Текст книги "Обелиск на меридиане"

Автор книги: Владимир Понизовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 28 страниц)

– И-и, салажонок! Ша и ре!

Матрос высвободил из его руки нож:

– Гляди, перышками играть надумали!

Увесисто смазал Бережного по физиономии и тоже, тряхнув, поставил на ноги, не отпуская заломленной за спину руки.

– Какого взвода?

– Третьего, – сказал Алексей, облизывая разбитую губу.

– Шагом арш!

Так, с завернутыми за спину руками, матросы и втолкнули их в комнатку старшины, расположенную рядом с казармой взвода. Уже при свете лампы Алексей разглядел на бушлатах военморов красные повязки.

– Драку учинили твои питомцы, Петр Ильич. С ножичками. Вправь им мозги.

– Разберусь. Бывайте здоровы, – выпроводил дежурных боцман. Провел пальцем по лезвию, рассмотрел наборную разноцветную рукоять финки. – Где другой нож?

– У меня нету и не было, – отозвался Арефьев.

Корж бросил им полотенце:

– Оботритесь. Сел за стол:

– Ну, чего не поделили?

Оба молчали. Бережной зыркнул на Алексея. Петр Ильич перехватил его взгляд:

– Выкладывайте как на духу! Я для вас тут заместо отца родного и самого господа бога. Ну?

Он пристукнул по столешнице кулаком-кувалдой.

– А чо таить? Он – жулик и фармазон! – Арефьев облизнул распухшую губу и начал выкладывать: и про перчатки из сундучка Арбузова, и про карты, и про свое сало.

– Брехня, – отвернул голову Борис. – Где они, перчаточки? – Рванул себя за грудки. – Нате, ищите!

– Э, сынок, чего шебуршишься? – добродушно, со снисхождением пророкотал боцман. – Вместо мозгов у тебя полынь… Не таким – кронштадтским анархистам в двадцать первом мозги вправляли… Как отец родной, открою я тебе главный секрет флотской службы – запомни его на всю жизнь с этого дня, служить-то тебе и служить от дудки до дудки, никуда не отвертишься. А секрет такой: служить хорошо – легче, чем служить коряво. Будешь разгильдяйничать, заставим переделать, будешь выпрыгивать из дисциплины – душу вытрясем, на губу, на хлеб и воду посадим, и ни тебе увольнений, ни тебе берега, ни тебе поощрений. Чего зубы скалишь? Куда ты от службы денешься? В тайгу убежишь?… А хорошо будешь служить: почет тебе и уважение, увольнения на берег, отпуск домой, повышение содержания… Да еще и главное – получишь специальность для гражданской своей последующей жизни.

Петр Ильич поглядел на Алексея:

– Вот Арефьев, вижу, старается. Учитывает опасный исторический момент, происки закордонных врагов и хочет стать отличным краснофлотцем.

Неожиданная похвала ошеломила Алексея.

– О чепе никто во взводе знать не будет, на себя беру, – сказал Корж. – Перчатки зараз принесешь. И карты. На будущее в карты – хоть в «очко», «петуха», хоть в подкидного – упаси боже, верный карцер, тут тебе не старый царский флот. – Он прихлопнул пятерней: – Следующий параграф: тронешь Арефьева не то что финкой – пальцем, пеняй на себя. – Подул в усы, вспушил их – и сказал другим тоном: – Буза все это, сынки. От жизни, чужеродной нашему пролетарскому революционному сознанию. Ничего, переварите себя в нашем общем флотском соку – толк из вас получится. – И скомандовал: – А теперь: кру-гом! В казарму шагом арш!

Глава тринадцатая

Странное дело: в гражданскую войну не было, казалось, ненавистнее имени, чем Деникин. Попадись он под красноармейскую шашку или пулю!.. А сейчас, сидя в потертом кресле перед столом, заваленным книгами и ворохами листков, наблюдая за стариком в шлафроке, с серой неряшливой бороденкой, Путко не испытывал к хозяину кабинета никакого иного чувства, кроме любопытства.

