Текст книги "Обелиск на меридиане"

Автор книги: Владимир Понизовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц)

Не ошибся Михаил Маркович…

В тот первый день Блюхер увидел в вестибюле резиденции Бородина портрет комкора Павлова. Рамка была повязана черным крепом.

«Тяжелая потеря», – Бородин испытующе, будто сравнивая, посмотрел на нового советника. «При каких обстоятельствах он погиб?» – «Нелепая и странная смерть. Выехал в войска изучать положение на месте – и утонул. Упал с трапа, когда поднимался с лодки на борт судна. Упал на глазах у многих людей, но тело удалось обнаружить в реке лишь через двое суток». – «Причина падения?» – «Так точно и не установили. Врач, немец, дал заключение: признаков насильственной смерти нет». – «Действительно, странно. Молодой. Здоровый…»

Тогда Василий Константинович не усомнился в заключении врача. Тогда…

«Сунь Ятсен сказал на похоронах: «Благородный сын Советской Республики. Первая жертва России ради Китая в его борьбе за свободу». Блюхер посмотрел на портрет в черном крепе. И почему-то подумал: «Сколько будет еще жертв?..»

Тогда же, в один из первых дней, он собрал военных советников. По прежней службе знал немногих. Цвет Красной Армии – командиры полков, комбриги, начдивы гражданской, почти все удостоенные орденов Красного Знамени, многие уже и «академики»: пехотинцы и артиллеристы, инженеры и кавалеристы, военморы и летчики, специалисты по связи, разведке, транспорту, интендантской службе… Все в одинаковой гоминьдановской военной форме без знаков различия.

От них Блюхер хотел узнать о военном положении в Гуандуне, о состоянии армии Южного национального правительства.

Первым выступил старший советник Александр Иванович Черепанов: «Военные формирования на территории провинции объединены в «Союзную армию». По оценкам правительства, она насчитывает сто пятьдесят тысяч, более реальная цифра восемьдесят тысяч. «Союзная армия» состоит из частей, лишь условно подчиняющихся президенту и правительству».

Черепанов находился в Кантоне давно, приехал вслед за Бородиным. Рослый, подтянутый, штабс-капитан старой армии, командир красного полка в боях под Гатчиной в первые месяцы гражданской войны и комбриг в конце ее, недавний выпускник Академии генерального штаба РККА, Александр Иванович окончил сразу два факультета, основной и восточный, владел китайским языком. Опытный, образованный командир… Он и другие советники, дополняя друг друга, нарисовали картину весьма своеобразную. Большинство генералов «Союзной армии» – богачи и крупные землевладельцы; офицеры почти поголовно также выходцы из семей помещиков, буржуазии, купечества. Связь с гоминьданом и Южным правительством они используют для достижения личных выгод. Формирование войск проводится каждым генералом по собственному вкусу и разумению: сами определяют штаты в дивизиях, бригадах и полках – в полку одного генерала солдат бывает больше, чем в дивизии другого, каждый нанимает столько, сколько позволяют его средства.

«Как относятся в войсках к советским инструкторам?» – «Поначалу смотрят на нас с подозрением, как на всех других иностранцев. Потом начинают понимать, что мы бескорыстно приносим пользу. И лишь как венец всех наших усилий – доверие. За всеми нами утвердилось имя «хунданжэнь». Кое-кто бросает и «чихуа» – «красная опасность», и «янгуйцзы»…»

Оставшись один, Блюхер попытался собрать воедино то, что узнал от Бородина и краскомов. Затем сам выехал в войска. С переводчиком, со свитой приставленных к нему китайских помощников. Телохранители плечом к плечу встали на подножках автомобиля. Переводчик объяснил: такой эскорт считается самым почетным.

В каждом штабе – церемонии. Поклоны «старшему брату». Ни одного лица без улыбки.

