Текст книги "Обелиск на меридиане"

Автор книги: Владимир Понизовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 28 страниц)

Хотя вот и у чужеземного бога: «Не думайте, что я пришел принести мир на землю; не мир я принес, но меч». Интересно, зачем «папаше Чарли» понадобилось сменить «Четырехкнижие» на библию? Чтобы расположить к себе янки?..

Ладно, на обряд крещения он пойдет – да простят ему эту игру Небо и духи предков!.. Чан заранее уведомил семейство Сунов, и от них прибыл англичанин-пастор в черной сутане, чтобы воодушевить приобщающегося, а на самом деле, как понял Чан Кайши, чтобы удостовериться: не слукавил ли будущий зять. Обряд совершился в христианском соборе. В полумраке, настоянном на запахе ладана, при мерцании свечей, под пристальным взором святых, взирающих со стен, священнослужитель торжественно произносил какие-то слова. «Иисус – сын бога, а есть еще и бог, и какой-то святой дух?.. Чушь несусветная…» – размышляя Чан; как бы со стороны наблюдая за происходящим.

Так он стал христианином. Зато теперь он мог жениться на Мэйлин.

В христианском и в традиционном китайском обрядах бракосочетания не было ничего общего. Но и в религии европейцев, и в канонах конфуцианства отношение к женщине оказалось схожим: «жена да повинуется мужу своему как господу» – это у «янгуйцзы»; жена должна быть «простым отголоском» мужа: «если я выйду замуж за ястреба, я должна лететь за ним; если выйду замуж за волка, я должна следовать за ним, куда он побежит; если я выйду замуж за комок земли, я должна сидеть подле него и оберегать его» – так в Поднебесной. Однако ни христианские заповеди, ни конфуцианские каноны не имели власти над строптивой дочерью Чарлза Суна.

Обряд бракосочетания состоялся. Сначала, как потребовал «папаша Чарли», – христианский, а после церкви, по настоянию Чана – традиционный китайский. Вечером того же дня в самом большом зале Шанхая собрались более тысячи приглашенных: деятели гоминьдана, члены правительства, генералитет, финансовые, промышленные и иные тузы. Огромный зал ресторана был украшен цветами. На столах среди обильных и изысканных яств возвышались серебряные вазы с гранатами и огурцами, символами многодетности, колосья риса, сулившие мир и спокойствие, стебли лотоса и даже аквариумы с золотыми рыбками, что должно было гарантировать семье, полное благополучие. Рядом с Чаном восседала, высокомерно оглядывая зал, красивая и холодная, по-европейски одетая новая его жена. Если он и испытывал к ней какое-то чувство, то только неприязнь. Напрасны эти богатые зернами-семенами огурцы и гранаты в вазах: у него больше не будет детей; вряд ли принесут мир и спокойствие их дому и всей стране колосья риса; зато золотые рыбки в аквариумах в самый раз: семейство Сунов гарантирует осуществление его замыслов. Он одинок. Эта женщина не развеет его одиночества. Но она, как счет в банке, обеспечит его платежеспособность. А власть стоит дорого. Сейчас он чувствует себя как рыба в воде. И все же не следует забывать древнее китайское изречение: «Бывает, что и рыба тонет…»

Шанхайский переворот, интриги против своих же генералов, женитьба на Мэйлин, тайные переговоры с англичанами – все это ходы в его большой игре.

Как и нынешняя поездка в Японию…

Отнюдь не для того, чтобы потешить самолюбие встречей на равных бывшего кадета с бывшим начальником училища, пригласил Чан Кайши на обед отставного генерала Наогака. Он знал, что у отставника обширнейшие связи в военных и политических кругах Токио: почти все руководители армии, флота, военной промышленности – питомцы училища. И теперь, за столом, тесно уставленным фарфоровыми и серебряными посудинами с кушаньями, подливая в бокал гостя подогретое саке и делая вид, что состязается с генералом в количестве выпитого, он потягивал фруктовый сок и подводил Наогака к цели встречи.

– В Пекине – распри, политические интриги… Я, как солдат, свое дело сделал: добыл победу. Теперь пусть политики выторговывают соглашения, – с бравадой истинного военного, презирающего чиновников, доверительно излагал Чан. – К тому же замучила люмбаго, хочу погреть поясницу на ваших прославленных серных источниках.

– Солдатская болезнь, – отозвался генерал. – Тоже страдаю ею… – Он начал дотошно рассказывать о самочувствии.