И этот-то старик – грозный генерал, главнокомандующий вооруженными силами Юга белой России; это он в памятном июне девятнадцатого, в Царицыне, дал директиву: «Имея конечной целью захват сердца России – Москвы, приказываю…»; это его повелениями и от его имени вершилось столько кровавых дел!.. После позорного своего поражения в походе на Москву, а затем и на Юге он отбыл из Крыма на английском крейсере в Европу. А после войны, сняв мундир с эполетами и ордена, отошел от эмигрантского генералитета, уединился в своей маленькой парижской квартире, появлялся на людях лишь в дни панихид по почившим ветеранам. Он не примкнул ни к николаевцам, ни к кирилловцам, отказался дать свое имя какой-либо, иной группе, отверг приглашение принять участие и в монархическом зарубежном съезде.

Он писал. Издал мемуары «Очерки русской смуты», страницы которых не могли скрыть его впрямую невысказанного желания не только оправдаться перед историей, но и возвеличить свою роль в ней и ко мере сил задним числом унизить противников – не красных, а из своего стана, таких, как барон Петр Врангель, которому после многочисленных своих неудач он вынужден был под нажимом союзников передать командование белой армией. Мемуары мало что добавили в исторические запасники, однако в эмигрантской среде вызвали запальчивую полемику. Однако в офицерских кругах, особенно вне Парижа, его имя осталось почитаемым. Это и привело Антона, следовавшего указаниям Берзина, в кабинет отставного главнокомандующего.

Профессору Милюкову не составило труда посодействовать их встрече: старика почему-то тронуло и разом расположило то, что гость – его тезка.

– Антон!.. – посмаковал Деникин имя гостя, пожимая сухой маленькой рукой руку Путко и приглашая следовать по заставленному сундуками коридору в кабинет. – Доброе русское имя, исходящее от христианского святого Антония Фивского, жившего не чрева своего ради, не так ли, сударь?

И в усложненной фразе, в тягучем, с хрипотцой, голосе не улавливалось ничего от манер кадрового военного.

Но разговор в кабинете Деникин начал с того, что, прицелив поверх очков дальнозоркий взгляд, настойчиво полюбопытствовал: кто его гость да откуда и какими судьбами оказался в Париже.

– Крым – Константинополь – Бизерта, – пунктирно, в соответствии с легендой, прочертил свой путь подполковник. – С Черноморской эскадрой, на борту «Грозного».

– Того самого? – оживился Антон Иванович.

Услышанное порадовало его чрезвычайно. Причиной тому было следующее: в ноябре двадцатого года, когда остатки белой армии эвакуировались из Крыма, барон Врангель увел с собой в Константинополь, под конвоем кораблей Антанты, всю российскую Черноморскую эскадру, более ста тридцати вымпелов. По прибытии флота в Турцию экипажи были заменены, рядовых и многих офицеров, списали на берег, опасаясь, что на корабли проникла «большевистская зараза». Уже новые команды перевели эскадру в тунисский порт Бизерту и отдали под контроль французских военных властей. И эти экипажи были списаны, заключены в специальные лагеря, мало отличавшиеся от лагерей для военнопленных. Французское же правительство начало распродавать корабли, якобы для покрытия расходов на содержание остальной эскадры. Русские офицеры возмутились и в знак протеста на виду у Бизерты затопили канонерскую лодку «Грозный». Деникину история эта пришлась по вкусу тем, что напомнила о нерачительности барона Врангеля, поступившегося русским военным имуществом, и еще об одном примере двурушничества союзницы по Антанте.

Генерал полюбопытствовал также, где воевал Путко в мировую и гражданскую войны. Мировую Антон провел на батарее на Юго-Западном фронте, у Брусилова, и на Северном, у генерала Рузского. Что же касается гражданской, он назвал Дон, Кубань, Екатеринодар и Каховку, умолчав лишь, что действовал на этих направлениях как раз против деникинских войск. И с полным чистосердечием признался, что ныне не принадлежит ни к одному из великокняжеских кланов.

