Текст книги "Обелиск на меридиане"

Автор книги: Владимир Понизовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 28 страниц)

И каждый раз, вспоминая об этом сказочно-прекрасном видении, он протяжно и грустно тянул: «мо-оре…»

Он показывал сыновьям, доставая из узелка, затертые бумаги – благодарности и грамоты «Революционного Военного Совета верному воину Социальной революции», на листках еще можно было разобрать широкую подпись: «Блюхер». «Не поверите, сынки, вот так я знаменитого командира видал. Не разок и не вдругорядь, потому што блиндажи ему рубил и столы для ихних карт и важных бумаг. И Василий Константиныч самолично мне руку жал, рука у него крепкая… Было, сынки…»

Отец первым почувствовал и высказал то, чем Алексей давно смутно томился, слыша по другим дворам женские голоса, видя вывешенные для просушки пестрые лоскутные одеяла да вышитые занавески: «Одними мужицкими руками красоту жизни не создашь…» А как заводилась на улице гулянка, да заливалась гармошка Лехи-Гули, он с маху вгонял топор в бревно: «Разговейтесь, сынки». Однажды и прямо высказал: «Пора бы кому из вас привести в дом хозяюшку… Вона сколько ладных девок на деревне. Скукота без женского голосу».

Будто в воду глядел – в эту пору потянуло Алексея к Нютке.

Федька, узнав о предстоящем сватовстве, насупился. И так-то не говорлив, а тут и вовсе будто подавился. Отец же обрадовался: «Веди молодую, не обидим».

Теперь, чем ближе к евсеевскому дому, тем трудней давались жениху шаги. Леха подбодрил:

– Чо нос клюкой? Да ты самый что ни на есть драгоценный жених. Не богат, зато с руками. И отец-вдовец, Анюта зараз хозяйкой в доме станет. И вид у тебя по всем статьям.

Невестин двор просторный, хозяйственные постройки примыкают к дому – так что чердак хлева на уровне сеней.

Они вошли в незатворенную калитку, обогнули избу, по рубленной из толстых досок лестнице поднялись на высокое резное крыльцо с витыми колонками и остановились у входа в сени. Сват решительно звякнул щеколдой, толкнул дверь и переступил порог.

Потянуло мясным духом и печивом.

– Есть кто жив, хозявы?

Дверь в горницу широко распахнулась. В проеме сам Евсеев-отец, в рубахе с подпояской, борода лопатой на всю грудь:

– Входьте, гости, коль с добром пожаловали.

Алексей оробел. Не бывал он никогда в этом доме, их с батей не нанимали строить-подравнивать, все здесь крепко стояло аж с довоенной поры. Огляделся исподлобья. Просторная горница с ковровой дорожкой на полу, выскобленные полати и стол у окон. Божница в переднем углу, свежевыбеленная печь. Под потолком десятилинейная лампа-молния в латунном кованом уборе, с матовым, в розочках, стеклянным абажуром. У дальней стены подвешенная к потолку на стальной пружине зыбка-«колубелька». И тут же резной гардероб темно-красного цвета с бронзовыми ручками, тонконогие стулья с шелком обтянутыми сиденьями.

– Чего стали в сенях, добры молодцы? Милости прошу.

Из другой комнаты выплыла, молча поклонилась Евсеиха.

Милиционер больно тыркнул Алексея в бок и первым переступил порог, с поклоном перекрестился в сторону божницы. За ним последовал и жених.

Не успели они и освоиться, как сидели уже за столом и хозяин задавал тон разговору.

– Обзавелся я ручной молотилкой. Да надо-ть к ей четырех работников… А как мне с однеми бабами да Сенькой-малолетком управиться? А брать батраков – не по моде оно, а?.. У мене в хозяйстве пять коров, один бык… – Он хохотнул.

Леха-Гуля ущипнул жениха: мол, дело на лад идет! Но по правилам к главному полагалось переходить после чаю с пирогами.

Нюта все не показывалась. Подавали на стол Евсеиха и младшая дочка, такая же круглолицая, беловолосая, как все в этом доме.

Уже и чай попили, и пироги откушали, обо всем кругом да около переговорили. Наступило молчание. Алексей вобрал голову в плечи, просительно посмотрел на друга.

