Текст книги "Обелиск на меридиане"

Автор книги: Владимир Понизовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 28 страниц)

Глава одиннадцатая

В воскресенье Антон Путко был приглашен на обед по случаю дня ангела к профессору Павлу Николаевичу Милюкову.

Милюкова и Путко разделяла разница без малого в три десятка лет. И без всякой натяжки, принадлежали они к представителям двух поколений. Но добрые, почти приятельские отношения установились между ними давно. Профессор время от времени удостаивал «молодого друга» своим вниманием и одаривал щедротами истинно российского, хотя и в эмиграции, застолья.

Собираясь на званый обед, Путко обдумывал, в каком облачении явиться да рю Даншю. Казалось бы, особенно заботиться не стоило – скромный механик будет принят в среде маститых ученых, литераторов и политиков в любой одежке: птица не из их стаи. И все же, перебирая свой отнюдь не обширный гардероб, Антон Владимирович остановил выбор на мундире подполковника с золотыми погонами и тускло отсвечивавшими Георгиевскими крестами. Был в том особый резон: профессор, издававший в Париже ежедневную общественно-политическую газету «Последние новости», одновременно являлся и лидером «республиканско-демократического объединения» и в среде противоборствующих эмигрантских группировок числился на левом фланге, едва ли не рядом с «возвращенцами» и явными красными. Поэтому, явись Антон Владимирович в гнездо «эрдеков» в гражданском платье да узнай о сем в офицерских компаниях, в РОВС, его могли бы посчитать перебежчиком. Мундир же свидетельствовал, что участие его во встрече людей гражданских – лишь частный визит к престарелому профессору. Офицерской этикой такой поступок не возбранялся.

Путко с усмешкой подумал: «Мой мундир в их собрании – как барабан в органном концерте!..» Благо, не надо шествовать в нем по улицам, привлекая презрительное внимание туристов и вызывая громкоголосый интерес мальчишек-оборвышей.

Профессор занимал просторные апартаменты в том же солидном доме на рю Даншю, 22, где в бельэтаже размещались принадлежащие ему «Последние новости».

Как и предполагал Антон, мундир произвел впечатление на смокинги и фраки. Хозяин дома вынужден был каждому из вновь приходящих представлять своего молодого друга, героя минувшей войны и наследователя боевой славы российской армии.

– Да будет вам известно, господа, Антон Владимирович – родственник покойного Петра Аркадьевича Столыпина. Многие из вас знавали, наверное, его отца, профессора Владимира Евгеньевича Путко, и матушку, Ирину Николаевну, ныне баронессу Томберг.

– Как же! Как же!.. Профессор Путко… Его супругу почитали за первую красавицу Петербурга!..

– К огорчению, не имеем счастья видеть и ее, ныне Ирина Николаевна с мужем в Новом Свете. Но поприветствуем ее сына, боевого офицера и нашего друга!

– Весьма рады!.. Весьма!..

Как обычно, разговоры порхали с одного на другое, перемежаясь тостами с хрустальным перезвоном. Помянули, почтив паузой, недавно арестованных ОГПУ в Москве князя Павла Дмитриевича Долгорукова и Василия Ивановича Анненкова, в прошлом видных деятелей кадетской партии, пребывавших последние годы здесь же, в Париже, да вдруг объявившихся в России и обвиненных там в подготовке контрреволюционных групп. Минутная скорбь «по мученикам», скрытая радость: «я-то в безопасности!», немой вопрос к тем из находящихся за столом, кто должен был знать, на какой шут понесло их в Совдепию… И снова оживленный, уже хмельной говор.

Расходились гости, поздно. Антон опьянел, разомлел и не спешил покидать профессорский дом. Да и Павел Николаевич не торопил. Раскурили сигары, потягивали ликер, смаковали кофе.

Когда захлопнулась дверь за очередным, теперь уже предпоследним гостем и прислуга готова была убирать посуду, Милюков пригласил Путко в кабинет. Там, в потертости солидных кожаных диванов и кресел, квадратах фотографий в темных рамках на стенах и мерцании книжных корешков за стеклами, жил не эмигрантский конца двадцатых годов Париж, а добропорядочный, предреволюционный, даже предвоенный Питер.

– Ну-с, что нового, мой друг? По-прежнему поносят меня последними словами золотые погоны? Кто нынче в перевесе сил – николаевцы, кирилловцы?

