перекоп был взят. Пройдя теснины перешейков, его дивизия вырвалась на просторы степного Крыма, а затем достигла и побережья: пятнадцатого ноября они вошли в Севастополь, шестнадцатого – в Ялту… Последние победы гражданской войны…

 
О, трудная и тягостная слава!
В лиманах едких,
                            стоя босиком
В соленом зное,
                         медленном, как лава,
Мы сторожим,
                      склонившись над ружьем…
И разогнав крутые волны дыма,
Забрызганные кровью и в пыли,
По берегам широкошумным Крыма
Мы яростное знамя пронесли…
И Перекоп перешагнув кровавый,
Прославив молот
                           и крестьянский серп,
Мы грубой
                 и торжественного славой
Свой пятипалый окружили герб…
 

Поэт посвятил стихотворение его дивизии. Пятьдесят первой. Василий Константинович прочел напружиненные строки – и вспомнил, как познакомился с этим странным человеком на митинге. Круглолицый, густоволосый, со странным взглядом исподлобья. В кожаной истертой куртке-комиссарке. Астматически тяжело дыша, подвывая, совсем еще молодой человек читал стихи о красноармейской звезде, сияющей грозными лучами, и призывал идти биться за свободу… В словах поэта была правда о войне, правда чувств, воодушевлявших бойцов. Как познал он эту правду? Товарищи из политотдела сказали: Эдуард Багрицкий был в гражданскую в Особом партизанском отряде имени ВЦИК и в Отдельной стрелковой бригаде. Уже теперь Блюхер взял в санаторной библиотеке недавно изданную «Конармию» Бабеля. Взволновала. Все потому же: правда. Колючая правда об их времени… Читал он здесь каждую свободную минуту. На радость девчонке-библиотекарше сгребал все новинки – и прозу, и стихи. Он любил читать, так же как любил слушать музыку.

В военном санатории краскомы – комбаты, комбриги и комдивы – в халатах и шлепанцах, у процедурных кабинетов выглядели нелепо. Но разговоры шли все те же: о назначениях и перемещениях, последних статьях Тухачевского и Триандафиллова о новой системе вооруженных сил. Спорили о достоинствах и недостатках недавно принятых уставов пехоты, конницы, артиллерии; о новых образцах стрелкового и артиллерийского оружия, уже поступавшего в войска. Вполне ли заменит автоматическая винтовка привычную магазинную; хоть она, конечно, и легче, и скорострельнее, но вот как с меткостью поражения, да и не сложна ли для бойца? Хорошо, что стал на три килограмма легче новый ручной пулемет. А что вы думаете о приборах для стрельбы на усовершенствованном станковом?.. Лечатся. Отдыхают. А мыслями…

Вечерами на танцплощадке ухал военный оркестр, а в санаторном клубе давали концерты участники самодеятельности. И снова споры. Краскомовская энергия, спеленутая санаторным режимом, требовала выхода. Конечно же, спорили о Маяковском. По рукам ходила его поэма «Хорошо!».

 
Вставайте!
                 Вставайте!
                                  Вставайте! —
 

декламировал с эстрады молодой комэска, —

 
Работники —
                    батраки,
Зажмите,
              косарь
                         и кователь.
Винтовку
               в железо руки!
Вверх – флаг!
Рвань – встань!
Враг —
            ляг!..
 

Чубатого командира эскадрона и его выступления молодежь встречала овацией. Старички-военспецы морщились… Блюхеру Маяковский нравился своим порывом и словотворчеством.

По утрам набрасывались на газеты, с жаром обсуждали международные события. Часто проскальзывало в разговорах: «Пекин… Мукден… Чжан Сюэлян… Чан Кайши…», «Куда смотрели китайские коммунисты? Как сразу не раскусили?..»

В санатории лишь двум-трем военачальникам, тем, кто был в прошлом году на заседании Реввоенсовета, где Блюхер докладывал о своей работе в Китае, известно было о его причастности к тем событиям. Подсаживались, понизив голос, расспрашивали. Снова и снова возвращались памятью к недавнему.

Да и сам южный берег Крыма, пальмы, магнолии, олеандры тоже напоминали Гуандун. Даже ящерицы, пригревшиеся на плитах каменистой тропы, свившиеся в клубок на откосе гадюки. Даже запах моря бередил душу.