Сват прокашлялся, поправил на плече портупею:

– Так вот какое, значит, дело: за Анюткой… кхе… кхе… Анну Васильевну сватать пришли… Молодой князь Алексей Гаврилыч в жены ее желают брать.

Алексей обомлел: во куда загнул – «молодой князь»! Евсеиха всплеснула руками, потянула угол платка к глазам. Евсеич распушил бороду:

– Вон оно с чем пожаловали, гости.

В густом голосе его нельзя было уловить ни одобрения, ни осуждения. Он сурово оглядел всех за столом:

– Чо скажешь, мать?.. Тут без сулейки не разберешься. Ставь на стол.

Леха осклабился, подмигнул жениху.

Хозяйка принесла бутыль. Евсеич наполнил стаканы. Запах да и цвет жидкости, отливавшей синевой, свидетельствовали – не картофельный первач, а чистейший, двойной перегонки, спиртовой крепости хлебный напиток.

– Ну, по маненькой! – Потянул из кулака воздух, закусил пирогом. – Породниться с моей фамилией хотишь? Ну-ну… А достоин?

– Эт как понимать? – выставляя плечи, будто расправляя крылья, спросил милиционер.

– Мы, Евсеевы, коренные пашенные, вот как. Отродясь роду на своей земле хозяиновали. Мы и перед барином спину не гнули: «Мы-т ваши, а земля – наша!» А вы, Арефьевский род, пришлые, твово деда наш помещик у соседского за суку гончую с кобелем выменял, все в Ладышах знают.

– Да как вы смеете с старорежимными претензиями! – вдруг взвился Леха-Гуля, вскакивая из-за стола. – За такие штуки, чтоб человека на суку менять, мы и поставили энтих буржуев-помещиков к стенке! Теперича все равны перед Советской властью! Пошли отселя, Алексей!

– Невозможно такие обидные слова слышать, – весь залился краской, поднялся следом жених. – Не слыхал я такого, чтоб моего деда за суку-кобеля. Зато батя мои воевал в Красной Армии, у него благодарности от самого Блюхера!

Хозяин дома тоже поднялся с лавки:

– Ох каки горячие, как угли в печи. Я не в обиду, а для прояснения. То, что гордые, – хорошо. Без гордости какой мужик? И супротив тебя, Лексей Гаврилыч, я возражения не имею, не богатые вы, да работящие. Мастера, – Придавив тяжелой ладонью плечо жениха, усадил. Обернулся к жене: – Зови, мать, Анну. Сыми икону пресвятой богородицы, дадим им родительское наше благословение. – И впервые за весь разговор широко улыбнулся:

– Нютка во все ухи полную неделю жужжала!

– Погодьте минуточку, – спохватился сват. – Еще дельце: о приданом за невестой сговориться надо на начало ихней счастливой семейной жизни.

Глава восьмая

Антон Путко, измочаленный, возвращался с завода. По дороге, в квартальной лавчонке, прихватил «палку»-булку и бутыль молока. На душе было тоскливо. Отгрыз на ходу хрустящую горбушку. Промозглый дождь… Нахохлившиеся редкие фигуры…

Консьержка в подъезде сунула письмо. Странно. Получать неоткуда и не от кого… В комнате он включил свет. Под потолком в полнакала замерцала голая лампа. Опостылевшая эмигрантская конура…

«Курсы современной полицейской техники». Приглашение. Опять. Отпечатано по-русски… В последние месяцы, после возвращения к власти Пуанкаре, русских эмигрантов стали рьяно вербовать на всякие охранные должности: в жандармерию, полицию, пограничную стражу. А еще охотнее – в штрейкбрехеры. Даже на вывоз в сопредельные страны: в Бельгию, Германию. Оплата проезда, кормежка, наградные… Во время стачки в Марселе, писали газеты, штрейкбрехеров жестоко избили местные забастовщики. Слава богу, Антону не нужно искать заработка. А все же… «…В программе курсов: организация розыска уголовного и политического, техника допроса и исследование преступлений, антикоммунистическая пропаганда, информация и разведка, другие предметы. Срок обучения – 12 месяцев. Выдержавшим экзамен выдаются дипломы на средние полицейские должности. Слушателями курсов могут быть лица без различия национальности, не состоящие под следствием, не опороченные по суду, не принадлежащие к коммунистической партии. Для приема требуется представление кратких о себе сведений и рекомендаций». И примечание: «Прохождение курса современной полицейской техники представляется не только полезным для будущего, но и необходимым в настоящее время для всякого, желающего активно бороться с большевиками. РОВС призывает русских воинов к прохождению курсов, чтобы умело, организованно и систематически вести антикоммунистическую работу».