Путко давно уже свыкся с мыслью, что выполняет роль некоего информатора Милюкова. Что ж… Долг, как известно, красен платежами… Они и познакомились ради этого, еще летом семнадцатого года, в разгар российской «вседемократической» смуты, накануне корниловского мятежа: уже тогда Павел Николаевич пожелал, чтобы сын давнего знакомого, удостоенный боевых наград офицер стал соглядатаем его, вождя кадетов, в армейских кругах. Тем памятным летом Милюков приглашал Антона Владимировича и в Москву, на Государственное совещание, где происходила «коронация контрреволюции»; ввел и в дом Петра Петровича Рябушинского… Но потом надвинулись иные времена: вооруженное восстание большевиков, провозглашение власти Советов, гражданская война. Путко бросало по фронтам. Павла Николаевича восемнадцатый год застал в Киеве, оккупированном германцами. Оттуда профессор перебрался в Екатеринодар, к Деникину, для установления связей с французскими представителями Антанты, затем продолжал переговоры в Одессе, своевременно, до всеэмигрантского повального бегства, выехал в Европу, в Париж и Лондон, чтобы побуждать союзников присылать военную помощь и обсудить участие антибольшевистской России в последующих после разгрома Советов мирных переговорах. Бедствия гражданской войны коснулись его мало. В Англии Милюков предпринял издание журнала «New Russia»; вернувшись же в более располагающий Париж, обосновал эмигрантские «Последние новости» и из остатков конституционно-демократической партии образовал «Республиканско-демократическое объединение». Сейчас, в день своего ангела, он был настроен минорно:

– Через год отмечать круглую дату… Подумать только – семьдесят!.. Жизнь пролетела; планы, мечтания – ничто не осуществилось…

– Не гневите бога, Павел Николаевич. Вы выдающийся ученый, общепризнанный знаток истории славянства и России.

– История… Еще в гимназии я читал классиков на греческом и латыни. Помните: «История – учительница жизни», Марк Туллий Цицерон… Он и вдохновил. Захотелось стать поводырем – если не всего человечества, то хотя бы отечества… – Профессор скептически улыбнулся. – Более провидчивым оказался Иоганн Энгель: «История – превосходная учительница; но она несчастна, ибо ученики ее удивительно невнимательны…» Да, никто из учеников не желает понять, что в мире все уже было, и, чтобы не делать новых ошибок, надо лишь внимательно посмотреть в прошлое… Нет, каждый снова изобретает колесо.

– Так что же, отказаться от всех попыток? Надежды нет?

– Сколько было в истории и эмиграции, и попыток реставраций… А мы все еще на что-то надеемся. А вдруг получится?.. Вот Англия наконец-то решилась. И в Китае объявился свой Корнилов – как его, трудно запомнить: Чан Кайши. А теперь еще и смута в Маньчжурии. И сразу – надежды!.. Как приняты новости в офицерских кругах?

– Ажитация. Кое-кто уже чистит оружие.

Павел Николаевич и Антон Владимирович снисходительно и плавно обсуждали трепещущие заботы эмигрантской жизни. Путко превосходно понимал, что Милюкову известно все не хуже, чем ему: большая газета, уйма корреспондентов «во всех крупных центрах Европы, в России и во всех местах русской эмиграции», как значилось в рекламе «Последних новостей». Но, видимо, важны для профессора и живые свидетельства, те нюансы, какие не уловит подчас сторонний наблюдатель. К этим беседам, возможно, побуждает лидера политической эмиграции и потребность поделиться своими раздумьями.

– Вот вы, Антон Владимирович, живете иными импульсами: дни проведите на заводе, в реальном деле; ну, изредка бываете в гостях… Посему в лицо эмиграции, особенно обывательской, вглядываетесь редко. Я же все дни в этой среде, как жаба в болоте, хе-хе… Не напрасно такое сравнение. Лицо меняется, становится все менее привлекательным. Да-да… Серая интеллектуальная посредственность, бесплодные мечты о возврате прошлого. Зависть. Дрязги. Вечные поиски денег… Для души и поговорить не с кем… Соберутся, о чем говорят? Ругают большевиков и жидов, масонов, сплетничают друг о друге… Думаете, наговариваю?.. Нет, право.

Милюков привалился к высокой спинке кресла. Кресло будто поглотило его, сделав меньше, чем был он на самом деле.

– Неужели никаких надежд? – спросил Путко. – Неужто вы хотите сказать, что эмиграции следует отказаться от политической борьбы?