Ненужные слова он пропускал. Вглядывался в лица генералов и офицеров. Кто он для этого? Или для того?.. Товарищ и помощник в общей борьбе или просто «хунданжэнь», а то и ненавистный «янгуйцзы» и «чихуа»?.. Первые освоенные им китайские слова… Непроницаемо блестящие глаза и любезные улыбки не давали ответа. На лицах хозяев иногда отражалось лишь замешательство, когда он, отказываясь от пышных застолий, просил провести в казармы, на плацы, в цейхгаузы.

В войсках он убедился: краскомы правы. Что ни формирование, то разные уставы, в зависимости от пристрастия генералов – японские, английские, германские, французские. Но все устаревшие, предвоенных времен. На плацу дивизии, которой командовал генерал, судя по короткой беседе, достаточно образованный, строй маршировал «прусским шагом» времен Фридриха Великого: солдаты, высоко поднимая колени, резко выбрасывали вперед ноги. В другой дивизии бойцы, обхватив тяжелые двуручные мечи, выделывали сложные акробатические па. Оказалось, это не ритуальный танец, а каждодневные упражнения, унаследованные от средневековой китайской армии. Оружие же – японское, мексиканское, итальянское, германское, английское, французское. Трофейное, а больше – перекупленное у офицеров соперничающих армий. Побывав же на полигоне, Блюхер понял, что не только рядовые, но и многие офицеры полагают, что пули и снаряды летят не по траектории, а прямо, затем «устают и падают на землю». Почти никто не имел понятия о назначении прицельных планок и мушек на винтовках.

И уж тем более не было помину ни о политической, ни о воспитательной работе. Но в одной казарме советник увидел карту во всю стену. Контуры Китая – и черные пятна, расползающиеся от его границ в разные стороны. Пятна заляпали и советский Дальний Восток, и часть Сибири, и Туркестан. Василий Константинович полюбопытствовал, что означает рисунок. «Карта позора Поднебесной!» – охотно объяснил командир дивизии. «А черные пятна?» – «Исконные владения Поднебесной, временно отторгнутые варварами». Ну и ну!..

При встрече с Бородиным он рассказал Михаилу Марковичу о «карте позора». Политический советник не удивился: «Как вы полагаете, что объединяет в гоминьдане столь различные группы? Загадка для многих. Секрет же прост: первый из трех принципов, провозглашенных Сунь Ятсеном. Этот принцип – национализм. Его-то в гоминьдане безоговорочно принимают все, хотя трактуют по-разному. Национализм – как шампур для кавказского шашлыка. Все на него нанизано. Полюбопытствуйте у автора «карты позора», как он представляет себе мироздание. Ручаюсь, не только рекруты, а и многие офицеры-генералы считают так: сверху круглое небо, внизу квадратная земля, в центре ее – Поднебесная, или, как они еще называют Китай, «Срединное государство», а по все четыре стороны от него – варвары. Прежде китайцы так и называли иноземные народы: «северные варвары», «южные», «восточные», «западные». Коротко и ясно».

Лицо Бородина, угловатое, резко очерченное, было подвижным, смена выражений как бы дополняла смысл произносимых им слов. Блюхер угадывал в нем горячую натуру.

«Владыка Поднебесной – он же верховный правитель мира. А все остальные народы – его неразумные «дети». По душе вам такое представление? Самый откровенный национализм. Его широко использует и Сунь Ятсен. Хочу думать – для того, чтобы объединить своих сподвижников в национально-революционном фронте, в борьбе против иностранного засилия. Вот только как потом удастся президенту снять с глаз народа шоры, перевоспитать националистов в интернационалистов?.. Помните слова Ленина: «Марксизм непримирим с национализмом… Марксизм выдвигает на место всякого национализма – интернационализм». Вот за эту ленинскую позицию нам и предстоит здесь бороться. Представляете, сколько потребуется нам сил и времени?..» – Бородин посмотрел на Блюхера из-под тяжелых век.