Путко повертел в руке конверт. Небось Мульча опекает… А что, любопытно бы поступить на эти курсы. «Организация розыска… Информация и разведка…» Набрался бы ума.

Действительно, Мульча. В конверт был вложен еще клочок, на котором каллиграфически выведено: «Милост. госуд. Антон Влад., настоятельная необходимость встретиться. Жду ровно в восемь вечера на площади Конкорд, у могилы неизвестного солдата». Наверняка выпить жаждет штаб-ротмистр… Путко достал портмоне, перебрал его содержимое – хватит дотянуть до получки?..

После той, еще летней, встречи в бистро, они виделись не раз – то опять же на панихидах в церкви союза галлиполийцев, то на иных собраниях или в офицерских компаниях. Однако Мульча не возвращался к разговору – повернет к Антону узкую физиономию, будто обнюхает, и все. Наконец однажды спросил: «Так как, согласен вступить в «камору»?» «Ну что ж, коль надо», – ответил Путко. Штаб-ротмистр назвал адрес, день, час.

В просторной квартире народу набилось немало. Приглядывались, знакомились. Большинство же знали друг друга. Один – таксист, другой – посудомойщик у «Максима», третий – полотер, четвертый – куафер… В прошлом по чинам от полковника до капитана, не ниже. Двое даже «сиятельства». Не мешкая, приступили к разработке плана: с чего начать, как действовать против ненавистных «возвращенцев».

Первый «Союз возвращения» возник не во Франции, а в Болгарии, куда оказалась выплеснутой часть врангелевской армии. У истоков организации «Союза» были болгарские коммунисты. Сотни, а потом уже и тысячи солдат и казаков, наслышавшись о жизни в Советской России и получив ее помилование, потянулись к дому. Следом за болгарским «союзы возвращения» начали возникать во всех странах, куда разбросало беженцев. И вот докатилось и до Франции. Число заявителей подбирается к десяти тысячам, тысяча уже получила красные паспорта и разрешения на въезд.

«Этот «Союз» – язва, разъедающая эмиграцию! Нам нужно с корнем вырезать ее! – судя по тону, каким говорил Мульча, штаб-ротмистр, несмотря на свой скромный чин, претендовал на заглавную роль в «каморе». – Прежде всего нам необходимо проникнуть в их организацию, раздобыть списки. Установить, кто главари, узнать их адреса». «И сделать им секим-башка!» – уточнил скуластый с жестокими раскосыми глазами Расулбек, в прошлом есаул у барона Улагая.

План одобрили. Назначили следующую встречу уже для конкретного распределения обязанностей.

И вдруг во французской коммунистической «Юманите»: «Русские белогвардейцы хотят превратить Париж в гангстерский Чикаго». В корреспонденции без подписи изложены достоверные факты о «каморе» и ее замыслах, да еще с леденящими кровь подробностями, да еще с поименным перечислением учредителей. Хорошо еще, не названы имена рядовых соучастников. А вот Мульча – тот помянут со всеми своими «титулами». Оказывается, штаб-ротмистр служил и в читинской контрразведке у Колчака, и в симферопольской контрразведке у Врангеля.

Через того же Мульчу по цепочке был передан приказ генерала Кутепова: «Отбой!» Однако списки все равно следовало добыть: президент пообещал великому князю, что «возвращенцам» будут выданы волчьи билеты, предприниматели вышвырнут их за ворота, главарей же «Союза» под благовидным предлогом изолируют и вышлют из страны. Но никаких «секим-башка»!..

Мульча распустил «камору», да, судя по всему, не успокоился – его душа изнывала по делу так же, как глотка – по спиртному. Ну что ж, Антон не против встречи. Может быть, борзая замыслила какое-нибудь интересное предприятие.

На мраморной площадке перед тоскливо трепещущим синим языком газового пламени маячила тощая, в перехлестнутых полах мокрого плаща, фигура.

Мульча, согнувшись в три погибели, юркнул в машину:

– Ну и сволочная погодка!