Чан дал старику выговориться и без спешки перевел беседу на нужные рельсы:

– Редко выпадают у нас, солдат, дни, свободные от обязанностей по службе… Вы не можете представить, генерал, как часто я вспоминал время, проведенное в вашем училище, и как настойчиво я сам учил моих подчиненных тому, что познал в его стенах. «Бусидо» стало принципом моей жизни. – Речи, сладостные для уха самурая. – Теперь, вновь оказавшись в вашей благословенной стране, я хотел бы по-простому, по-солдатски выразить свои чувства столь же достойным, как вы, сынам Ямато, перед которыми испытываю истинное восхищение.

– Охотно представлю вас моим друзьям, – засопел, втягивая воздух в легкие, соловеющий генерал. – Представлю самым достойным!

Он начал перебирать имена своих военных друзей – и сам сделал выбор:

– О! Я познакомлю вас с бароном Танака. С Гиити мы друзья еще с русской войны и вместе участвовали в последней, сибирской кампании на континенте. Кстати, он тоже выпускник нашей школы и тоже страдает люмбаго. Вам будет о чем поговорить.

Весьма удачно!.. Именно свидание с бароном-генералом, лидером партии сэйюкай, премьер-министром Японии, успешнее всего может способствовать замыслу Чана. Возглавляемая бароном сэйюкай – партия крупных помещиков – пользуется поддержкой придворных кругов, аристократии, офицерства и «новых дзайбацу» – военных концернов. Сам же Танака выступает за поощрение «национального духа», иными словами – за твердую политику внутри страны и вовне. Кто, как не премьер-министр, определяет ныне курс островной империи?..

– Буду горячо признателен, если прославленный барон окажет мне столь высокую честь. Одна лишь мысль о возможности быть представленным человеку, всегда вызывавшему у меня глубокое восхищение, переполняет сердце несказанной радостью!..

Через день в «Императорский отель» был доставлен пакет, украшенный баронским гербом: Гиити Танака в изысканных выражениях приглашал высокого китайского гостя к себе на ужин. Машина будет подана к отелю в шесть вечера.

Вилла барона – его собственный особняк, а не официальная резиденция премьер-министра – находилась в живописном саду у залива. Сам барон принял гостей в темном-клетчатом кимоно, а не в мундире, также подчеркивая этим, что встреча их носит частный характер, ни к чему не обязывающий. Стол был накрыт в чайном домике, стоявшем на сваях над самой водой. В центре помещения, в старинной жаровне тлели угли. Ниши стен украшали вазы с цветами, висели картины и свитки с изречениями.

Оставив обувь у порога, они уселись на плоских подушечках за низким столом. Закат окрашивал морскую гладь в палевые тона. Шум многомиллионного Токио и Йокогамского порта сюда, в распахнутое окно, долетал лишь как рокот моря.

Чан Кайши, разглядывая убранство комнаты, про себя отметил, что в его дворце ковры дороже, да и вообще китайские иероглифы красивее и рисунки на шелке утонченнее.

После получасового церемониала чаепития, выдворив слуг, а заодно посоветовав подышать прохладным воздухом и другу-отставнику, барон показал, что знает, с кем имеет дело, и не желает терять времени понапрасну:

– Весьма рад нашему знакомству, генерал, а также возможности откровенно побеседовать с глазу на глаз. Вы склонны ответить такой же откровенностью?

Чан, сложив ладони на груди, низко поклонился.

– Превосходно. Я питаю глубокое сочувствие к новым силам в Китае, выражающим трезвое самосознание китайского народа, и всегда буду готов оказать моральную поддержку осуществлению его национальных стремлений. В то же время, дабы не возникло никакой неясности, выскажу свое мнение о приемлемых взаимоотношениях между нашими дружественными государствами в будущем.

И четко, как на плацу, отчеканил «свое мнение»: правительство императора Иосихито не заботит внутреннее устройство Китайской республики, тем более, что ныне, по складывающемуся в Японии убеждению, особой разницы между Югом и Севером нет, поскольку они преследуют одну цель: устранение влияния Советской России извне и уничтожение коммунистов внутри страны. Однако жизненные интересы империи должны неукоснительно соблюдаться обеими противостоящими сторонами – и Чан Кайши, и маршалом Чжан Сюэляном. Кроме того, Япония не намерена поступиться своими давними связями с дружественными ей и влиятельными силами на континенте.

