Текст книги "Обелиск на меридиане"

Автор книги: Владимир Понизовский

Глава тринадцатая

«Дорогой отец Гаврила Иванович!

Шлет вам привет ваш родной сын-краснофлотец Алексей.

Докладаю, что прошел крещение в бою и теперь я есть настоящий моряк-комсомолец флотилии. Вы, батя, интересуетесь всеми тонкостями нашей с Федькой службы, поэтому распишу, как что было со всеми подробностями, кроме военной тайны.

Перед началом мы были в районе учебно-боевой подготовки, это где можно всему военно-морскому и речному делу обучаться в натуральности, потому как не в классе на макетах, а на воде стоят артиллерийские щиты, ставятся настоящие мины, только без заряда, можно маневрировать, устраиваются шлюпочные учения и прочее. Вам, батя, как вы были сухопутный боец-солдат, все эти тонкости невдомек, а краснофлотцу необходимы.

Только вошли стрельбы и учения в полосу дней, как наш корабль срочно вызвали из района подготовки и отправили на брандвахту в район устья N-ской реки. Бранд – это огонь, а вахта – дежурство. Брандвахта вместе – это место, где может случиться пожар или, иными словами, военная опасность. Там корабли стоят и ведут наблюдение в полной боевой готовности, даже громко говорить нельзя и в темноте смолить цигарки на палубе тоже нельзя. Граница ночью как живая. То стрельба в темноте ни с того ни с сего с ихнего берега, то ракеты пуляют. Чувство такое, что легче воевать, чем ожидать. Но не только отвечать огнем, а даже шуметь боже упаси! Только слухи о провокациях то выше, то ниже нас по Амуру.

А в прошлую ночь с вечера все собрались в кубрике и было открытое партийное и комсомольское собрание. Наш командир товарищ Никитин сказал: «Не можем больше терпеть! Завтра с рассветом начнем давать отпор! Начнется бой!» Тут все краснофлотцы в ответ грянули громкое: «Ура!» Командир сказал, что наша боевая задача – подавить огнем береговые батареи противника, потопить вражескую флотилию и, возможно, принять участие в десанте. Он сказал: «Проверьте еще раз свои заведывания, приготовьте запчасти, а на случай пробоев клинья. И помойтесь». А потом засмеялся и сказал: «Не для рая, а так рекомендуется. Ежели ранят, лучше быть чистым». А комиссар товарищ Прокопенко сказал, что он надеется, какие мы есть краснофлотцы. Тут же на собрании были приняты те, кто раньше подавали заявления в РКП и комсомол. Меня тоже приняли в комсомол, все проголосовали единогласно. Собрание еще острей отточило сознание экипажа. Мы с большой быстротой и серьезностью приготовили корабль к бою.

Потом был отбой, но спать почти никто не мог, и я тоже почти не спал, все предчувствовал, как будет. А в пять часов утра горн и дудка: «Боевая тревога!» И все уже былина ногах, забыв об усталости бессонной ночи. Мы все бегом разбежались по своим местам, настроение было боевое и уверенность в себе полная.

Наши тральщики прочистили проход от вражеских мин. Потом пошли бронекатера и мы, мониторы. Тут были особые хитрости, например, где глубокая вода, там течение вроде как стоит, а где мелко, там бурлит-несется и имеет завороты. Поначалу я думал как раз наоборот. Тут фарватер часто меняется, поэтому морские моряки говорят, что по реке идти даже трудней, чем по морю. Но наш командир товарищ Никитин показал замечательные знания фарватера. Только я, как машинист, был при машине, а когда застопорили ход, стал на подачу снарядов в артбашню. Из погреба подается отдельный фугасный или шрапнельный снаряд по желобу. Он до пуда весом каждый! Так и простоял между погребом и боевым отделением. Наши пушки отстреляли сто залпов. Когда такая стрельба, то уши прямо глохнут и глаза выпучивает.

Наш монитор бил по вражеской флотилии, мы два вооруженных парохода потопили, а вся наша флотилия за три часа боя потопила почти всю вражескую флотилию, только ихний флагманский крейсер и еще одна канлодка удрали вверх по реке.