– Пропустим по маленькой?

– В самый раз! – он даже клацнул зубами. – Продрог до печенок!..

– Может, заглянем в «Станицу»?

– Ишь ты!.. Преуспеваешь?

– Как сказать… Надоело мне здесь все до чертовой матери.

– А у меня как раз предложение. В «яблочко»! Хоть и рискованное, но… – Штаб-ротмистр искоса посмотрел на Антона. – Зато хандру как рукой снимет. Гарантирую. – Помолчал, выждал – и огорошил: – Хочешь с «возвращенцами» назад, в отечество?

– Как это – назад? – даже притормозил машину Путко.

– Не соображаешь? А еще инженер-механик!.. Для выполнения кой-чего  т а м.

Путко задумался. Долго молчал, наблюдая, как сбегают по лобовому стеклу капли.

– Заманчиво… Аж защемило… Да как вернуться?

– Напиши ходатайство. Оттащи на рю Гренель.

– В красное консульство? Не-ет, туда я не ходок!

– Понятно, – согласился Мульча. – И меня воротит, когда мимо прохожу и вижу их флаг. Но есть и другой путь… – Он сделал многозначительную паузу. Признался: – Мы о тебе, Антон Владимирович, конечно, навели сведения. Для порядка, сам понимаешь. Всяко может статься в такое времечко. Чист. И поручители нашлись. Подтвердили полную благонадежность.

– Кто?

– Ишь ты! Вынь да положь! Будь спокоен: высветили и снаружи, и изнутри. Ну так что, рискнешь?

Антон задумался. «Вот бы взять да и махнуть…»

Он приткнул «дофина» к тротуару. Ресторан «Станица» светился неярко. Антон частенько заглядывал сюда, в одно из ночных прибежищ эмигрантов.

Официант в черкеске и кубанке с голубым, кубанского войска, околышем, подал водку, закуски. Мульча поглядел на запотевшую, истекающую слезами бутылку и крякнул от удовольствия.

На низкой эстраде женщина в черном – поблекшее лицо и рыхлые обнаженные руки – декламировала:

 
Все то, что было в бездне дней,
Не меркнет в памяти моей,
И нет желанней ничего,
Чем образ края моего!..
 

«Может, использовать такой случай?.. Только представить себе…» – Антон даже зажмурился.

– Слыхал, Родзянко отбросил копыта? – штаб-ротмистр протянул к рюмке руку. Пальцы его дрожали от нетерпения. – Один наш человечек приехал из Сербии, рассказал. Последние годы в крайней нужде жил, хлеб на пропитание добывал голосом – пел регентом в церковном хоре. Представляешь?

Представить было трудно. Путко однажды видел Родзянку. Кажется, первого марта… Да, первого марта семнадцатого года. На ступенях Таврического, в Питере… Антон приковылял туда на костылях из лазарета. Председатель Временного комитета думы обращался к солдатам. Красный бант на груди. Громоподобный голос. Основоположник Временного правительства – и в церковном хоре…

– Жестоко бит был монархистами. За то, что побудил государя к отречению от престола. Нет ему прощения во веки веков!

– Его, что ль, помянем?

– Ну уж шиш! – Мульча поднял рюмку. – За благополучный отъезд!

Антон не спешил с ответом. Они чокнулись по-русски.

– А ты… Почему ты-то не возвращаешься? – полюбопытствовал Путко.

Штаб-ротмистр уловил в его голосе обидное:

– Думаешь, играю труса? Не-ет!.. Не резон мне лезть на рожон! – Он рассмеялся неожиданной рифме. – У меня, как сказано в басне, рыльце в пушку. Наследил по матушке-России ого-го! Сразу там вляпаюсь, безо всякой пользы нашему святому делу. Но и отсиживаться здесь не намерен. Нет! Особливо в нынешней ситуации… – Не дожидаясь официанта, он сам снова наполнил рюмки. – Нынче такое, брат, заваривается! – Упер пунцовые губы прямо в ухо Антона. – Недавно к великому князю приезжал из Мукдена Спиридон Меркулов, бывший председатель приамурского правительства. Нынче он в Маньчжурии. Предложил Николаю Николаевичу войти в соглашение с Чжан Сюэляном, сынком прихлопнутого япошками генералиссимуса. Этот китаеза обещает разрешить формирование русских частей для рейда в Приморье и Сибирь. Чтобы оттяпать их от большевистской России и образовать «буферное» государство. Конечно, без япошек там не обошлось. Ну да нам какое дело? Пусть договариваются. Спиридон говорил, что его братец Николай и к Чжан Сюэляну близок, и правая рука у генерала Хорвата.