Вот и сейчас, этой штормовой ночью, назойливо нахлынуло – не заснешь… И все так явственно, будто происходило вчера. Или только еще начинается…

Крейсер – на самом деле канонерская лодка, да и та переоборудованная из гражданского «торгаша», – благополучно миновал английскую колонию Гонконг, вошел в устье Жемчужной реки и спустя несколько часов приткнулся наконец бортом к пристани Кантона. Сонмище сампанов и джонок, облепивших берега широкой реки; непривычные глазу хижины-фанзы; дома сплошь в полотнищах вывесок с иероглифами; храмы-пагоды с загнутыми углами многоярусных крыш… Китай…

Как же мало знал он тогда об этой стране… Китайские бойцы-добровольцы в его уральских партизанских отрядах и позже, на Дальнем Востоке, ничем, кроме внешности и языка, не отличались от других его бойцов – так же, как солдаты-интернационалисты чехи, сербы, австрийцы, венгры, немцы, вместе с которыми он прошел через столько боев… Но в бытность главкомом ДВР ему пришлось воевать и против китайских милитаристов – тех, кто вместе с белогвардейцами и японцами на стороне держав Антанты участвовали в интервенции на Дальнем Востоке. Отношение к тем и этим он определил четко: кто по какую сторону баррикад.

Еще до отъезда в Китай Василий Константинович, конечно же, много слышал о Сунь Ятсене, а во время подготовки к заданию Реввоенсовета читал документы, его письма Советскому правительству. Тональность и фразеология их создали в воображении облик президента: убеленный сединами старец с величественно сложенными на груди руками восседает за столом, заваленным свитками манускриптов, и говорит медленно, покачивая головой.

С первого же момента все предстало иным. Сухощавый, сутулящийся, в полувоенном френче с накладными карманами, в пробковом шлеме и с тростью в руке, Сунь Ятсен проворно поднялся по трапу на борт корабля, начал с любопытством осматривать пушки и пулеметы. «Сколько президенту лет?» – спросил Блюхер у переводчика. «Под шестьдесят». – «Не может быть! Скажите ему, что выглядит он на сорок. Это не комплимент». Переводчик пришел в замешательство: «Сказать китайцу, что он выглядит моложе, – тяжко оскорбить его. Если вы хотите сделать президенту приятное, скажите, что ему на вид можно дать все восемьдесят».

Их первый разговор состоялся в кают-компании.

«К счастью, Небо не оставляет нас без друзей и без их помощи. Вы, русские, люди большого размаха, обширных познаний. Вы сумели выработать правильные методы. Если мы хотим успешно завершить революцию, нам необходимо учиться у вас, только тогда мы сможем надеяться на победу. – Президент разглядывал собеседника. – Сила революции подобна огромному камню, лежащему на горе. Пока его не трогают, он лежит спокойно. Но, стоит его сдвинуть с горы, как он покатится вниз и остановится, лишь достигнув подножия горы. Приведенные в движение революционные силы невозможно остановить… Отныне мы вместе, сметая все преграды с пути, продолжим шествие к великому единению. И разве это не сулит процветания нашим странам и счастья всему миру?» Блюхер подтвердил, что он полностью разделяет такие взгляды президента. «Древние справедливо говорили: «Не обучать народ военному искусству – значит бросить его на произвол судьбы». Я чрезвычайно заинтересовался организацией вашей Красной Армии. Я хотел бы узнать все, что вы сможете сообщить мне об этом. Но для начала хотя бы кратко расскажите о себе, старший брат…» Он внимательно выслушал Блюхера, наклонил голову: «Оставайтесь с нами и помогайте своим опытом нашему делу. Я верю вам и уверен в вас». Там же, на палубе крейсера, Сунь Ятсен представил Блюхеру сопровождавшего генерала: «Чан Кайши, начальник моей Главной квартиры». «Иными словами, начальник штаба», – пояснил переводчик.

Тот самый генерал, который возглавлял китайскую военную делегацию в Москве… Молчалив. Моложав. Форма без знаков отличия: френч хаки с накладными карманами, широкий ремень с портупеей, на кривоватых ногах сапоги-бутылки со шпорами, на боку сабля. Судя по манерам, старается походить на своего патрона: такая же короткая, бобриком, стрижка – в редеющих волосах пролысины-шрамы, будто от ожогов; такие же, как у Суня, щетинистые усики; так же, слушая, наклоняет голову к левому плечу, раздвигая губы в вежливой полуулыбке.