Был у нас и десант с других кораблей, а с нашего тоже была готова своя десантная группа, но мы не высаживали. К концу дня противник был разгромлен, мы взяли много пленных, трофеи-оружие, погрузили и отошли на исходные позиции. С нашего корабля отличились старшина Алексеев, он, раненный, продолжал огонь из крупнокалиберного пулемета; дальномерщик Головченко, главный артиллерийский старшина Клещ. А у артиллериста Скворцова, который управлял огнем с марса, была пробита осколками шинель в нескольких местах, но он действовал бесперебойно и даже не был раненый, как заговоренный. А замочный Петрунько, отравленный пороховым газом, был перенесен из башни в лазарет в бесчувствии, но, как его пронашатырили и он очухался, стал рваться снова в бой, в башню. В наш монитор было несколько вражеских попаданий, но они для нашей мощной брони как укус гнуса. В бою наших мало пострадало, на кораблях убитых не было, только раненые. А в десанте несколько краснофлотцев и бойцов убито. Хотя горько терять товарищей, но настроение общее такое, что даже дух захватывает. Я сразу написал стих. Вот он:

 
Шумят, гудят машины наши,
Навстречу волны нам бегут.
Подходим ближе… Враг прижался…
Вперед нас тральщики идут.
 
 
Звонок! Ревун! И наши пушки
Вдруг враз нарушили покой.
Шипят, ревут, гремят снаряды,
Повсюду бой, и нет уж мглы ночной!
 
 
Огонь достиг больших размеров,
Настал борьбы кровавый час,
Отваги дали мы примеры,
Запомнит враг коварный нас!
 
 
А вечером земле мы предавали
Героев прах… Молчал вдали Китай.
Но залпы гладь Амура взволновали,
Отдав бойцам последнее: «Прощай!»
 

Вот какой был бой и наше боевое крещение, только я остался неудовлетворенный, что почти ничего не видал, прямо не участвовал, а простоял на подаче снарядов. Хотя умаялся крепчей, чем когда с вами, батя, лес корчевали.

Вообще часто вспоминаю Ладыши и наш лес, хотя теперича у меня два желания – чтоб домой и чтоб в Кронштадт поехать, о чем вам в подробности писал. А получили вы какую-то новость из волости или уезда?.. Хотя об этом не буду спрашивать: ежели новость есть, значит есть, а нет, так нет, но не верю, чтобы получился обман… А тут по деревням на избах такие подзорины, любо-дорого! Так рука к топору и долоту потянулась бы. Вам бы, батя, поглядеть!

С братом Федькой мы в тесной переписке, хотя служба его в кавалерии совсем не то, что моя на флоте, и у них только все учеба да служба, а боевого дела никакого нет.

Сообщаю вам, батя, что жена моя Анна мне обидно написала, что я пишу ей так, как в газете «Беднота», а надо жить своим умом и деньги не транжирить на займы индустриализации и самолеты, а думать о благоденствии семьи, и что больше она наотрез посылать мне ничего не будет, потому как я все ихние деньги отдал на самолет, каковой нужен ей, как стулу хвост. Очень обидно было читать такой мне, мужу-краснофлотцу! Может, и вправду я пишу, как в газете, только не в «Бедноте», а в «Аврале» и «Тревоге», да я так же сам думаю, а в газете, может, просто складней выражено. И какая это получается семья, когда как лебедь, рак и щука? И это не семья, когда невестка не показывает уважение и заботу своему свекору, то есть вам, батя. Ну да вот весной приеду в заслуженный отпуск, тогда сам поставлю вопрос и приму категорическое решение. Потому как нынче важны с точки зрения строительства социализма батрак, бедняк и середняк. Батраки и бедняки – это опора пролетариата в деревне, а середняк его прочный союзник. Мы с вами, батя, по всем статьям бедняки. А кто тесть и его дочь Анна? Ежели они середняки, тогда они союзники, а ежели они определенные подкулачники и затхлые обыватели, то разговор получится совсем другой. Я теперича как комсомолец и краснофлотец-первач вполне политически подкованный и твердо стою на точке зрения строительства социализма.

На том кончаю. Шлю приветы и поклоны Лехе-Гуле, Саньке Рыжему, Мишке Слепню, Касьяну, Матрене Ивановне, Петрухе и прочим кумовьям и приятелям. А жене Анне и тестю и теще приветы не передавайте, как я на них в обиде и нежелании им писать.

Остаюсь ваш сын-краснофлотец и комсомолец

Алексей».

Глава четырнадцатая

Командарм был доволен исходом Сунгарийской операции.