– Ни в коем случае! – с неожиданной горячностью воскликнул Павел Николаевич и словно бы вырвался из щупалец кресла, распрямился. – Ни в коем случае! – повторил он, назидательно подняв палец. – Необходимо лишь изменить тактику. Нынче, на одиннадцатом году пребывания вне родины, для огромного большинства русской эмиграции и русского беженства с особой остротой встает вопрос: как быть дальше? Вопрос сей не возбуждался, пока существовала надежда на то, что отрыв от родины будет кратковременным. Эта надежда подогревалась каждую весну. Все эти годы ждали приказа, выдачи оружия, посадки на корабли – и домой! Но обещания военных вождей насчет похода каждый раз кончались разочарованием. А время-то ушло. Веры не осталось… Да и что нынче происходит в России? Знаем ли мы достоверно? А вдруг теперешний режим продлится бесконечно?..

Он внимательно вгляделся в собеседника, словно бы ожидая в его словах услышать ответ всего поколения «детей».

Путко и сам пристально разглядывает профессора. Изменился. Лицо стало суше, набрякли мешки под глазами. Академическую бородку сбрил, усы совсем уже белы, как белы и поредевшие, тщательно расчесанные на пробор волосы. Глаза, увеличенные линзами пенсне, утратили прежнюю, пусть и обманчивую, мягкость, взгляд упорно-внимательный… Воротничок подпирает старческую, в морщинах, шею… Но галстук по последней моде, на пальце перстень с бриллиантом.

– Вы сами, мой друг, верите, что режим рухнет?..

Взять бы и огорошить: «Нет, не верю! Никогда не рухнет!..» Может быть, профессор и ждет такого ответа?.. Или весь этот вечер обволакивал, одурманивал, ждал срыва?.. Даже голос, сама интонация может его выдать… Путко молча, неопределенно пожал плечами.

Милюков отвел взгляд. Мелкими затяжками раскурил сигару:

– Вижу, тоже точит червь… Вижу. И понимаю… Точит и молодые деревья. Любое растение, вырванное из земли, сколько ни держи его в вазах, увядает… А индусы еще и так говорят: «Опавшие листья никогда не возвращаются на свои стебли». Грустная пословица… Не знаю, подвержены ли вы приступам ностальгии. А я, признаюсь, особенно в последнее время… Чем ближе к юбилею… – Он медленно выпустил изо рта синий сигарный дым. – Эти приступы и побуждают многих эмигрантов к возвращению в Россию. На условиях большевиков, для легального существования. Ни для меня, ни для вас сие невозможно… Так что же, выбрать путь конспиративной борьбы? Вернуться нелегально? – Милюков снова сквозь пенсне посмотрел на собеседника. – Но таких подвижников – единицы. У меня нет от вас секретов, дорогой друг: князь Долгоруков с такими намерениями и вернулся в Питер, не в силах побороть тоску. Вернулся под маской «возвращенца», сменив, естественно, фамилию и получив паспорт на рю Гренель. Так же и Анненков, и некоторые иные.

Он замолчал. Путко подумал: «Кажется, и многоуважаемый Павел Николаевич склоняет меня к такому подвижничеству…»

– Судьба князя может прельстить не многих, – уклончиво отозвался он.

– Вот-вот! – неожиданно согласился профессор. – Вы подтверждаете мою мысль: многие уже не верят в сказки минувших лет, устраиваются на длительное существование на чужбине, приискивают постоянный заработок, примиряются с перспективой ассимиляции. Вот даже и вы… Вы-то еще молоды… Поди, уже приглядели себе парижанку? – не сдержал он старческого любопытства.

Путко отрицательно качнул головой.

– Да, – снова согласился Павел Николаевич. – К чему плодить безродных? Вырастет и спросит: какого отечества я сын? Поймет ли?..

– Дело ведь не только в возможности заработка и утрате воли к борьбе. Каковы цели? Не кажется ли вам, профессор, что эмигранты уже надоели всем правительствам Европы и от них отмахиваются, как от назойливых мух?

– Да, Европа предала Россию, а эмиграция растратила за эти годы свой политический и моральный вес. Причем растратила в попытках возродить белое движение и гальванизировать идеи интервенции. Возвращаюсь к тому, с чего начал: никто не хочет черпать опыт из уроков истории. А жизнь-то изменилась. Изменилась обстановка. Следовательно, изменились и условия борьбы.