Между тем президент, уважительно показывая на нового советника, сказал Чан Кайши: «Древние свидетельствовали: «Познание легко, действие трудно». Я же утверждаю: «Познание трудно, действие легко». Нам очень трудно избавиться от старых представлений. Старший брат поможет нам в этом». «Из десяти тысяч профессий самая высокая – ученый, – впервые подал голос, низко кланяясь Блюхеру, Чан Кайши, – Я всегда к вашим услугам, сяньшен!»[12]12
  «Сяньшен» – букв, «преждерожденный», почтительное обращение к старшему по возрасту или положению (кит.).


[Закрыть]

Может быть, уже с первого взгляда Чан не понравился Василию Константиновичу: не по душе пришлись косящий настороженный взгляд его блестящих воробьиных глаз, выступающая вперед нижняя челюсть, выставляющая напоказ неровные зубы?.. Сейчас ему трудно вспомнить. Но не случайно же президент приблизил его к себе, назначил на такой пост. Сам Чан Кайши сказал, что поездка в Советский Союз произвела на него огромное впечатление – он даже решил послать на учебу в русскую столицу своего старшего сына. Мальчику пятнадцать лет. Пусть окончит в Москве школу, а потом университет или получит офицерское образование.

«Война испытывает храбреца, гнев – мудреца, друга – нужда», – это древнее изречение Блюхер услышал от Бородина уже позже, когда они действительно стали друзьями. Но буквально в первую их встречу Василий Константинович понял: Михаил Маркович – надежный товарищ. В ту первую встречу все в резиденции главного политического советника напомнило Блюхеру отечество: стенгазета на стене в коридоре, стрекот пишущих машинок из распахнутых дверей, пахучие дымки махорки и московских папирос, громкие голоса. И сам кабинет Бородина, если бы не пропеллер-вентилятор, вращающийся под потолком, и противомоскитные сетки на окнах, показался бы тоже московским, такое тут было все привычное: в шкафу сочинения Ленина в простых картонных переплетах, с густой щетиной закладок, ворох бумаг на рабочем столе, подшивки «Правды» и «Известий», на стене портрет Владимира Ильича…

Прежде чем протянуть для пожатия руку, Бородин как бы взял под козырек, невольно выдав сугубую свою цивильность: обычно так делали гражданские, желая походить на военных. Он был высок, намного выше Блюхера, широк в плечах и сутул. Василию Константиновичу понравилось его лицо: широкий выпуклый лоб; щеки от скул глубоко, будто шрамами, прорезаны морщинами, охватывающими и подбородок. Стрижен под скобку.

Бородин, или как называли его на китайский лад – «Бао Лотин», прибыл в Кантон по приглашению президента Сунь Ятсена за полтора года до Блюхера. Он был главным политическим советником ЦИК гоминьдана и Южного правительства. Еще в Москве Василий Константинович немало узнал о нем: революционер с большим подпольным стажем, член РСДРП с третьего года, участник боев пятого, делегат Таммерфорсской конференции и IV съезда, Бородин много лет провел в эмиграции, и уже после Великого Октября именно ему Владимир Ильич Ленин поручил доставить в Соединенные Штаты свое письмо, адресованное американским рабочим.