– Почему?

– Кирилловцы и николаевцы действуют не в истинно русских национальных интересах, а по указке держав, – ответил Путко. Такое решительное высказывание тоже пришлось по душе генералу. – А теперь я решил оставить Париж и искать применения своим устремлениям в Китае, – добавил гость.

– На Дальнем Востоке? – оживился Деникин. – Полагаете, что там дела обстоят иначе? Смею вас уверить: без участия народа любая борьба обречена. Неопровержимое свидетельство моей правоты – наше недавнее прошлое. – Он снова зорко глянул поверх очков: – В годы великой смуты моя армия боролась против народа, и в этом основная причина нашей с вами неудачи, теперь я понимаю. И опасаюсь, что события, назревающие на Дальнем Востоке, могут снова ввергнуть русское зарубежное воинство в бесславную и гиблую авантюру.

Теперь уже Антон, немало удивленный словами бывшего белогвардейского главкома, в свою очередь полюбопытствовал:

– Почему вы так думаете?

– Мое твердое убеждение: русское воинство не может принимать участия в рядах тех, кто поднимается для расчленения России. Оно должно также беречь свою кровь, не ввязываясь в чужие распри.

– Нельзя же понимать, что вы теперь – сторонник прекращения борьбы с большевиками и возвращения в Каноссу?

– Естественно. Я первый призвал бы русское воинство во всякую коалицию, имеющую целью освобождение России от большевиков.

– Не понимаю, – пожал плечами Путко. – Разве возможна для войны против нынешней, красной России какая-либо коалиция, которая не ставила бы своей целью ее расчленение? Ради чего пойдут те же англичане или японцы на войну, как не с целью оторвать для себя кусок, да побольше?

– В том-то и дело, что иначе не пойдут… – согласился Деникин. – Если бы под давлением мировых событий или в предчувствии новых страшных столкновений изменилось отношение держав к Советам… Если бы нашлась держава, имеющая желание и возможность взять на себя тяготу разрешения русского вопроса в соответствии с интересами России, тогда и только тогда наше участие в таком выступлении было бы не авантюрой, не пособничеством в расхищении отечества, а святым делом.

– Если бы!.. – не скрыл раздражения Антон.

Зловредный старик!.. Сидит в своем шлафроке в парижском доме, пережевывает вместе со своими поражениями и историю, а заодно выискивает варианты, при которых «святому воинству» все же можно было бы выступить против родной страны на стороне ее заклятых врагов!.. Ишь, какая девица! Хочет и невинность соблюсти, и капитал приобрести. Интересно знать, мучают ли старика ночами, наяву или хоть во сне видения России, опустошенной его христолюбцами?.. Еще в Москве, готовясь к встрече, Путко просмотрел сочинения Деникина. На одной странице он нашел любопытное признание бывшего главнокомандующего: белая армия собирала-де кроме идейных врагов большевизма и профессионалов войны, искавших применения своему ремеслу, также и явных бандитов, которые шли, чтобы разбойничать и грабить. Запомнилось: «У многих слагалась особая психология, создававшая двойную мораль – одну в отношении своих, другую – к чужим». Очень удобно: среди «своих» не укради, не убий, а с «чужими» все дозволено; грабить, вешать, насиловать. Тысячелетняя психология «избранных». И сам генерал, как видно, придерживается принципа двух моралей.

Какое Антону дело до этого? Пытаясь использовать Деникина для успешного выполнения задания, он не испытывает ни малейших угрызений совести: пусть хоть так послужит недобитый генерал благому делу. Выслушивая словоизлияния мемуариста, храня молчание вместо того, чтобы возражать, он как бы соглашается с его взглядами. Но он пришел сюда не для того, чтобы агитировать генерала за Советскую власть…

Однако разговор, неожиданно повернувший в новое русло, показал, что он поторопился с выводами.