Милюков поднялся с кресла, открыл дверцу бара, наполнил маленькие, с наперсток, ликерные рюмки:

– «Правопреемники русских царей», «Под святым крестом за веру, царя и отечество!», «Подымем меч христолюбивого воинства!» – голос его звучал иронически. – Бог мой, все это давно кануло в Лету. Идеи реставрационно-монархического белого движения, коими живет русское офицерство, уже негодны. Это очевидно. Там, в России, народ встретил бы враждебно таких «освободителей». Да и как можно вернуться в отечество вооруженным путем? Только с помощью иностранной интервенции. Значит, участие русских в войне иностранцев против России? На том же зарубежном съезде, насколько я знаю, а вы подтвердите, так ли это, Марков-второй прямо заявил: русские люди должны поддерживать интервенцию, какова бы она ни была, даже если ее результатом стало бы разделение России на сферы влияния и на «буферы». Мол, даже такой исход лучше, чем господство большевиков. Так он сказал?

– Да. Почти дословно.

– Ну и как вы относитесь к подобному призыву?

– Решительно не приемлю.

– Рад еще раз убедиться в нашем единомыслии, Антон Владимирович. Если Европа когда-нибудь и пойдет на военное вмешательство, то отнюдь не для того, чтобы облагодетельствовать эмиграцию, а исключительно ради своих корыстных целей. Так неужели же мы, истинно русские люди, отдадим отечество на разграбление?

– Ни в коем случае.

– Очень рад, что так думаем теперь не только мы, левый фланг эмиграции, но уже и вы, офицеры. И даже некоторые русские генералы. Да-да! В последние месяцы я в дружбе, с Деникиным. Антон Иванович выступил нынче в новом качестве – начал писать мемуары. Не читали еще его «Очерки русской смуты»? Просит моих советов… Он – генерал русской армии, а я как-никак генерал российской истории, если говорить без ложной скромности… В этих-то беседах я с удовлетворением и обнаружил, что он тоже против интервенции.

– Любопытно, – с сомнением проговорил Путко. – Тем более что после переворота в Китае и заварухи вокруг КВЖД только и разговоров, что о скорой интервенции.

– Мы с генералом Деникиным единодушны в ненависти к большевикам. Их идеология, взгляд на мир, на историю, в конце концов, противны всем нашим убеждениям. Коммунизм! Исторический матерьялизм!.. – Павел Николаевич задохнулся. То ли от сигарного дыма, то ли от спазмы ненависти. Помолчал, переводя дыхание: – Но… Но Россия!.. Уступить ее чужеземцам? Какие же мы тогда русские?.. – Он еще больше ссутулился, и Антону показалось, что кожаные боковины кресла, как створки раковины, поглотят его. – И все же я верю: можно что-то вернуть.

– Как? Вы только что сами говорили: болото…

– Самовозрождением! – не дал ему договорить Милюков. – Путем преобразования режима, пусть и с сохранением его внешних атрибутов. Там, в самой России.

– Значит, вы считаете, что роль эмиграции исчерпана?

– О нет! Хотя здесь у нее уже нет никакой миссии. Здесь крики со всех колоколен – шепот; все потоки негодующих слов – лишь дым по ветру. Зато там даже один приглушенный голос – колокол!

Путко окончательно понял, к чему клонит собеседник:

– Что же вы предлагаете?

– Помните легенду о «троянском коне»? К сожалению, в эмиграции сейчас нет достаточно воинов, коими можно было бы заполнить чрево коня… Но я убежден, они еще объявятся. Я понимаю: ваши личные интересы сосредоточены ныне на ином… Однако я не теряю надежды: когда придет час, в вашей душе отзовется призыв на подвиг, пусть и безвестный…

Милюков неторопливо, вроде бы без понуждения подталкивал «молодого друга» к решению. Не сиюминутному, а в будущем – как когда-то, много лет назад… Вот так умело, вкрадчиво, исподволь он вербовал, наверное, и тех, кто теперь схвачен там, в Москве. Как говорится, рыбку ловят удочкой, а человека – словами… «Разные инструменты, да оркестр-то, оказывается, один: Милюков – на скрипке, Мульча – на трубе».

Что ж, разговор был небесполезным. И весьма поучительным.

Глава двенадцатая

– Разрешите, товарищ командир?

– Входи. Что-нибудь срочное?