– Ну а мы-то при чем? Тут – Франция, там – Китай, другой край земли.

– Ох, инженер! – сокрушенно помотал головой Мульча. – Раскинь мозгами: РОВС-то один, и верховный вождь один! Думаешь, все так единодушны, как мы с тобой? И генералы иные нос воротят: «Буфер!», «Япошкам-китайцам Россию распродавать!». А какую Россию? Да я б нынешнюю, большевистскую, – всю, хоть оптом, хоть в розницу!.. А Чжан Сюэлян в уплату за разрешение на формирование русских частей требует уступить ему лишь КВЖД. Всего-то и делов! Ну и черт с ней, с этой дорогой!.

– А что же Николай Николаевич?

– Созывал совещание. Решил дать согласие. А ежели с «буфером» получится, использовать его в русских интересах. – Штаб-ротмистр поднял рюмку, любовно поглядел на просвет. – Вот туда-то я и подаюсь. С особыми полномочиями. Через Сингапур, Шанхай. Экзотика!.. «В бананово-лимонном Сингапуре, в бурю…» Давай! Я – туда, ты – сюда! В пасть чека!

Он опять хохотнул.

– Нет… – придержал рюмку Путко. – Я пока не могу… Не потому, что боюсь. Личные обязательства.

– Баба? Что-то мы не знали…

– Но у меня есть на примете надежный парень, – резко перебил Антон. – Мичман. На Черном море служил, еще у адмирала Колчака. Бароном Врангелем отмечен. Теперь в одном цеху лямку тянем.

– Имя, фамилия?

– Никита Трепов.

– Из тех?

Ныне в эмиграции пребывал сенатор Александр Федорович Трепов, сын того самого Трепова, генерал-губернатора Москвы, который в пятом году, в дни восстания на Пресне, изрек сакраментальную фразу: «Патронов не жалеть, пленных не иметь!»

– Точно не знаю. Но могу за Никиту поручиться.

– Познакомь. – Мульча разлил остаток водки. – Хоть и мичмана… Люди нам нужны. Чтобы действовать снаружи и изнутри. – Он посмотрел на Антона трезвыми глазами.

– Ты все понял, Никита? Запомнил телефоны? Повтори.

Темень растворяла их фигуры.

– Не бойся. Все будет, как я тебе говорил. Даю слово. Давай обнимемся, друг. Ни пуха!..

– К черту! К черту!..

Глава девятая

Чан Кайши распахнул балконную дверь.

Всю ночь бушевал ливень. Сейчас дождь прекратился, но воздух был тяжелым и влажным. Сквозь него, как сквозь вату, приглушенно долетали щелчки редких выстрелов.

Выстрелы не тревожили. Наоборот, они – будто хлопушки, поджигаемые в дни праздников и жертвоприношений.

Чан Кайши дождался своего праздника. Испытывает он ту упоительную радость торжества, какую предвкушал?.. Да! Наконец-то он осуществил то, к чему стремился и готовился всю жизнь. Он «оседлал тигра»! И все же на душе тревожно. Это чувство преследует вот уже полтора года – с того самого дня, когда он открыл свои карты. Со дня шанхайского переворота. Вспять уже не повернешь. Со спины тигра не спрыгнешь, смертельны его клыки и когти. Значит, коль оседлал – вцепись в жесткую шкуру и держись!..

Внизу, под балконом, поскрипывал гравий под ногами рослых телохранителей-бодигаров. Он в безопасности. Хотя, конечно, никто не может быть в полной безопасности в этом поднебесном мире. Сколько проклятий обрушилось на его голову за эти последние месяцы – больше, наверное, чем капель в ночном ливне. «Предатель», «изменник», «палач»!.. Вода. Капли ливня на скале. Вода испаряется, камни остаются. Эти бодигары – не только солдаты его личной гвардии, его «когти и зубы». Они – ученики «Великого дракона», а если «Великий» не разгневается, то и волоса не упадет с головы Чана. Пока все складывается так, как он того хотел: генералы его армии и генералы противника, англичане и японцы, французы и американцы, компрадоры и хозяева концессий и сеттльментов – все будто несутся в вихре вокруг него, а он, как стержень волчка, один устоял в этом верчении. Смело́ даже Чжан Цзолиня, а он устоял!..