Да, много сил. А времени в обрез. Предстоит создать новую армию. Как? Ввести единообразие в пестрые войска «союзников»? Перевооружить их, обучить, сделать боеспособными? Да. Но станут ли они от этого армией революции?.. Надо строить новую, революционную армию. А для этого начать с развертывания политической работы в частях. При главном штабе образовать политуправление, подготовить и направить в дивизии и полки комиссаров. И без промедления начать формирование новых, подлинно революционных полков из рабочих и крестьян – как пример, как прообраз будущей армии.

«Превосходные планы, – поддержал Василия Константиновича Бородин. – Я приложу все силы, чтобы убедить президента. Но вам на каждом шагу придется помнить: вы здесь советник, только советник».

Блюхер приступил к осуществлению намеченных планов.

Все приезжавшие в Китай брали себе псевдонимы. Он назвался «Галиным» – по имени жены.

Сунь Ятсен одобрил предложения главного военного советника. Но генералы «Союзной армии» шли на нововведения трудно. И согласие, и отказ выражали одинаково – подобострастными улыбками, потоком любезных слов, восклицаниями: «Шиды! Бу-цо! Дин-хо! Дин се-се!..»[13]13
  «Да! Правильно! Очень хорошо! Покорно благодарим!» (кит.).


[Закрыть]

Во время одной из первых таких бесед Блюхер обратил внимание, что его короткую фразу переводчик излагает чересчур долго. Полюбопытствовал: «Что вы сказали от моего имени генералу Лю?» «Изложил ваши предложения, добавив: «Я никогда не сомневался, что твои великие мысли включают в себя и мои скромные рассуждения, и я очень рад, что мне удалось угадать часть твоего собственного плана и сообщить тебе твои же мысли, которые, надеюсь, будут осуществлены». Вот и все». «Чушь! Так дело не пойдет!» – вскипел он. Переводчик попытался возразить: «У китайцев – триста видов церемоний и три тысячи правил достойного поведения. Мы вынуждены приноравливаться к их традициям. Вот и с доктором Сунем…» «Сунь – президент. Старый человек. Не военный. С военными подобные сю-сю невозможны!» – решительно отверг Блюхер. «Китайцы говорят: «Человек, не выполняющий правил учтивости, хуже животного», – упорствовал переводчик. «Перетерпим. Животные тоже разные – и ослы, и львы. Это можете не переводить. Но втолкуйте: в боевой обстановке минута, потерянная на пустословие, может стоить победы и жизни».

Конечно, он понимал, что разом отвергнуть привычные для китайской военной верхушки условности он не может. Но необходимо хотя бы постепенно добиваться военного лаконизма и четкости.

В очередной раз доктор Сунь принял главного военного советника в своей официальной резиденции. Просторный кабинет был обставлен резной мебелью. На низких столиках лежали свитки, и сам президент походил на мудреца куда больше, чем в момент их первой встречи на палубе крейсера. Выглядел он осунувшимся, даже изможденным – действительно старше своих пятидесяти восьми лет. Блюхер подивился столь резкой перемене и впервые тогда подумал: «Тяжело болен?..»

Справа от стола президента было укреплено в флагштоке знамя гоминьдана – белое солнце на синем фоне, а в простенке между окнами висел папирус с вырисованным красной тушью иероглифом.

«Высшее счастье – делать добро», – прочел, показав на иероглиф, сопровождавший Блюхера переводчик.

После непременного чая Василий Константинович изложил Сунь Ятсену свои планы. Президент одобрительно кивал, делал пометки кисточкой на листе, время от времени макая ее в тушечницу. Когда же Блюхер кончил, приложил ладони к груди и отвесил в его сторону поклон.

«Президент говорит, что он с благодарностью принимает ваши советы, Галин цзянцзюнь[14]14
  Галин цзянцзюнь – генерал Галин (кит.).