– Вы, Антон Владимирович, конечно, наслышаны о новомодных теориях «клочков земли» и «буферов»? Батько Левицкий, преемник Петлюры, готов отдать Украину под протекторат Польши; атаман Богаевский – образовать «Казакию»; кавказцы – отъединить от России «клочок» по Кубань; сибирские сепаратисты – превратить в «буфер» все владения за Уралом… А там уже и дальневосточный «клочок»… Кому? Японцам? Китайцам?.. Даже если бы возможны были осуществления сих мечтаний и даже если бы привели они к ослаблению власти большевиков, что сталось бы с Россиею, отрезанной от морей и житниц, окруженной враждебными образованиями, отброшенной вспять на много столетий?.. Теория «клочков земли» пагубна! И я решительно считаю и твердо на том стою, что в случае вторжения иностранной державы в пределы России с целью захвата русской территории, участие наше на стороне ея недопустимо. Вы разделяете мое мнение?

– Безусловно.

– К сожалению, и в этом трагизм нашего положения, для нас невозможна и защита отечества прямым участием в действиях той армии, которая ныне именуется Красной…

Путко с удивлением воззрился на Деникина. Чего-чего, а такого признания от бывшего белогвардейского главковерха он не ожидал. Не хватало еще представить Антона Ивановича в буденовке!.. Нет, не так он однозначен, многое перевернули в его голове минувшие годы.

Между тем Деникин поворошил бумаги на столе и продолжал:

– Ведомы ли вам, подполковник, устремления апостолов китайского национал-социализма? Известны ли вам их планы постройки железнодорожных линий, призванных прорезать нынешние дикие просторы пустыни и направленных к Великому Сибирскому пути – на Хайлар, Читу, Кяхту, Минусинск, Бийск и в русский Туркестан? С целью двинуть по ним сотни миллионов переселенцев? Пока все это – призраки, устрашающие драконы на желтых знаменах. Но они – показатели умонастроений новой китайской элиты. И уже не призраки – те людские волны, которые текут и текут с дальнего юга на север Маньчжурии, грозя затопить беззащитный Амурский край и отрезать Россию от океана. – Он упер руки в скрипучие подлокотники кресла: – По-человечески мне вполне понятны ваши чувства, как и чувства иных соотечественников, заброшенных судьбою в эмиграцию. Теперь, когда открываются перспективы активного действия… Но заклинаю вас: интересы китайцев, как и японцев и иных – чужды российским! Поэтому надо беречь русскую кровь. Припадание к стопам новых азиатских правителей, чему примерами действия генералов Нечаева, Макаренко, Меркулова да и моего соратника Дитерихса и иных при всех доказательствах, находящих сочувствие или неосуждение в известных парижских кругах эмиграции, говорит о чем угодно, но только не о русском достоинстве и интересах России. За рубежами русской земли стучат уже заступами могильщики и скалят зубы шакалы, в ожидании ея кончины… Хочу верить, что не дождутся. Вы, милостивый государь, готовы разделить мои взгляды и мое беспокойство?

– Вполне, Антон Иванович.

Деникин удовлетворенно кивнул. Поправил на носу съехавшее пенсне.

– Значит, в Китай направляете стопы? В свое время, в начале века, я служил в тех краях, в Заамурском округе, в Маньчжурии. Суровая была служба. Края суровые. Не страшат?

– Вы же там служили.

– Я-то? Да вы – барон, как сообщил мне дражайший профессор.

Путко уловил в тоне генерала насмешку. Подумал: из-за Врангеля недолюбливает всех баронов.

– Какой я барон? По отчиму разве… Да ведь и вы – не черной кости.