Бой начался на рассвете. Первыми пошли на Лахасусу бомбардировщики. Волна за волной, они появлялись над рейдом, сбрасывая фугасы на вражеские корабли. Под прикрытием авиации тральщики очистили от мин устье реки и обеспечили безопасный прорыв к укрепрайону флотилии и десанта. По сигнальному залпу флагманского монитора «Ленин» вступила в бой вся флотилия. Уже на двадцатой минуте была потоплена канонерская лодка «Ли-Дзи», за ней – «Ли-Суй», начался пожар на пароходах «Дзян-Тай» и «Дзян-Пай». Лишь нескольким кораблям, в их числе получившему пробоины флагманскому крейсеру, на борту которого находился адмирал Шен, удалось вырваться из-под обстрела и уйти вверх по Сунгари.

Одновременно происходила высадка десанта. Батальон Волочаевского полка, несмотря на интенсивный огонь белокитайской полевой артиллерии, закрепился на берегу и обеспечил плацдарм для развертывания главных сил. К исходу полутора часов подразделения дивизии начали обход Лахасусу с юга. Сломив упорное сопротивление противника, десант овладел укрепрайоном Могонпхо – Чичиха, а затем и крепостью Лахасусу. В 15 часов боевые действия прекратились. Вечером все участники операции были посажены на корабли, флотилия вернулась на исходные позиции.

– В результате операции, – докладывал Лапин, – укрепления белокитайцев в устье Сунгари разрушены. Противник понес большие потери. Около ста солдат и офицеров, в их числе начальник укрепрайона, взяты в плен. После боя по моему распоряжению беднейшему населению Лахасусу роздана из трофейных складов мука, крупа, растительное масло, другое продовольствие. Медперсонал оказал населению помощь. Ни одно гражданское здание в ходе операции не пострадало.

– Экипажи кораблей и десантники действовали мужественно, – в тон командующему группой вторил Озолин. – В Сунгарийском бою флотилия показала тактическое умение и зрелость командиров.

Блюхер делал более всесторонние выводы: агрессивные планы китвоенщины и белогвардейцев в районе Сунгари сорваны, удар противника упрежден. Особая Дальневосточная выдержала экзамен. Это было главное. Важно и то, что впервые за все время существования флотилии она действовала в полном составе; впервые в Красной Армии в целом проверены на практике принципы взаимодействия сухопутных, водных и воздушных сил – эта операция позволит по-новому осмыслить тактику совместных выступлений военно-речных флотилий и сухопутных войск.

Победа на Сунгари показала полное превосходство нашей армии – может, хоть это-то образумит Чан Кайши и Чжан Сюэляна?..

Пленных доставили на базу флотилии, разместили в одной из свободных казарм, а раненых – в госпиталь, на равных условиях с ранеными красноармейцами и краснофлотцами.

В один из вечеров Блюхер и Доненко приехали на базу.

В казарме, где находились пленные, Василий Константинович увидел плакаты на русском и на китайском: «Да здравствует братство двух народов-соседей!», «Советским и китайским рабочим и крестьянам нужен мир!».

– Твоя работа, Николай Ефимович?

– Ты погляди на этих пленных! – кивнул член Военного совета. – Они ж не понимают, на какую войну их гонят. Все, как один: «Русский – хо! Мы бедный людя! Наша плохо живи! Красный капитана – хо! Русский – шаньго!..» Это по-ихнему: «хорошо!» А поначалу жались, как бараны в стаде. Думали, мы мучить и вешать их будем.

Действительно, пленные хоть и притихли при появлении высокого начальства, но на лицах не было подавленности и испуга. Разве что – заискивающие улыбки.

– Я сказал политработникам, чтобы они организовали совместные митинги. Краснофлотцы выступят перед ними с самодеятельностью, – с увлечением излагал свои планы Доненко. – Пусть смотрят. Пусть учатся. Кое-кто из них уже сейчас попросил разрешения навсегда остаться у нас.

– Ты впервые видишь китайских солдат? – спросил Блюхер. – А я их повидал…

Он всматривался в лица пленных. Те самые… Точнее, такие же. Замордованные батраки. Рабы. Наемники…

Василий Константинович помнил, как Фрунзе требовал от красных бойцов рыцарского отношения к пленным. Блюхеру и тогда это было по душе.