[Закрыть]. Он говорит, что ваши советы озарены ярким светом опыта и выявляют вашу заботу не только о бамбуке нынешнего года, но и о ростках будущих лет… Это должно означать, что вы думаете не только о сегодняшних делах, но заботитесь и о будущем».

Сунь Ятсен снова наклонил голову. Говорил он, прерывисто втягивая воздух. «Болен…» – укрепился в своем предположении Василий Константинович.

Президент и ЦИК гоминьдана приняли предложения Блюхера-Галина. Впервые в истории китайской армии политические науки были включены в программу обучения в суньятсеновской военной академии Вампу как обязательные предметы. При главном штабе образовано политуправление, в дивизиях – политотделы. Главный советник сам написал «Положение о политических комиссарах». И первые из комиссаров приступили к работе в полках. Как и хотел того Василий Константинович, это были левые гоминьдановцы и коммунисты. Он же предложил президенту образовать при Главной квартире Военный совет – верховный стратегический орган по управлению войсками и ведению боевых действий. Среди десяти генералов, включенных Сунем в члены Совета, оказался и Чан Кайши.

Когда обозначились первые результаты укрепления армии, Галин поддержал на Военном совете предложение об открытии Восточного фронта – против войск реакционного генерала, наемника англичан, угрожавшего Кантону, не раз нападавшего на провинцию Гуандун.

Он понимал, какой ответственный экзамен предстояло держать не только армии Южного правительства, но и им, советским инструкторам. Перед началом экспедиции собрал краскомов. Они явились как на смотр: бодрые, подтянутые. На чужбине Василий Константинович особенно остро испытывал к каждому из них братские чувства. Они, советники, – как рабочие, которые роют колодец. Потом тысячи и тысячи людей будут черпать из колодца воду. Но кто полюбопытствует, кто узнает имена землекопов, изнурительно долбивших твердь?.. Блюхер рассказал краскомам о плане предстоящей операции, определил в ней место и роль каждого.

Восточная экспедиция началась в феврале двадцать пятого года. В разгар боев на фронт пришла весть: Сунь Ятсен при смерти…

Он умирал за сотни километров от Кантона, в Пекине, куда приехал в последней попытке решить миром всекитайские проблемы. Он многое понял, этот мудрый человек, к концу своего пути. Он был далеко от своих сподвижников и своей армии, был в стане врагов, ненавидящих его, но не смевших тронуть и пальцем, ибо для народа он был «Отцом революции» и первым президентом Китайской республики. Сам врач, он безошибочно понял, что истекают его последние часы. Он до конца хотел чувствовать себя участником продолжающегося освободительного похода, солдатом своей армии. Он пожелал, чтобы его перенесли на узкую солдатскую койку. Пересиливая боль, он давал напутствия, в которых сконцентрировался смысл всего, что являло символ его веры и к чему устремлял он свой народ. В завещании он выразил свою волю: довести революцию до победы. И последними его словами, произнесенными за несколько часов до смерти, были: «Настанет время, когда Советский Союз как лучший друг и союзник будет приветствовать могучий и свободный Китай, когда в великой битве за свободу угнетенных наций мира обе страны рука об руку пойдут вперед и добьются победы».

Выполняя волю Сунь Ятсена, его похоронили так же, как Ленина, – в мавзолее, открытом для всех.

Президент умер в канун крупной победы его армии в Восточном походе. Блюхер по праву мог считать, что этой победой и он отдал долг памяти великому революционеру.

Едва завершился многодневный церемониал похорон Сунь Ятсена во временной усыпальнице – Храме лазоревых облаков, как правые в гоминьдане и правительстве выступили против основополагающих принципов и политических установок президента: сначала исподтишка, а потом все более открыто начали требовать разрыва соглашения о единстве действий с коммунистами, отказа от помощи СССР. Но на фронте, в полках угадывались лишь отголоски того, что происходило в верхах гоминьдана. Армия продолжала победное наступление на Восток. Она полностью очистила Гуандун и соседнюю с ней провинцию от войск реакционного генерала, освободила обширные территории на побережье Южно-Китайского моря. Разгром реакционных войск в Восточном походе показал: НРА отныне вступает на общенациональную арену, освобожденные провинции становятся как бы плацдармом, на котором сосредоточиваются силы для генерального наступления – на Север, в самые густонаселенные и наиболее экономически развитые районы страны.