Почему-то вспомнилось: лет пять назад, в первую их встречу, Мэйлин сказала: «Я выйду замуж за генерала. Но это будет не генерал «гоу-юй»[3]3
  «Гоу-юй» – буквально «собака-рыба» (кит.). Так называли в старом Китае военных, состоявших на службе у феодалов и крупных милитаристов.


[Закрыть], а знаменитый генерал!» Тогда его еще можно было считать «собакой-рыбой», он ничем не был знаменит. Зато теперь о нем знает каждый. Не только в Кантоне или Шанхае – во всем мире! Мало тех, кто произносит его имя с восхищением, большинство – с ужасом. Зато произносят. И ныне каждый житель Китая – от Великой стены до Тонкинского залива – «да повинуется со страхом и трепетом!»[4]4
  Заключительная фраза императорских повелений в старом Китае, формула верховной власти.


[Закрыть]. И строптивая Мэйлин – теперь его жена!..

Сейчас за спиной Чан Кайши, в кабинете, у развернутой карты, начальник генерального штаба Бай Чунси продолжал бубнить:

– …«армия умиротворения» без боев отошла за Великую стену. Наши войска закрепляются вокруг Пекина. Одновременно проводятся облавы на коммунистов…

И здесь – коммунисты! Полтора года, как он начал с ними непримиримую борьбу. Разгромлены коммунистические части Е Тина, Хэ Луна и Чжу Дэ, поднявшие восстание в Наньчане и пытавшиеся пробиться на Юг; подавлена «Кантонская коммуна». А коммунистические ячейки – как поросли бамбука. Корни бамбука, узловатые, суставчатые, жестко сплетены под землей. Если их выдрать, они напоминают сочленения кактуса. Кажется, высохли в безводной земле. Но то тут, то там выбрасывают светло-зеленые побеги, стрелками пробивающие твердый наст. Столько отрубленных голов выставлено в клетках для устрашения, каждый день вершатся казни – но все равно пробиваются ростки… Еще тогда, при подавлении «Кантонской коммуны», Чан Кайши приказал схваченных коммунистов завертывать в хлопок, обливать керосином и сжигать; всех стриженых женщин тоже считать красными и расстреливать на месте. С тех пор остается в силе его приказ: «Уничтожать коммунистов до последнего человека!» Не щадить никого! Иначе – крах карьеры. Крах планов, которые он так долго и так тайно вынашивал.

Он снова прислушался.

Рядом с его дворцом находился дивизионный плац. С балкона было видно, как из длинного безоконного сарая солдаты по одному выводят обнаженных до пояса людей. Кто идет сам, кого волокут под руки. В центре плаца – столб. Перед ним сейчас блестит лужа. Человека привязывают спиной к столбу. Выстрел – и голова падает на грудь. Ни голосов, ни топота шагов. Доносятся только щелчки… Как потрескивание бамбуковых хлопушек. Больше хлопушек – веселее праздник. Их треск отгоняет злых духов и приносит счастье. Враги – как тростник, который рубят на костры для жертвоприношений. Дымы от сожженных жертв поднимаются к небу и достигают обители духов. Духи – покровители Чана должны быть довольны: он не скупится на жертвоприношения в свой праздник, длящийся уже полтора года…

– Однако Чжан Сюэлян начал возводить за Великой стеной оборонительные сооружения на рубежах… – Бай Чунси вел указкой по карте, перечисляя названия холмов, рек и населенных пунктов. – Судя по этим данным, маршал готовится к затяжным оборонительным боям, если мы, согласно нашему плану, продолжим дальнейшее наступление на Север, на Мукден…

– Он может угомониться: на Мукден мы не пойдем, – повернулся наконец от балкона Чан Кайши.

Бай Чунси с удивлением воззрился на главнокомандующего. Но тот не стал дальше развивать свою мысль.