Берзин с удовольствием посмотрел на Оскара. Как всегда безукоризнен, даже франтоват. Выбрит. Светлые усы тщательно подстрижены. Белейший подворотничок. Широкий ремень затянут так, что, кажется, не продохнешь.

– Донесение от Файна, из Мукдена.

«Сегодня, пятого, в шесть утра, белобандой Уварова произведено нападение на почтовый поезд № 3, вышедший со станции Пограничная на Харбин. Пассажиры ограблены. До сорока китайцев и русских уведены в сопки. Четверо убиты, семеро ранены. Среди убитых учительница школы КВЖД Жарикова, среди раненых профессор-геолог Арндт…»

– Уже ознакомлен, – Павел Иванович вернул шифровку. – Что можешь добавить?

– Банда Уварова входит в формирование полковника Аргунова. Орудует в районе Пограничной, откуда совершает налеты на нашу территорию. На ее счету немало убийств по деревням Приморья. Сам Аргунов тесно связан с японцами еще с времен оккупации Дальнего Востока.

– Как считаешь: нападение на поезд – уголовщина или политическая провокация?

– Конечно, белобандиты хотели поживиться. В Маньчжурии они живут впроголодь. Файн дополнительно сообщил, что уваровцы обобрали поезд дочиста, уволокли все, вплоть до постельного белья и посуды. Но… – Оскар снова открыл папку. – Только что в Харбине завершилось весьма важное совещание. Как вы знаете, в дальневосточном регионе за власть над белой эмиграцией до последнего времени боролись две фигуры: глава «Общеэмигрантского союза на Дальнем Востоке» генерал Хорват и генерал Дитерихс, руководитель дальневосточного отделения «Российского общевоинского союза», имеющего штаб-квартиру в Париже. Вот последнее донесение.

– Не в пример европейским николаевцам и кирилловцам, тамошние соперники объединились? – прочитав, удивился Берзин. – Трудно поверить.

– Это так, Павел Иванович. Объединились по требованию главарей белоэмигрантских организаций Харбина, Мукдена, Шанхая и даже тех групп, которые находятся в Японии и Корее.

– Почуяли, что наступают горячие времена? Надо не грызться друг с другом, а действовать сообща?

– По всей вероятности, так. Файн передал, что отныне за генералом Хорватом сохраняются посты главы «Общеэмигрантского союза» и «блюстителя казны великого князя Николая Николаевича» – почетные звания, однако власть целиком переходит к РОВС, то есть к Дитерихсу. Только атаман Семенов со своими головорезами не захотел присоединиться. Не без оснований опасается, что утратит свободу действий.

– Н-да… Насколько я знаю, кредо Дитерихса – вооруженная борьба.

– Совершенно верно, Павел Иванович. Дитерихс уже отдал первый приказ: приступить к вербовке белогвардейцев в так называемый «урало-сибирский полк». Поэтому вылазку банды Уварова можно расценивать не только как нападение с целью грабежа, но и как первый отклик на призыв Дитерихса. – Оскар перебрал бланки: – Поступило сообщение из Дайрена, от Макса. Туда приехал Пу И.

– Вынырнул из безвестия бывший китайский император? Любопытно. О нем не было слышно очень давно.

– Да, после низложения династии Пу И жил как частное лицо под покровительством японцев.

– Почему Макс заинтересовался его прибытием в Дайрен?

– Он считает, Павел Иванович, что японцы хотят выставить Пу И претендентом на трон. Если не во всем Китае, то хотя бы в Маньчжурии: в Дайрен он прибыл как частное лицо, однако командующий японскими войсками в Северном Китае генерал-лейтенант Араи в сопровождении высших офицеров нанес ему визит.

– Скорее тут игра: японцы хотят показать Чжан Сюэляну, что у них в запасе есть и другие фигуры. Чтобы тот стал еще послушнее.

– Возможно и так, Павел Иванович. Их игра нас бы не беспокоила. Но Макс радирует, что уже и белогвардейцы навестили бывшего императора. Они посоветовали ему воспользоваться неустойчивым положением в Маньчжурии после убийства Чжан Цзолиня, захватить власть и заодно прибрать к рукам КВЖД.

– Как отреагировал Чжан Сюэлян?

– Поступили сведения, что он ищет контактов с Чан Кайши.

– Это что-то новое… Готов подчиниться ему?