– А вот и ошибаетесь! – мелко хохотнул генерал. – Отец мой до тридцати годков крепостным крестьянином был, затем сдал его помещик в рекруты…

– Не может быть! – искренне удивился Путко. Ему представлялось, что Деникин – из старинного дворянского рода, и само происхождение предопределило его продвижение по служебной лестнице к вершинам российской военной иерархии: в царской армии он дослужился до генерал-лейтенанта, командующего фронтом в мировую войну. Как же так – выходец из народа, а не пошел с народом после революции, подобно генералам Брусилову, Мартынову, Бонч-Бруевичу, Ольдерогге, – наоборот, стал одним из злейших ее врагов?.. Как просто предопределить судьбу человека по его анкете и как непросто выстраивает человеческие судьбы жизнь…

– Как же вы поднялись до генерала, Антон Иванович? – позволил он себе полюбопытствовать.

– Отец после двух десятков лет солдатской службы – а в николаевские времена служба была тяжела! – добился чина прапорщика, в отставку же вышел майором. Да вскоре умер, остались мы на двадцать пять рубликов его пенсии. Нищета. Работа на хлеб, безотрадность. Потом – вольноопределяющимся на солдатский котел. Офицерство. Академия. Рота. Батальон. Полк. Боевая работа… С русской армией неразрывно связана вся моя жизнь… Но я не барон, нет. – Деникин снова поправил пенсне: – Глубокоуважаемый Павел Николаевич, ходатайствуя за вас, просил о письме… о письмах моим сослуживцам и единоверцам, так сказать. Я готов выполнить просьбу профессора и оказать услугу вам, тезка, коль сие надобно. – Он, как и в начале беседы, пристально посмотрел на посетителя: – Однако при одном непременном условии, подтвержденном словом офицера: вы сами не примете участия в действиях, противных интересам России, и полной мерой своих сил попытаетесь воспрепятствовать оным действиям наших с вами соотечественников.

– Даю такое слово, – совершенно искренне и даже с некоторой торжественностью в голосе проговорил Антон Путко.

Глава четырнадцатая

Ольга казнила себя, вспоминая тот разговор с Антоном на берегу моря. Перебирала каждое слово, будто нанизывая камешки на бесконечную нить, разглядывая их и так, и эдак, определяя – фальшивое или настоящее. Слова царапали острыми краями. Не кожу – душу. «Больше не могу!..» Зачем она так сказала? Что мог он подумать?.. Он раздраженно ответил тогда: «Посажу тебя в карман? Спрячу в чемодан?.. Как ты это представляешь себе?» Она заупрямилась: «Тебе решать. Тебе и твоему начальству!» Он как-то странно посмотрел на нее: «Хорошо».

Что значило это его «хорошо»? Мол, можешь поступать, как заблагорассудится?..

После того разговора она сразу почувствовала, что он в чем-то изменил свое отношение к ней. Отчуждение?.. Несколько раз ловила на себе его взгляд. Он быстро отводил глаза.

Совсем скоро он уезжал. Даже в прощании, последней их ночи и нервном утре, хотя было прежнее всепоглощающее понимание и близость, моментами она улавливала это отчуждение.

Уехал. И теперь все валилось из рук. Может быть, она сама подтолкнула его к какому-то назревавшему решению?.. Может быть, у него кто-то есть там, куда он спешил?.. Слепая, больная мысль… Но как избавиться от нее?.. И даже не в ней дело. Что́ она, Ольга, без Антона? Она – это он, его заботы, его горести. Пусть он далеко, неведомо где, и так редко оказываются они вместе, он – ее судьба… Как может человек отторгнуть себя от своей судьбы?..

Надежда Константиновна уловила ее напряжение. После разговора по какому-то наркомпросовскому делу задержала в кабинете. Подсела. Обняла:

– Что стряслось, Оля? Была как ясно солнышко, а нынче – хмурая осень.

Как объяснить?.. Надежда Константиновна даже и не знает; что муж снова уехал. Куда? На сколько месяцев или на годы?..

Ольга попыталась справиться с перехватившей горло спазмой.