К лету двадцать шестого года Военный совет уже составил план освободительного похода, политической целью которого было объединение всего Китая, превращение его из полуколонии империалистических держав в свободную республику трудового народа, где, по завету Сунь Ятсена, «каждый пахарь будет иметь свое поле».

По своим масштабам предстоящий Северный поход не шел ни в какое сравнение с Восточным: там войска Кантона имели превосходство в силах, здесь, если противники объединятся, они получат пятикратный перевес; к тому же на контролируемых ими территориях пролегали важнейшие железные дороги, на главных направлениях предполагаемого движения южан путь преграждали хорошо оснащенные крепости; иностранные империалисты, поддерживавшие каждый своего ставленника, не скупились на оружие и снаряжение. А Национально-революционной армии предстоял тысячекилометровый марш в отрыве от баз снабжения.

Разработанный гоминьдановскими генералами план предусматривал боевые действия сразу против всех основных сил северян. В этом случае враги кроме подавляющего численного превосходства получали еще одно чрезвычайно важное преимущество: НРА подставляла под удар свои фланги.

Галин стал настойчиво доказывать на Военном совете, что НРА сможет разгромить северных милитаристов только поодиночке, любыми средствами препятствуя их объединению. После долгих споров Военный совет принял его стратегический план.

В канун похода главнокомандующим НРА и одновременно председателем ЦИК гоминьдана был назначен Чан Кайши.

«Как скажется его возвышение на судьбе революции? Почему выбор пал именно на него, а не на какого-либо другого генерала, более известного и влиятельного?» – обсуждали Блюхер и Бородин. «Пожалуй, причина в том, что правые в гоминьдане не хотят выдвижения левого, левые – правого, а Чан – явный центрист, – высказывал свои соображения Михаил Маркович. – В политику он предпочитает нос не совать». «К тому же более грамотен, чем другие генералы, умеет настоять на своем, подчинить своей воле других», – соглашался Василий Константинович. «Нужно учитывать и, так сказать, его корни: не из помещиков или богатых купцов. Значит, объективно интересы революции совпадают с его интересами, готов сражаться против империалистов», – выставлял новые весомые аргументы политический советник.

Наступление началось. В обжигающую, яростную жару, сквозь стопятидесятикилометровый «холерный пояс», где солдаты гибли тысячами и трупы их оставались по обочинам дорог; по приказу генералов пораженные холерой селения окутывались спиралями проволоки и сжигались со всеми мертвыми, умирающими и живыми; укусы москитов, гнилые испарения, запахи войны… Во рту хинная горечь от тех лошадиных доз, какими глушили они приступы малярии… Путь освободительной армии. Путь его, Блюхера, и его товарищей и помощников – военных советников. Заболел и едва не погиб советник Нил Рогов, а его переводчика так и не удалось спасти… Советник Балк умер на фронте под Тяньцзинем, советник Вихров был убит белобандитом, переводчика Косачева настигла смерть под Ханькоу… А сколько товарищей было ранено, сколько заразилось тропической малярией, дизентерией, туберкулезом, какими-то неведомыми тяжелыми болезнями…

К началу 1927 года Национально-революционная армия освободила уже семь провинций, сотни миллионов людей. Новый год, отмечавшийся по лунному календарю в феврале, встречали особенно радостно, в предвкушении скорой полной победы. Дома в городах и фанзы в деревнях пестрели разноцветными фонариками и бумажными лентами, в небе рассыпались фейерверки, крестьяне и горожане по традиции приносили жертвы своим духам-покровителям. Блюхеру, всем советникам исход революции казался предрешенным. Опережая дивизии НРА, катилась по вражеской территории, прокладывая дорогу революционным частям, весть о неисчислимой рати, превосходно вооруженной и великолепно оснащенной.