Начальник штаба начал свертывать карту в рулон. Однако покинуть кабинет не спешил. С молчаливым поклоном положил перед Чаном конверт, заляпанный почтовыми штемпелями.

Несколько исписанных иероглифами листков. Чан Кайши начал читать, и кровь ударила в голову:

– Собака!..

Он с подозрением поглядел на Бай Чунси: как эти листки попали к нему? Глянул на конверт: «Генералу Чан Кайши». Вот оно что! Письма, адресованные ему официально, сначала поступали в канцелярию штаба, там их вскрывали, читали и отбирали для главнокомандующего лишь наиболее важные. Конверт вскрыт. Значит, прочел не только Бай. Позор! Потеря лица!.. Ибо письмо было от старшего сына Чана – Цзинго, и прислано оно из Москвы. Долго же добиралось…

Сын писал:

«Чан Кайши!

Я думаю, ты не послушаешь того, что я буду говорить, не захочешь читать это письмо, но я пишу последнее тебе письмо, мне все равно, прочтешь ты или нет. Сегодня я хочу повторить твои слова, помнишь, ты писал мне: «Я знаю только революцию и готов умереть за нее». Я отвечу тебе теперь: «Я знаю только революцию и больше не знаю тебя как отца»…»

Красная собака!.. Плохой сын плохой матери!.. Неслыханное для китайца оскорбление: сын отрекается от своего отца! Намеренно и письмо послал по почте, чтобы прочли его все!..

С трудом пересилив себя, Чан стал читать дальше:

«…Твои прошлые поступки обратны нынешним действиям. Но я стал революционером, и поэтому ты мне враг. Ты стал таким же контрреволюционером и милитаристом, как Чжан Цзолинь. Ты расстрелял в Шанхае рабочих. Буржуазия во всем мире аплодирует тебе: «Молодец, Чан Кайши!» Ты получаешь от империалистов деньги за свое предательство. У меня нет надежды, что ты сможешь свернуть со своего пути. Мои товарищи спрашивают меня, как я теперь отношусь к тебе. Я отвечаю им так: «Перейдя в стан контрреволюции, он стал моим злейшим врагом. Между нами как между сыном и отцом все кончено». И ты, Чан Кайши, знай: если мы с тобой встретимся, то встретимся только как враги…»

Чан швырнул листки на пол:

– Красная собака! Из трех смертных грехов самый тяжелый – нарушение сыновнего благонравия!

Его нижняя челюсть выпятилась сильнее, чем обычно, обнажив острые зубы.

Генерал Бай придавил сапогом листки:

– Прислать Ла Шена? Вы вырываете сына из своего сердца?

Формула «вырвать из сердца», а заодно и предложение прислать Ла Шена, специалиста по тайному умерщвлению, требовали подтверждения того, что Чан Кайши вынес своему сыну смертный приговор. Склонив голову к левому плечу, Чан зло глянул на генерала. Обрадовался, жирный курдюк!.. Теперь потрясет по всем закоулкам… Сын проклял отца. Позор!.. Да, первой его мыслью было: «Смерть отступнику!» Генерал Бай отгадал ее. Но по конфуцианскому вероучению род не должен иссякать, и долг потомков – заботиться о душах предков, иначе им неуютно будет в вечной жизни на небе. Старший же сын – «чжун-цзы» – «сын могилы», на него и возложена обязанность совершать жертвоприношения в усыпальнице отца.

Не в силах побороть раздражения, Чан Кайши молча, похлопывая стеком по голенищу сапога, прошелся по кабинету. Снова остановился у балкона.

Как душно!.. Многоярусные облака будто спрессовали воздух, приплющили здания и деревья к мокрой земле. Балконная дверь распахнута настежь, но запах противомоскитных свечей не выветривается из кабинета, а лишь смешивается с одуряющим ароматом магнолий из сада и тошнотворным запахом бобового масла от солдатских кухонь за оградой.

Чан расстегнул пуговицы френча. Чего солдаты копаются там, у столба?.. Полуобнаженный человек поднял руки. Кажется, что-то выкрикивает. Голоса его не слышно. Но вот раздается хлопок. Наконец-то!..

Он успокоился.