– Похоже, что так, Павел Иванович. Со своей стороны и Чан Кайши предпринимает попытки связаться с маньчжурским диктатором. К чему это приведет, пока, конечно; неизвестно. Но мы имеем сведения, что Чжан Сюэлян тоже помышляет воспользоваться ситуацией и захватить КВЖД.

«КВЖД… Снова и снова – КВЖД…»

Берзин повернулся к карте, оценивающе повел взглядом вдоль юго-восточных границ Союза, по обозначенной тонкой черной нитью линии железной дороги, уходящей в пределы Китая и наиболее коротким путем соединяющей Центральную Россию с Дальним Востоком и Приморьем.

До Великой Октябрьской революции КВЖД принадлежала России. Во время гражданской войны на нее поочередно претендовали и «верховный правитель» Колчак, и атаман Семенов, и даже чехословацкий полковник Кадлец во время эвакуации белочешского корпуса из Сибири. После окончания войны управляющим дорогой провозгласил себя генерал Хорват. До двадцать четвертого года Китайско-Восточная железная дорога находилась в руках белогвардейцев, имущество и оборудование ее расхищалось, распродавалось; западные державы и Япония уже начали соперничать за право приобретения КВЖД. Но четыре года назад, после установления дипломатических отношений между Советским Союзом и Китаем, было подтверждено, что дорога является собственностью СССР. Договаривающиеся стороны заключили соглашение об управлении КВЖД. В этом соглашении дорога рассматривалась как чисто коммерческое предприятие, и должна она была находиться под совместным советско-китайским контролем. В правлении ее, директорате, на станциях, в отделениях и различных службах приступили к работе сотни советских специалистов, а на линии – тысячи рабочих. Но дорога пролегала по Маньчжурии, через основные поселения белоэмигрантов, а правление КВЖД находилось в «столице» белогвардейщины – Харбине. Правда, поначалу, после подписания договора между СССР и Китаем, белогвардейцы затаились. Ненадолго. Начались провокации. Чжан Цзолинь поощрял их. А теперь его сынок помышляет уже о захвате дороги. Пока это лишь помыслы. Белоэмигранты же спят и видят, как КВЖД превращается в плацдарм для нападения на Забайкалье, Приамурье и Приморье…

– Подготовь развернутый план контрмероприятий, – подытожил своя размышления Берзин, обращаясь к Оскару.

– Уже готовлю. Но Файн один не справится. Не ту роль играет. Не предусмотрели, когда внедряли. Хорошо бы направить туда кого-нибудь еще.

– Подумаю. А ты обо всем новом из своего региона докладывай тотчас.

Оскар вышел.

Помощник прав: в нынешней ситуации там необходим человек, который смог бы проникнуть в самые верхи белой эмиграции. Для большей безопасности он будет работать самостоятельно, без связи с Файном. Кого же послать в Китай?.. В Харбине, вокруг Дитерихса, контрразведчики многоопытные – и русские, проходившие школу еще в отдельном корпусе жандармов и департаменте полиции, а потом у Деникина и Колчака; и японские, из токко[9]9
  Специальная высшая японская полиция (яп.).


[Закрыть] и кэмпэйтай[10]10
  Военная полиция (яп.).


[Закрыть], и китайские, вымуштрованные старым хунхузом. Поэтому нужен опытный разведчик, помимо всего иного обладающий безукоризненной «легендой». Кто же лучше других из немногочисленных товарищей – помощников Павла Ивановича справится с таким заданием?..

В кабинете, в простенке между окнами, стояла радиола. Тумбочка под нею была тесно заставлена пластинками. Берзин любил музыку, под нее хорошо думалось. Он ставил на вращающийся диск Моцарта, Дворжака, Шопена или Чайковского – вроде бы машинально, непроизвольно. Лишь недавно сделал маленькое открытие для себя: музыка помогала ему глубже понять характер человека, о котором он думал, и не просто музыка, а определенный композитор и даже определенное произведение, будто каждый человек нес в себе свою мелодию. А может, великие музыканты умели волшебством звуков проникать в глубины человеческой психологии, раскрывать людские души?.. Думая о своем помощнике – поляке, он ставил Шопена; с чехом почти непременно был связан Сметана, с немцем – Бетховен или Бах…

Кого же пошлет Павел Иванович в Китай?..

Когда он принял наконец решение, из динамика радиолы наплывал, заполняя кабинет энергичными аккордами, фортепианный концерт Рахманинова.