– Не запускай болезнь, – матерински мягко провела ладонью по ее волосам Крупская. – Мой тебе совет: не накапливай обид и недомолвок, разбирайтесь сразу.

В чем «разбирайтесь»? С кем?.. Она и пытается разобраться… «Хорошо». Но по существу Ольга ведь права: она не может больше так жить. Не может бесконечно ждать и ждать…

И тут позвонили.

– Товарищ Кузьмина-Путко?.. Вы не могли бы завтра, в шестнадцать тридцать, приехать к товарищу Берзину?

Она не сразу сообразила, кто такой Берзин. Вспомнила.

– Конечно!

– Адрес… – женский голос педантично продиктовал, повторил время.

Она записала на перекидном календаре. А в голове понеслись лихорадочные мысли: «Берзин… Павел Иванович… Старик… Что-то с Антоном!..» Как дожить до завтрашних шестнадцати тридцати?..

Раньше условленного времени она уже была на месте.

Вот он, этот дом… Со слов Антона она рисовала в воображении сурово-величественный темно-коричневый дворец. Оказывается, совсем обыкновенное, даже невзрачное здание из простого, потемневшего от времени и копоти кирпича. Обыкновенные окна. Разные занавески. Даже кое-где на подоконниках герань… Если бы не часовой в длиннополой шинели и буденовке, вышагивающий вдоль фасада с винтовкой на плече, ничем не отличить от обычного жилого дома…

Ольга помедлила – и отворила входную дверь.

В прихожей перед лестницей сидел за желтым канцелярским столом с инвентарной биркой молодой мужчина. Он был не в военном. Вопросительно поглядел на посетительницу.

– Меня вызывал товарищ Берзин. Я Кузьмина-Путко.

Дежурный заглянул в лежавшую перед ним объемистую тетрадь в коленкоровом переплете:

– Пожалуйста, паспорт.

Перелистал. Внимательно оглядел. Выписал пропуск:

– При уходе отметьте. Второй этаж. Налево вторая дверь.

Она начала подниматься по стершимся ступенькам. Почувствовала, как колотится сердце и тяжелеют ноги. «Что с Антоном? Только месяц, как уехал…»

Нашла нужную дверь.

Приемная. Молодая черноволосая женщина склонилась над бумагами. Подняла голову. Миловидная. А глаза жгучие.

– Вам кого?

– Здравствуйте… – Ольга протянула бумажку. – Меня пригласил товарищ Берзин.

Женщина посмотрела на пропуск. Перевела взгляд на настенные часы:

– Присаживайтесь. Подождите. Еще шесть минут.

Дверь кабинета распахнулась. Вышли, что-то оживленно договаривая на ходу, двое мужчин. Один молодой, высокий, с волнистыми светлыми волосами, с усиками, в полувоенном френче с накладными карманами, другой – коренастый бородач, богатырь. Потертая кожанка обтягивала его налитые плечи.

– Наташа, – пробасил богатырь, – будь добра, пришли мне материалы по третьему восточному.

Мужчины, хоть и совсем непохожие на Антона, напоминали мужа… Сердце все еще теснило. Но почему-то она почувствовала облегчение.

Наташа прошла в кабинет, плотно прикрыла за собой дверь. Ольга успела разглядеть, что за первой дверью, обитой черной клеенкой, есть и вторая. Образовался тамбур, через который из кабинета не проникало в приемную ни звука.

– Пожалуйста! Павел Иванович ждет вас!

Женщина внимательно и, как показалось Ольге, с завистью посмотрела на нее.

Хозяин кабинета вышел из-за стола. Улыбнулся, протянул широкую крепкую ладонь:

– Здравствуйте. Рад познакомиться. Прошу.

Пододвинул кресло. Сел не за свой стол, а за журнальный, напротив гостьи.

– Что с Антоном? – Она заглотнула воздух. – С моим мужем?

– Он вам ничего не говорил? – сам спросил Берзин.

– А что? – Она стиснула руки.