Да, находясь здесь, они должны понять, что Красная Армия не только сильна, не только великодушна. Они сами должны почувствовать себя людьми. Может быть, высеваемые семена произрастут. И все же осуществится когда-нибудь то, во имя чего отдал он Китаю три года своей жизни. И во имя чего, в конечном счете, была проведена нынешняя операция: граница между двумя странами станет границей дружбы. Пусть нескоро… Но должна стать!

Пока же он ждал, что вывод сделают те, кто спровоцировал Сунгарийский бой, – правители Нанкина и Мукдена, Надеялся, что благоразумие возьмет верх.

К благоразумию, к предотвращению провоцирования войны призывало противную сторону Советское правительство. В одной ноте. Во второй. В третьей. Двадцать первого августа, девятого сентября, двадцать пятого сентября 1929 года… Теперь, в ноте НКИД, опубликованной на следующий день после операции на Сунгари, предупреждение было сделано в еще более решительной форме:

«Союзное правительство заявляет, что оно будет принимать и в дальнейшем все необходимые меры для обеспечения спокойствия на советско-китайской границе и мирного труда населения советских пограничных районов».

Блюхер ждал откликов.

Они поступили. Харбинская белогвардейская газета «Свет» и чжансюэляновский официоз «Гунбао» в унисон напечатали почти идентичное коммюнике: Сунгарийская-де флотилия под командой прославленного адмирала Шена в бою с советскими кораблями одержала полную победу: красный десант был выбит из всех пунктов и отошел, понеся ужасающие потери; сбито два советских самолета, три неприятельских корабля затонули, четырем другим причинены тяжелые повреждения; флотилия потеряла пленными и ранеными сотни красноармейцев; мукденские же войска проявили исключительную доблесть, а адмирал заявил, что готов к новым решающим сражениям. Это коммюнике свидетельствовало не только о том, что Чан Кайши и Чжан Сюэлян не хотят признавать поражения. Оно подтверждало: провокации будут продолжаться.

Поражение под Лахасусу ничему их не научило.

Глава пятнадцатая

Антон озадаченно смотрел на страницу газеты «Свет». Заметка на самом видном месте, под крикливым заголовком «Победа над красной флотилией на Сунгари». Он перебрал другие газеты – «Русский голос», «Зарю», китайские. Во всех – ликование. Что же произошло?.. В корреспонденциях расписывался успех адмирала Шена в бою под Лахасусу. Путко связывал происшедшее со своей недавней поездкой, с заданием Старика. Почему так обернулось? Может быть, его сведения оказались недостоверными? Или наши не успели подготовиться к нападению врага? Как бы там ни было, он сопричастен к случившемуся, и в поражении ОДВА есть доля его вины. Выходит, что-то скрытное он не обнаружил…

Он направился в штаб Дитерихса. У собравшихся там офицеров настроение было отнюдь не праздничное.

– Победили? – саркастически гмыкнул Мульча. – Твой вшивый Шен наложил полные кальсоны. Едва ноги унес на своем продырявленном корыте!

– А в газетах…

– Собачья брехня! Все читай наоборот. Помнишь, как пыжился тут твой адмирал? «Я, я! Завтра захвачу Транссибирскую магистраль, послезавтра высажу десант в Хабаровске!..» А сам не успел и «караул» закричать. От всей его флотилии остались четыре гроба, да и те с дырками, еле дотащились до Фугдина.

Скрывая радость, Путко продолжал бубнить:

– Но во всех газетах черным по белому: красные отошли, понеся огромные потери…

– Все это – правда: потопили полфлотилии, сровняли укрепления с землей и ушли восвояси. Маленькая поправочка: не «понеся», а «на-неся». Совсем маленькая поправочка.

«Молодец, Василий! Зря я грешил… Да и не напрасно съездил, выходит».

Не удержался:

– Что же дальше?

– Теперь будем умней. Ничего, скоро станет Амур. Только бы дождаться крепкого льда… – уклончиво ответил штаб-ротмистр.

Намек?.. Какие новые планы вынашивают белокитайцы и белогвардейцы?

– По мне, так не с ними кашу надо варить, а с полковником Такахаси, – досадливо тряхнул рукой Мульча.

И эти его слова Антон не оставил без внимания.