– В то же время мы не можем не принимать соответствующих мер для защиты законных прав и интересов Японии, а также жизни и имущества японских граждан, проживающих в вашей стране, чтобы не поставить их перед необходимостью эвакуироваться и бросить на произвол имущество, заработанное долголетними трудами. – Барон отглотнул чай из фарфоровой полупрозрачной чашечки. – Япония не может также допустить распространение внутренней неурядицы на Маньчжурию и Внутреннюю Монголию, так как эти области – специальная зона наших интересов, и в ней при любых ситуациях должны быть сохранены мир и спокойствие.

Чан Кайши улыбнулся. Адресованная барону, эта улыбка должна была означать, что он вполне разделяет его мнение. Но вызвана она была самодовольным сознанием того, что он перехитрил премьера: выведал у него немало из сверхсекретного меморандума. Недавно Чан получил от своей заграничной агентуры сведения о том, что барон представил Тронному совету меморандум с планами долгосрочной внешней политики правительства. И что Китай в этих планах якобы на первом месте. Меморандум хранился за семью печатями. Тайная тайных. Но теперь Танака невольно подтвердил: Маньчжурия и Внутренняя Монголия – вот о чем он печется более всего. Что ж, ему следует учесть…

– Счастлив, что наши взгляды на проблему совпадают. Разногласия внутри Китая не должны затрагивать интересы дружественных держав, и в первую очередь нашей соседки, Страны восходящего солнца. Нет ничего, о чем бы мы не смогли договориться и с маршалом Чжан Сюэляном, И ему я готов был бы предложить вместо войны дружбу. Но…

Он сделал паузу. Разговор в чайном домике ни к чему его не обязывал. И все же надо быть осторожным.

Танака опередил его:

– За последние десятилетия в Китае не было силы, которая объединяла бы почти всю страну, от самого Юга до Хуанхэ. Ныне такая сила есть: это ваша армия и ваше правительство, генерал.

Чан снова улыбнулся со скрытым самодовольным чувством: опытный политик, премьер Японии готов признать именно его главой всего государства. Значит, он может открыть свою карту:

– Да, под властью моей армии – девять провинций Китая, а у Чжан Сюэляна – лишь три. – Танака сделал недовольное движение. – Нет, я не претендую ни на Маньчжурию, ни на Внутреннюю Монголию. Но в нынешнем Китае не должно быть двух противоборствующих правительств. Поэтому было бы целесообразно, чтобы Чжан Сюэлян и за Великой стеной поднял бы флаг гоминьдана. Заверяю вас, барон, что интересы Японии не пострадают.

Премьер-министр оценивающе поглядел на гостя:

– Что ж, об этом можно подумать. Во всяком случае, мы могли бы порекомендовать это молодому маршалу. Если такое единение будет способствовать вашей общей борьбе против коммунистов и прочих левых. Мы жизненно заинтересованы в упрочении мира в Китае и на всем Дальнем Востоке.

– В таком случае вы вместо одного обретаете двух самых верных друзей, – с благодарностью в голосе проговорил Чан. И, решив, что за этим столиком неофициальных переговоров сможет добиться и большего, продолжил: – Хочу заверить, что новый Китай будет готов сотрудничать с империей, зная ее долгосрочные планы на Дальнем Востоке и во всей Азии. Я искрение убежден, что интересы наших дружественных держав совпадут.

То ли барон понял намек, то ли решил еще более расположить к себе гостя, продемонстрировав полное к нему доверие, но он сказал:

– Думая о политике Японии в будущем, я прихожу к уверенности, что в программу нашего национального развития входит, по-видимому, необходимость снова скрестить мечи с Россией.

Закончив фразу, Танака испытующе посмотрел на Чана. Тот выдержал его взгляд.

– Весь мир со времени вашего доблестного участия в боях с коммунистами в Сибири знает и ценит вас как сторонника твердой политики по отношению к Советской России.

Слова гостя барон мог оценить как одобрение и согласие.

– Эту вашу оценку мы постараемся проверить в недалеком будущем.

И, в последний раз поощрительно улыбнувшись, он дернул широкую ленту звонка, призывая слуг для смены блюд.

– Что же до люмбаго, которая привела вас на наш остров… – он привычным жестом больного-хроника помассировал поясницу, – то я сам намерен в ближайшие дни принять курс ванн. Приглашаю разделить эту приятную процедуру со мной.

– Сердечно благодарю, Гиити-сан!..