Триумфальное наступление продолжалось.

Чего уж греха таить: Блюхер, его помощники-краскомы, большинство участников Северного похода были упоены победами: армия сметала на своем пути все преграды; народ в освобождаемых провинциях встречал ее с ликованием; самого Галина, стоило ему появиться на улице, буквально несли на руках. Само имя «Галин», переиначенное на «Цзя Лин», стало гордым собирательным именем для всех советских инструкторов. Чан Кайши буквально в рот глядел Галину-цзянцзюню, не упуская случая воздать почести, во всеуслышание провозглашал: «Даже трава и деревья между Синьцзяном и Янцзы знают его имя!»

Но Бородин при очередной встрече сказал Блюхеру: «Идет какая-то скрытая возня. Когда Чан Кайши приезжает из ставки, он чаще всего общается с правыми». И до Блюхера, хотя он почти все время находился на фронте, доходили вести из тыла, нерадостные вести: крестьяне освобожденных районов, уповая на провозглашенный «Отцом революции» лозунг: «Каждому пахарю свое поле», начали отбирать у помещиков землю, но минтуани и воинские части жестоко расправляются с бедняками; десятки городов освобождены от милитаристов, однако рабочие живут по-прежнему впроголодь, вынуждены бастовать; растет безработица, дорожает продовольствие… Пытался убедить себя: а разве в России новая жизнь утверждалась легко? И здесь революция только развертывается. Лишь начинается распашка очищенного от сорняков поля. И, что бы там ни было, Национально-революционная армия, громя реакционеров, не только несет освобождение миллионам – она демонстрирует мощь революции, пробуждает массы, поднимает их на борьбу! «Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем!..»

Впереди – Шанхай! Освобождение его – это завершение решающего этапа Северного похода. Затем – наступление на Пекин и далее на Мукден, в Маньчжурию. И, как окончательный итог, – полное освобождение Китая.

Между тем Чан Кайши начал искать любые предлоги, чтобы выдворить главного политического советника. Сначала предложил Бородину выехать в Москву для доклада Совнаркому о положении в стране. Михаил Маркович нашел свой отъезд несвоевременным. Тогда главком исподволь стал требовать от Национального правительства, чтобы оно настояло на отставке Бао Лотина. Блюхера же он продолжал превозносить. Когда Василий Константинович заводил разговор об особой важности работы политического советника, Чан лишь молча, хотя и с улыбкой, кивал. В этой улыбке Блюхеру виделось что-то зловещее.

Настораживало и явно изменившееся отношение к нему ближнего окружения Чана. С первых же дней Галину-цзянцзюню была выделена охрана – крепкие парни-маузеристы, неотступно сопровождавшие его. Всех этих парней Василий Константинович со временем узнал не только в лицо, был с ними в дружбе. Теперь большинство телохранителей сменили. Появились снующие человечки, явно с филерскими навыками. Установлена слежка? С какой целью?

Все это – мелочи, не стоит обращать на них внимания. Есть забота истинная: организация наступления. На Шанхай – или, как предлагают иные члены Военного совета, – на Пекин?..

За командование НРА эту дилемму решили сами шанхайцы, которые, не дожидаясь прихода Национально-революционной армии, подняли в городе восстание. Сомнений не оставалось: надо поспешить на выручку рабочим дружинам!.. Блюхер разослал советникам-краскомам в передовых частях НРА приказ, предназначенный только для их сведения:

«…Наша задержка на подходе к Шанхаю грозит разгромом рабочих. Крайне необходимо ускорить наступление на Шанхай. Нужно доказать Баю[15]15
  Речь идет о генерале Бай Чунси, в то время командовавшем корпусом, а впоследствии ставшем начальником штаба НРА.