Вскоре бесспорно подтвердилось: Сунгарийская флотилия получила хорошую трепку. В Фугдин и Лахасусу выехали ремонтные бригады; по реке из Харбина отправлялись транспорты со строительными материалами. Из Мукдена прибыла группа японских инструкторов – флотских офицеров. Следовало предположить, что Чжан Сюэлян спешно восстанавливает укрепления и ремонтирует корабли. Это должно представлять интерес для Павла Ивановича. Как сообщить в Центр?..

В соборе отпевали какого-то усопшего. Толпились офицеры. Антону панихида напомнила давнее – Париж, церковь союза галлиполийцев. Вон и вездесущий Мульча с крепом на рукаве, будто служка духа смерти.

Словно бы для того, чтобы закрепить сравнение с когда-то пережатым, штаб-ротмистр после панихиды подошел к нему:

– В наше время – отдать богу душу на клопином матраце! Н-нет!.. – и предложил, ощупывая взглядом: – Не желает ваше коммерческое высокоблагородие взбодрить нервы? Готовлю компанию за кордон, орлы один к одному.

– Пожалуй… – высказал заинтересованность Путко. – Да разве мало у вас орлов без меня?

– Тут нужны птицы особой породы. Не пиф-паф – ой-ой-ой!, а для кой-чего посерьезней.

Мульча замолчал, выжидая.

– Посерьезней? – подыграл ему Антон.

– Вот именно.

– А конкретней?

– Ишь ты… Если согласишься, узнаешь. Скажу одно: не с шенами и чжанами дело будем иметь, а с полковником Такахаси.

– Надо подумать. Хотя, действительно, коммерческие заботы.

– Костырева-Карачинского мы у тебя все равно заберем. А ты подумай. Но учти: времени раздумывать немного. Зато работенка предстоит особая.

И эти намеки представляли интерес. Связаться с Мульчой? Отказаться? Как сообщить в Москву? У Антона нет связи.

Куда-то запропастилась Ольга. С того вечера, с их последней короткой встречи.

В тот вечер она чувствовала себя еще плохо, была нервна. Он нечаянно резко хлопнул дверью – она вздрогнула, будто от удара, повернула лицо с расширенными от страха глазами. Он обнял ее, начал целовать: «Ты вся – как струна! Успокойся!» Ему показалось тогда, что ее щеки и губы чересчур горячи. «Ты все еще больна». – «Нет. Просто устала…»

Почему же вот уже несколько дней она не подает о себе вести? Уехала? Куда, зачем? Она бы нашла возможность предупредить. Без нее он как без рук – только она связана с радистом, да и шифр известен только ей.

Он приехал к ее лазарету. Среди выходивших после дежурства сестер милосердия Ольги не было. Поехал в дом, где она снимала комнату – на Пристани, в дешевых меблирашках, где ютились беженские семьи и эмигранты-одиночки из тех, кто пристроился на какую-либо работу и мог выкраивать скудные доллары на оплату жилья.

В настойчивости его розысков Ольги нет риска: их отношения известны всем, он умышленно афишировал их.

Хозяйка меблирашек, пожилая китаянка с плоским сморщенным лицом, неулыбчиво пробормотала:

– Луски дама уходи. Луски дама уехай. Все веси нету. Все веси уноси…

Он прошел в ее комнату. Здесь он бывать не любил: убогое жилище с подслеповатым окном. Дом почти не отапливался, и теперь в комнате было промозгло, в углах под потолком проступали пятна плесени… В таких условиях живет его жена… Он испытал прилив боли и нежности. Тут и чахотку заработаешь.

Живет?.. Где же она? Почему покинула этот дом? Или тяжело заболела? В больнице?.. Но почему тогда – ни одной ее вещи в комнате, только мусор на полу да голый матрац на железной кровати? Может быть, Центр срочно отозвал? Должна была предупредить. Могла ведь и позвонить в контору. Бросить открытку в почтовый ящик, наконец! Оставить его без связи! Он не знает радиста, а она говорила, что и радист не знает, от кого она получает шифровки… И он не знает шифра. Ерунда какая-то!

– Луски дама уходи. Веси уноси… – покорно повторяла китаянка.

Антону показалось, что она что-то недоговаривает. Он достал из бумажника деньги:

– Она уехала одна? Куда уехала? Когда?

– Луски дама комнату не плати. – Хозяйка выщипнула из его руки доллары и спрятала их под свое тряпье. – Луски дама уехай! – Она оттопырила пальцы, показывая, как давно это было.