– Молодец. Нет, с ним все в порядке. Сегодня утром получил от него весточку. Он уже по пути в Шанхай. Просил передать вам привет.

«Вот он куда!.. Мне – ни слова… Слава богу, здоров. Это главное. Но почему его начальник так откровенен со мной?..»

Она с любопытством незаметно оглядела кабинет. Очень чисто. Застекленные шкафы, заполненные книгами. Стекла тоже зеркально прозрачны, не захватаны… Ухаживают здесь за Стариком… Карты на стенах. Портрет Фрунзе. Большой старинный сейф. В проеме меж окон – радиола, стопа пластинок с обтрепанными обложками. Интересно, какая музыка ему нравится, наверное, серьезная – не чарльстоны же и фокстроты… На письменном столе – большой чернильный прибор из серого мрамора, много карандашей и ручек. За пресс-папье спрятан флакон с таблетками…

Сам Берзин в гимнастерке. В петлицах – ромбы. Широкоплечий. Сильный. Совсем седой. Действительно – Старик…

Хозяин кабинета как бы дал гостье обжиться, сам с интересом смотрел на нее. Прервал молчание:

– Перед отъездом в командировку Антон Владимирович настойчиво просил, чтобы руководство управления направило и вас на работу в Китай. К нему на помощь.

– Какое счастье! – не сдержалась она.

От этой неожиданной радости даже кровь ударила ей в голову: «Дуреха!.. Вот что значило его: «Хорошо»!.. Какая дуреха!..»

– Не торопитесь. Вы знаете, какая сейчас обстановка в Китае?

– Не имеет значения.

– Имеет. Очень большое. Мы оцениваем обстановку как серьезную. Очень серьезную, – повторил он. – Опасную для нашей страны. Еще многократней опасна она для наших людей, которые должны там работать.

«Ну и что? – захотелось ответить ей. – Пусть там ад кромешный и жарят на сковородках! Зато вместе!..» Она счастливо улыбнулась.

Берзин нахмурился:

– Какие языки вы знаете?

– Свободно: немецкий, французский. Хуже – английский. Но объясниться и понять могу. Знаю украинский.

Павел Иванович перебросился с нею несколькими фразами на немецком и французском – как бы между прочим, но она поняла: удостоверяется в ее познаниях. Понимающе улыбнулась.

– Что ж… Чувствуете и угадываете ход мыслей собеседника. Это тоже хорошо. Быстро реагируете на обстановку. Тоже неплохо…

– А что плохо?

– Если вы решите посвятить себя нашей работе, вы должны в полной мере представлять себе все трудности и опасности, какие могут вас ожидать. Говорю не потому, что хочу вас запугать. А для того, чтобы приняли обдуманное решение. Тысячи профессий опасны ровно настолько, насколько опасно человеку переходить улицу. Наш род деятельности сопряжен с постоянной опасностью. И когда она реализуется, тут уж не ногу подвернешь, а можно голову потерять.

– Пугаете?

Впервые за все время разговора Берзин посмотрел на нее сердито. Но голос его не изменился:

– Не так давно в Москву вернулась Фаня Семеновна Бородина, жена главного политического советника Кантонского правительства. Читали, конечно, о захвате белокитайцами и белогвардейцами еще в прошлом феврале нашего парохода «Память Ленина»? Она была на этом пароходе. Едва удалось вырвать ее из китайских застенков. А остальные сорок восемь советских граждан – в тюрьме, в цепях.

– К чему вы это?

– Бородин был официальным представителем Советского Союза, приглашенным в Китай самим президентом Сунь Ятсеном, Фаня Семеновна также работала в официальном аппарате. И все равно они осмелились поступить с нею так. Вы, коль решите поехать туда, будете подвергаться, повторяю, постоянной опасности. Малейшая неосторожность или оплошность…

– Я достаточно опытный конспиратор. Старая подпольщица.

– «Старая» – к вам не подходит.

– Комплимент?