[Закрыть] и другим генералам, что следует немедленно начать наступление на Шанхай, мотивируя это необходимостью использовать момент дезорганизованности противника. Ни в коем случае не доказывайте это необходимостью помощи бастующим, ибо я опасаюсь, что они (генералы) не захотят этого сделать, желая ослабить рабочих Шанхая. Приказ главкома на это наступление будет дан…»

Для наступления на Шанхай по совету Блюхера была сосредоточена ударная группа войск – более ста двадцати тысяч бойцов, почти вся артиллерия НРА, переброшены с других участков фронта бронепоезда, сконцентрирована вся авиация. Но Чан Кайши умышленно затягивал отдачу приказа. Почему? Уклончиво объяснял, что-де хочет завершить реорганизацию войск, действовать наверняка. Блюхер утверждался в мнении: Чан, как и прочие генералы, не желает спешить на выручку истекающим кровью восставшим. Хорош главнокомандующий революционной армией!.. И лишь когда рабочие дружины сами сломили сопротивление гарнизона и освободили город, Чан Кайши отдал приказ наступать. Крупнейший пролетарский центр Китая встретил Национально-революционную армию с ликованием: вот они, легендарные солдаты народа, пронесшие красные знамена от границ Юга и слившие их с красными полотнищами рабочих дружин в самом сердце Китая!.. Все сомнения и тревоги растворились в радости величайшей за всю Северную кампанию победы.

А спустя три недели Чан Кайши совершил ошеломивший неожиданностью и жестокостью переворот.

Командирами частей, вступивших в Шанхай, были питомцы Чана и те генералы и офицеры, которые перешли на сторону НРА. Они лишь выжидали момента, чтобы изменить революции. По их наущению озверевшие от запаха крови солдаты в дни и ночи шанхайского путча бесчинствовали на улицах. Они действовали не только по приказу. По собственной инициативе убивали студентов, рабочих, коммунистов, комсомольцев. Убивали своих вчерашних товарищей по боям, сохранивших верность революции. Вот этого, самого страшного, Блюхер поначалу и не мог понять: почему огромное большинство армии приняло участие или молчаливо поддержало контрреволюционный переворот?..

После переворота деятельность советских инструкторов в Китае утратила всякий смысл. Реальной стала опасность физической расправы над ними. Блюхер приказал своим товарищам покинуть страну. Не все смогли выполнить этот его последний приказ. Не удалось сообщить его советнику Михаилу Куманину – он оставался в далеком Наньчане, в корпусе генерала Хэ Луна, сохранившего верность революции. В Ханькоу, уже на палубе парохода, чанкайшисты схватили советника Валентина Тесленко. В Шанхае, в гавани, путчисты вместе с белогвардейцами ворвались на зафрахтованный Совторгфлотом пароход «Гэнли» за час до его отплытия во Владивосток, арестовали команду и пассажиров, среди них несколько помощников Блюхера – инструктора Благодатова, летчика Сергеева, переводчика Толстого… Белогвардейский листок «Россия» со злорадством оповестил:

«Военно-полевой суд уже допрашивал арестованных с «Гэнли». Китайцам отрублены головы, остальные закованы в ручные и ножные кандалы».

Правые в правительстве не скрывали своих симпатий к изменнику, открыто выступали против левых гоминьдановцев, угрожали расправой главному политическому советнику. Становилось все более очевидным, что Чан Кайши не упустит возможности свести счеты с Бородиным.

Михаил Маркович был в мрачном настроении. На глазах рушилось здание, которое с таким трудом он помогал возводить все эти годы. И все же он не пал духом: «В Китае говорят: «Огонь в бумагу не завернешь», Я убежден, что революционный огонь окончательно погасить уже невозможно. Что бы там ни было, а Китай теперь уже не тот, каким был три года назад».

Блюхер понял: его товарищ тоже подводит итог.