– Она заболела? – Путко испытывал мучительную, накатывающуюся валом тревогу. – Она уехала одна? Кто-нибудь за ней приходил?

Китаянка съежилась, голова ее, как у улитки в раковину, вжалась в ворот курмы:

– Моя дома не бывай… Моя ходи… Моя не видай, не знай…

«Тяжело заболела? Тиф?.. Холера?..» Только этим он мог объяснить, что в комнате не осталось ни одной ее вещи.

Он поехал по больницам Харбина. Сколько женщин-беженок, оказывается, в этих скорбных приютах! Но Ольги нигде не было. Тревога росла. Тревога, смешанная с постоянной тоской. Павел Иванович говорил: плохо, когда разведчик перестает испытывать чувство тревоги. Точно так же, когда утрачивает ощущение новизны, остроту восприятия окружающего. Но у Антона все шло гладко. Может быть, чересчур гладко?.. В чем его просчет?.. И прежде всего, важнее всего – где Ольга, что с нею?

Он не находил себе места. Хотя, понаблюдай кто-нибудь за ним со стороны, выглядел просто озабоченным делами предпринимателем.

Костырев-Карачинский заявился поутру в контору «Лотоса» с опозданием. И одетым не как клерк: мундир, наплечные ремни, фуражка с кокардой.

– Изволите почивать? – не сдержал раздражения Путко. – Или явились за расчетом?

– Скоро рассчитаемся, босс, – нагловато ответил Катя. – А сейчас есть у вас пару часиков? Хочу показать кое-что. Весьма любопытненькое.

Костырев-Карачинский загадочно улыбался. В его улыбке Антону почудилось шакалье. Оскал? Зловещий и в то же время трусливый. Щерится, а сам поджимает хвост. Представление о шакале не вязалось с обликом заматерелого широкоплечего мужчины, но выражение его лица было как раз таким… Куда собирается тащить его Катя? И это облачение… Наверняка есть какая-то связь с Мульчой, с тем разговором об «орлах» и «особой работенке».

– Сам знаешь, сколько у нас дел! – Он показал на ворох накладных. – Грузы задерживаются – дорога работает сикось-накось, а клиенты требуют. И ты пропадаешь неизвестно где…

– Клиенты обождут. А съездить надо, – с неожиданной твердостью повторил офицер. – У вас машина на ходу?

– Забарахлила. Можно взять такси.

– За ваш счет, конечно, – согласился Катя.

– Куда?

– Час туда, час обратно, не дольше.

Путко вызвал по телефону такси. Шофером колымаги оказался пожилой плешивый китаец.

– В Сумбей, ходя. Да шибче! – приказал ему Костырев-Карачинский, разваливаясь на сиденье.

Поселок находился в двенадцати километрах от Харбина, Путко в нем не доводилось бывать. Зачем Катя везет его туда? На конспиративное сборище – как в Париже, когда готовились учредить «камору расправы»?.. Здесь подобные сборища можно проводить без конспирации… Коль согласился, чего спрашивать? Приедет – узнает.

Они миновали улицы Пристани, пересекли железную дорогу, пробрались сквозь запруженный людом пестроликий грязный Фудзядан – и видавший виды «форд» затарахтел по проселочной дороге, разбрызгивая глубокие лужи, раздавливая на них первый тонкий ледок.

Через полчаса посреди холмистой степи, в узкой долине меж склонов уже сжатых посевов гаоляна, открылось нагромождение глинобитных фанз. Лишь в центре поселка, на небольшой земляной площади – три-четыре более-менее опрятных строения с щитами-вывесками. Жалкое селение. Но не видно ни китайских солдат, ни белогвардейцев.

– Жди, ходя, здесь, – приказал Костырев-Карачинский шоферу. – А мы пройдем пешком, тут недалеко. Разомнем косточки!

Он потянулся.

Они миновали поселок, поднялись на гребень холма. Дорога спускалась вниз. И чем ниже, тем почва становилась более зыбкой, будто они ступали по недавно осушенному болоту. По одну руку по склону холма – выгоревшая жесткая трава. По другую – кучи мусора, отбросов. Городская свалка?.. Антон увидел безбоязненно шнырявших меж отбросами крыс. Они были какие-то особенные – белесые, розовобрюхие, раскормленные, с длинными голыми хвостами. Путко схватил ком земли, швырнул. Крыса не испугалась. Присела на лапах, пискнула, ощерилась. «Как улыбка Кати…»

– Куда ты меня тащишь?