– Я не говорю комплиментов. И знаю, сколько вам лет, когда ваш день рождения. Но женщине столько лет, на сколько она выглядит, как справедливо говорят французы. От десятка вы можете свободно отказаться.

Она на мгновение задумалась.

– Нет… Не откажусь ни от одного своего года. Особенно теперь.

Он испытующе посмотрел на нее.

«Какие мягкие у него глаза… Обычно мягкие – черные. А у него иссиня синие… Совсем седой… Старик…» Впервые она разглядывала его, сравнивая все то, что слышала о Берлине от Антона, со своим собственным впечатлением. Совпадение было почти полным. Говорит медленно. Не потому, что подбирает слова или такая манера речи. Думает. Прежде обдумает, сформулирует свою мысль… Не категоричен в суждениях, а как бы приглашает рассуждать вместе с ним. Но проницательным женским чутьем она угадывала и другое: он не мягок, нет. Тверд. Возможно, непреклонен в решениях. Но эта жесткость сокрыта глубоко, не проявляется в его отношении к людям. Высшая степень духовной силы человека. Этим качеством обладает и Антон. Может быть, непроизвольно перенял от Берзина. Зарядился, как аккумулятор.

– За годы подполья я привыкла к опасностям. Побывала и в российских тюрьмах, и в европейских. Каторги отведала. Даже камеры смертников – однажды чуть не повесили, на Лисьем Носу, под Питером. Два десятка лет назад… Так что – не молода, нет. И предупреждать меня вряд ли нужно.

– Что ж… Кстати, вам надо будет непременно встретиться с Бородиным и его женой. Они смогут посоветовать много полезного.

«Берет!» – с волнением отметила она про себя.

– Могу предположить, что предстоящее испытание все же трудней, чем довелось вам пережить в отечестве и мюнхенской тюрьме. Сейчас Китай – жестокая страна. К тому же работать Антону Владимировичу и вам предстоит в том регионе, где действуют и японская, и белогвардейская контрразведки. Обстановка, подчеркиваю, серьезная.

– Я поняла.

– Мы не можем послать вас просто женой к мужу. Антон Владимирович – с той же легендой, что и в Париже: он одинокий офицер-эмигрант. Вы сможете поехать только как наша сотрудница. Для выполнения определенного задания.

– Я на все согласна.

– Хорошо. После подготовки отправим вас далеким, кружным путем. Под чужой фамилией. К этому тоже нужно будет привыкнуть. Мы обдумывали различные варианты легенды. Лучше всего, если вы станете вдовой-белоэмигранткой, потерявшей в России все и после бегства из нее скитавшейся по разным странам.

– Во многих европейских странах я бывала, жила.

– Это мы и учитывали. Это важно. На пропитание зарабатывали как сестра милосердия. Это вам поможет найти работу по приезде.

– Но я… – растерялась Ольга.

– Знаем. Ничего, подучитесь у нас. Постараетесь, не так ли? Однако самым трудным для вас будет не научиться новому, а забыть. Забыть друзей. Забыть о своей работе. Забыть нынешний московский, советский язык, нашу фразеологию и терминологию. Вы будете жить и работать в гуще русских беженцев. Одно нечаянное слово из современного нашего лексикона – и вы провалитесь. Придется вам научиться сначала хорошенько обдумывать каждое свое слово, а потом уже произносить его.

«Вот откуда у него самого такая манера речи».

Берзин замолчал. Молчал долго, как бы давая возможность ей еще раз взвесить все, прежде чем принять окончательное решение. Откажись она сейчас – он поймет и не осудит. Ибо то, на что она должна решиться, потребует от нее напряжения всех сил. Не на день или месяц – на годы.

– Я согласна!

– Рад, – щедро, широко улыбнулся Павел Иванович. – Рад, что нашего полку прибыло. Вряд ли нужно говорить вам, Ольга Мироновна, о важности нашей работы. Для Красной Армии. Для народа.