«Вам крайне опасно задерживаться здесь даже на день», – настойчиво сказал он. «Беспокоитесь за мою драгоценную жизнь?.. Я привык ко всяким передрягам». – «Здесь предпочитают не в тюрьмы сажать, а головы рубить. Уезжайте немедленно. С вами поедут несколько моих краскомов. Они уже готовы в дорогу. Пробираться будете прямо на север, через пустыню Гоби, к границе Монголии. В зоне народной армии к вам присоединится мой давний друг, комдив Альберт Янович Лапин. Он уже предупрежден а ждет вас. Выезжайте немедленно». – «Приказываете?» – «Считайте, что так».

Они обнялись.

На следующее утро Блюхер узнал: через час после того, как Бородин покинул свою резиденцию, туда ворвались наемники Чана.

Сам Василий Константинович тоже оттягивал отъезд до последней возможности. Он должен убедиться, что все товарищи, кого он в силах отправить, уже в безопасности.

Его попытались отравить. Не удалось. Но через день после этой попытки умер находившийся при нем советник Зотов. Немецкий врач определил: отравление. Когда же Блюхер потребовал официального заключения о причине смерти товарища, врач отказался его дать. Василий Константинович вспомнил обстоятельства неожиданной смерти комкора Павла Андреевича Павлова: потерял сознание и упал с трапа в воду; и тоже заключение врача-немца: «Ненасильственная смерть». Тогда поверили. Теперь Блюхер с убежденностью подумал: не случайное совпадение. Он уже знал точно: Зотова отравили.

Антисоветские провокации следовали одна за другой: в Шанхае полиция сеттльмента и русские белогвардейцы совершили налет на помещения Дальневосточного банка; подверглись нападению пять советских учреждений в Тяньцзине…

Блюхер выбирался из Китая тайно. До Шанхая предстояло плыть на английском судне – все перевозки по Янцзы были в руках лондонской компании. Нечего и сомневаться: англичане посодействуют аресту русского главного советника. Товарищи раздобыли билет на фамилию иностранца коммерсанта. Василий Константинович сбрил усы, переменил одежду. Какое унижение… На палубу поднялся в темноте.

Когда пароход подплывал к Нанкину и пассажиры столпились на палубе, в трюм донеслись возбужденные крики: «Вон он, русский корабль! Тот самый, «Память Ленина»!..» Василий Константинович глянул в иллюминатор. Посреди Янцзы над водой, как крест надгробья, поднималась мачта и обелиском – труба. Этот пароход в конце февраля шел с пассажирами и грузом чая на Владивосток. Белокитайцы и белогвардейцы напали на него, арестовали сорок восемь человек – команду, пассажиров, среди них трех советских дипкурьеров, всех заковали в цепи. Схвачена была и жена Бородина. Только через четыре месяца ее и дипкурьеров удалось освободить, остальные и по сей день в тюрьме, в ужасающих условиях. А пароход – на дне реки. Видны лишь мачта и труба…

Прибыв в Шанхай, Блюхер несколько суток скрывался на конспиративной квартире: было крайне опасно находиться долго на иностранном пароходе, делавшем несколько остановок в китайских портах, в Японии. Василий Константинович ждал советский рейсовый пароход. Как-то ночью выбрался в сопровождении товарищей в темный город. Услышал отдаленные душераздирающие крики. Улочка вывела к тюремной стене. Предатели пытали за этой стеной тех самых солдат, кто добывал победу Чан Кайши… Смерть, конечно, все равно смерть. И боль – все равно боль. Но одно – умирать с душевным подъемом, добывая желанную победу, и совсем иное – умирать с оскверненной душой, от рук тех, кого считал единомышленниками и под чьей командой недавно ходил в смертный бой… Он, как и Бородин, не страшится смерти. Но не дай бог встретить свой последний час за такими вот стенами…

И вот наконец пароход прошел Босфором Восточным, миновал створы Русского острова, черепахой припластавшегося к воде, и застопорил ход на рейде бухты Золотой Рог.