Михаил Маркович и познакомил вновь прибывшего с политической обстановкой на Юге. «Происходящее в Кантоне – живой учебник политграмоты. Представляете себе Китай?» – Бородин начертил на листе контур. «Как чаша», – сравнил Блюхер. «Похоже. Провинция Гуандун – вот здесь, – Михаил Маркович обвел овал в самом низу «чаши». – Центр провинции – Кантон, – ткнул он острием карандаша. – Ныне Южное национальное правительство распространяет свою власть лишь на треть провинции, точней, на Кантон и окрестные уезды». «Всего лишь капля на дне чаши», – удивился Василий Константинович. «Зато в Китае бытует поговорка: «Все новое идет из Кантона». Так оно и есть. Здесь, на Юге, – база революции. Президента Сунь Ятсена называют в народе «Отцом революции», а сам он созданную им партию назвал «гоминьдан». По-китайски «гоминь» – это народ, нация, «дан» – партия. Значит, перевести слово «гоминьдан» можно так: «национальная партия». – «Что же представляет собой Сунь Ятсен?» – «Выдающаяся, мирового масштаба личность. – В голосе Бородина звучало убеждение. – Горячо предан своей идее, одержим ею. Я рад, что между нами установились искренние, даже дружеские отношения». «Мне он тоже показался мудрым и откровенным человеком», – подтвердил Блюхер. «Больше десяти лет назад Владимир Ильич так сказал о Суне: революционный демократ, полный благородства и героизма. Определил самую его суть. Но Владимир Ильич отметил тогда и другое: Сунь – типичный народник, считающий, что Китай пойдет своим особым путем и в революции, и в экономическом развитии, полностью минует капиталистический этап. Конечно, кое-что в мировоззрении Суня изменилось за минувшие годы, особенно после нашего Октября. Он первым в Китае провозгласил: «Октябрьская революция в России – это рождение великой надежды человечества». Он с огромным интересом слушает обо всем, что происходит у нас. Преклоняется перед Лениным. В свои знаменитые «Три народных принципа» – национализм, народовластие, народное благоденствие – он уже начинает вкладывать новый смысл: поднимает народ на борьбу против иностранного империализма; добивается учреждения демократической республики; выдвинул лозунг: «Каждому пахарю – свое поле!» – и выступает за улучшение положения рабочих и ограничение капитала. Недавно к «Трем принципам» он добавил «Три политические установки»: союз с Советской Россией, союз с коммунистами, поддержка крестьян и пролетариев. В январе нынешнего года состоялся Первый конгресс гоминьдана. В дни его работы Сунь послал в Москву телеграмму: «Народы Китая и России должны вместе, рука об руку, идти по пути свободы и справедливости. От имени Всекитайского конгресса гоминьдана шлю братский привет великому соседу – Советской России». Конгресс принял и «Три принципа» и «Три установки». Решено реорганизовать гоминьдан. Компартия вступила в него на основе индивидуального членства и сохранения своей организационной и политической самостоятельности. Цель этого союза – создание единого национально-революционного фронта».

Бородин вынул из стаканчика на письменном столе остро заточенный красный карандаш и начал заштриховывать им «каплю»: «Как видите, база революции укрепляется. Но в самом гоминьдане все более четко обозначаются три течения: правое, левое и центр – как в любой буржуазной партии. На правом фланге – помещики, компрадоры, большинство генералитета и офицерства; на левом – крестьяне и рабочие, их, к слову, в гоминьдане мало, а также «буржуазия узких улиц», как я ее называю, то есть мелкие торговцы и хозяйчики, отдельные представители национальной буржуазии, интеллигенция. Ну а центр – типичное болото, хлябь». «Пестрей не придумаешь… – Василий Константинович с сомнением посмотрел на густо заштрихованный красный кружок. – Что же удерживает их вместе?» «Прежде всего – авторитет Суня, его огромная популярность. Но вы сами понимаете, какие острые противоречия раздирают гоминьдан. А если к тому же учесть, что против президента и его сторонников выступает крупная буржуазия, что Суня и Южное правительство ненавидит купечество, что в правительственных учреждениях кишмя кишат шпионы северных милитаристов и иностранных разведок, а на провинцию время от времени нападают и всякого рода вояки, – обстановка здесь достаточно сложная». «Куда уж сложней… – Блюхер подивился спокойному тону Бородина. – Выходит, реальные надежды революции только на коммунистов, на компартию?» «Я бы добавил: и на левых гоминьдановцев. Но прежде всего, конечно, на компартию. Но она малочисленна, в начале года не было и тысячи членов». – «На весь Китай?» – «Чему вы удивляетесь? Компартия совсем молода, ей нет еще и трех лет. Правда, сейчас она стремительно растет. Это хорошо. Однако пролетарский состав очень сильно разбавляется наплывом мелкобуржуазных элементов. Вы сами понимаете, к чему сие может привести, К тому же новички не имеют ни политической, ни революционной закалки. А руководство… Довелось мне беседовать с генсеком ЦК, профессором Чэнь Дусю. Рад был бы ошибиться, но на мой взгляд – правый оппортунист чистейшей воды. Не верит ни в революцию, ни в массовое движение».