Нет, к старшему сыну, как, впрочем, и к младшему, он особых чувств не испытывал. Много лет назад он без сожаления отослал в деревню вместе с первой женой и их. Но от второй жены детей не было. Не будет детей и у Мэйлин. Кто же продолжит его род?.. Письмо Цзинго не задело его сердца. Оно было оскорбительно тем, что сын посмел нарушить вековые традиции, а китаец всегда должен оставаться китайцем. Ничего. Образумится. Годы возьмут свое. Хотя не сам ли он учил сына быть беспощадным при достижении поставленной цели?.. В одном из немногих своих писем к старшему сыну, сравнивая себя с древними героями, которые были полны решимости пожертвовать всем для избранного дела, Чан Кайши привел пример: когда отец первого императора Ханьской династии был взят в плен, то захвативший его полководец стал угрожать императору смертью отца, если тот не отведет свои войска; император ответил, что он лучше съест суп, сваренный из тела отца, чем подчинится воле противника. Не пошли уроки впрок… Или как раз наоборот – Цзинго чересчур хорошо усвоил их?..

Нет, принимать поспешных решений Чан Кайши не будет.

– Цзинго оторвался от родной земли и поэтому забыл ее законы. Но он еще очень молод. Он одумается и замолит передо мной свою вину. – Чан повелительно показал стеком на рассеянные по полу листки. – Предай огню эти строки, написанные желчью. И никогда не напоминай мне о них. Я их забыл. Советую забыть их и тебе.

В его голосе прозвучала неприкрытая многозначительная угроза. С мстительным злорадством он наблюдал, как рыхлый Бай Чунси, трудно согнувшись, собирает с полу листки. Гнется!.. Как блестит его змеиный взгляд!.. Хоть брови надвинуты на глаза, а не могут притушить блеск, выдающий тайное честолюбие и зависть. А еще не так давно позволял себе насмешки над Чаном, разваливался в его присутствии в кресле, перебивал заносчивыми репликами на военном совете. Сам метил на пост главнокомандующего. Соперник. Чан Кайши потому и назначил его начальником штаба, чтобы отстранить от командования корпусом – реальная военная сила опасна в таких руках. И чтобы все время держать под наблюдением. Хотя и здесь, в штабе, Бай Чунси рад подбросить ему дохлую крысу.

– Я жду высокого гостя. По всей вероятности, он приедет один. Позаботься, чтобы его встретили по ритуалу «да цзянь». Пусть слуги отворят средний вход.

В каждом дворце по фасаду непременно имелось три входа. Средний открывался лишь для посетителей, равных хозяину по положению или превосходивших его. В любом случае распахнутая средняя дверь свидетельствовала о высоком знаке внимания к гостю.

Бодигар отворил ворота и впустил на дорожку, ведущую к дворцу, невысокого полного мужчину. Макушку его гладко бритой головы прикрывала круглая шапочка. Одет он был в серый халат с широкими рукавами и традиционную короткую куртку-курму со стоячим воротником и шнурками вместо застежек. В руках у гостя не было ничего, кроме сандалового веера. Верзила-бодигар почтительно следовал за незнакомцем на отдалении, привычно положив правую ладонь на рукоять маузера в открытой кобуре.

Чан Кайши дернул шнур колокольчика. В дверях в низком поклоне согнулся дворецкий. В его сопровождении Чан поспешил в гардеробную, чтобы сменить одежду – вместо привычного мундира и армейских сапог облачиться в синий сатиновый халат, шаровары с завязками на щиколотках, надеть туфли с войлочными подошвами и загнутыми вверх носками. Предстояло тщательно выполнить церемонию приема. Для встречи каждого гостя, в зависимости от его ранга, существовал свой ритуал, в который можно было внести лишь незначительные изменения – в зависимости от того, какие цели при встрече преследовал хозяин дома. Чан Кайши делал исключение лишь для прибывавших с докладами офицеров: в рабочем кабинете церемонии были сведены до минимума. И то это было не всегда, а лишь со времен нетерпеливого Галина, главного военного советника, «хунданжэня»[5]5
  «Хунданжэнь» – «красный русский» (кит.).


[Закрыть].

Тем более строго нужно соблюсти ритуал сегодня. Чан Кайши многого ждет от этой встречи.

Судя по шорохам, гость уже был препровожден в приемную. Теперь предстояло выдержать паузу: знаком уважения считалась не поспешность хозяина дома, а, наоборот, тщательная его подготовка к встрече высокого посетителя.