– Скоро узнаете, босс.

Путко ощутил холодок в груди. Пронизывающий ветер?.. Он запахнул ворот плаща. Локтем ощутил плоскую твердость браунинга в нагрудном внутреннем кармане. Неужто он испугался? Что ему опасаться этого щенка? Почудилось что-то в голосе Кати?..

– Читали о рыбах-пираньях? – поинтересовался Костырев-Карачинский. – Они где-то в американских реках водятся. Я читал: хоть человек упадет с лодки, хоть корова – через несколько минут останется один скелет. Крысы здесь – как те пираньи. Бродяг и прочие отходы здесь не хоронят! – Он снова улыбнулся. И снова Антону показалось, будто он передразнивает выражением лица гнусных грызунов.

Они миновали лощину-свалку, поднялись на холм – и тут Путко увидел долину, а посреди нее, за высокой оградой из много рядной колючей, проволоки, – длинные и низкие строения. И сразу как ударило: «Сумбей! Да это ж – концентрационный лагерь!»

Антон слышал об этом, еще чжанцзолиновском, «саде смерти». Теперь здесь содержались советские граждане – рабочие и служащие КВЖД, их семьи. Вот он какой, Сумбей…

– Бывшие чумные бараки, – небрежно бросил Катя. – Как раз для этой сволоты.

Они подошли к воротам. Охранники-китайцы узнали Костырева-Карачинского, с низкими поклонами отворили ворота. Прошли за вторую линию колючей проволоки, вступили на вытоптанную площадку.

Перед длинными черными безоконными сараями-бараками, внутри их, в проемах ворот-дверей – десятки, сотни мужчин и женщин. И дети!.. Изможденные лица. Надсадный кашель. Воспаленные, ненавидящими взглядами сопровождающие белогвардейского офицера и его спутника глаза… Дети! Как много детей! Вон женщина кормит грудью… А вон – беременная женщина.

Только бы хватило выдержки. Антон стиснул кулаки, ногти впились в ладони.

– Подальше от них! Дизентерия. Тиф. Каждые сутки выбрасываем на свалку возами.

Антон вспомнил: «прочие отходы».

– Зачем ты сюда меня привез?

– Сейчас узнаете.

На дальнем краю лагеря темнели сооружения. Антон не мог понять, что они представляли собой. И лишь когда приблизились, разглядел: клетки. Клетки из толстого бамбука высотой в половину человеческого роста.

– Японские коллеги помогли китайцам и нам, – сказал Катя, придерживая шаг. – Недавно схватили одного. Местный. Радист. Работал на Москву.

Он повернулся и посмотрел на Путко.

«Вот оно что!..» Антон едва не сорвал шаг.

Увидел: внутри клеток, на гнилой вонючей соломе – скрюченные человеческие фигуры с какими-то круглыми дисками на шее. Колодки. Ярмо. Голова поверх них будто отделена от туловища. Сплошь облеплена синими мухами. Ноги тоже в тисках деревянных колодок.

Костырев-Карачинский неторопливо шел от клетки к клетке.

– Поначалу китаеза молчал. Да у нас не помолчишь! Заговорил!.. Выпотрошили. Но он действительно не знает ни резидента, ни шифра… – Они подходили к крайней клетке. – Зато выдал сообщницу. Связника. Да она, стерва, молчит! Молчит, что мы с ней не делали! Вот она.

Антон увидел. Не узнал. Не поверил. Над колодой – распатланные седые пряди. Одутловатое лицо с запекшимся ртом. Налитые безумной смертной болью глаза.

«Оля!» – в отчаянии, немо закричало все в нем.

– Молчит! Кто резидент?.. Ничего, сегодня вернется Богословский – продолжим. У него и камни заговорят!

Слова белогвардейского офицера ударами кувалды били по голове… Антон почувствовал, что разум оставляет его.

– А вы, подполковник, ничего не знали?

– Оля!.. – прошептал он.

Голова ее шевельнулась. Нестерпимо плеснуло из ее глаз. И тут взгляд потух. Голова опрокинулась на колоду.

– Чего это она?.. Эй, ты! Смотреть! Да она окочурилась! Как же мы узнаем, кто резидент?..