Итак, путь к прямому соглашению с Чжан Сюэляном открыт. Но что означает фраза: «проверим в недалеком будущем?..»

Глава двенадцатая

Исподволь военморовские дни становились спокойнее. Не то чтобы меньше забот и легче служба, но уже без сумятицы в голове: «Куда? Зачем?», а в налаженном ритме: горн подъема – и все по строгому, привычному распорядку. На строевой уже не путал «лево-право», на турнике, приловчившись, выжимался до пояса – силушка-то есть!.. В классах тоже стало понятнее и интереснее.

В одной комнате были установлены шарообразные и продолговатые железяки.

– Мина «Рыбка», вес восемь пудов, – пояснил инструктор. – Предназначена для небольших речных судов. А это – морская якорная мина, вес сорок два пуда, внутри взрывчатое вещество. Такая штука пустит на дно любой крейсер.

Алексей отступил подальше от торчащих в стороны рогов.

В классе, увешанном разноцветными листами, они учили военно-морские флаги. Оказывается, вон сколько их: флаг Председателя Реввоенсовета СССР, флаг начальника Морских Сил, старшего и младшего флагманов, флаг командира военного порта, гюйсы и вымпелы боевых кораблей… И у каждого свое назначение. Общий Военно-морской флаг: красное полотнище с белым кругом посредине и расходящимися от него восемью лучами, в центре круга – звезда с серпом и молотом. И это не просто полотнища с узорами – символы воинской чести, святыни, жалованные для почета, и защищать их надлежит пуще собственной жизни!..

Учились вязать узлы. Уж это-то, казалось, дело нехитрое: мерина засупонивал, ножи к боронам крепил – ан нет, целая наука: «рифовый», «шкотовый», «рыбацкий штык», «выбленочный», «прямой», да не бечева или веревка, а неподатливый толстый канат или трос, и они-то все разные: пеньковый, манильский, сизальский… Алексей старательно выкладывал затейливые узоры из упрямых «концов».

– Бабий узел, – легко разрушал его сооружение инструктор. – Повторить!

После строевой, практических занятий – дудка:

– Всем свободным от нарядов – в ленинскую комнату!

Слушай, казалось, и все дела. Но политзанятия давались Арефьеву особенно трудно. Феодализм, капитализм, прибавочная стоимость, социализм – не укладывалось в голове. Не было в этих лекциях того практического, что можно сравнить с собственным жизненным опытом. Он поглядывал на других парней. Как орехи щелкают. Отвечают на любой вопрос. Алексей старался, чтобы его не вызывали, втягивал голову в плечи, прятался за спины.

– Арефьев! Объясни нам, что такое земельная рента. – Молчал как пень, понурив голову. – Чем занимаешься? Ворон считаешь?

Другое дело, когда комиссар или оторг рассказывали о текущих событиях. Вон там, за Амуром, в нескольких десятках верст от города Хабаровска, от их затона, – Китай, Маньчжурия, где нынче хозяйничает сынок генералиссимуса Чжан Цзолиня, такой же империалистический милитарист Чжан Сюэлян, а чуть подальше от него, если посмотреть по карте, другой империалистический прихвостень и предатель трудового китайского народа Чан Кайши. И оба они точат зубы на Советскую Республику. Да и на самой границе неспокойно. По ту сторону ее окопались недобитки-белогвардейцы, банды их совершают нападения на нашу сторону, пограничники дают им отпор. Пока не сковал реку лед, корабли флотилии тоже несли боевую вахту на Амуре.

Вечером в казарме боцман Корж объявил наконец, что завтра новобранцев поведут на базу флотилии.

Снежило. Морозило. Амур ледяной.

Колонной, держа равнение, с песнями, спустились они из городка к затону, мимо бараков и хибар, прокопченных высоких строений ремонтного завода и сухого дока.

У берега – военные корабли. Вблизи они ого-го! Серые длинные стволы орудий, пулеметы. Тяжелые башни. Круглые окна-иллюминаторы.

– Наши красавцы, бронированные крокодилы, речные дредноуты! – оглядел корабли Петр Ильич.

На палубах кипела работа: грохот, лязг, команды. Сновали краснофлотцы в измазанных маслом и мазутом робах. Рожи красные, чумазые. И все – бегом, бегом!

На столпившихся новичков в чистеньких бушлатах поглядывают с насмешкой.

– Небось кто из вас думал: не корабли, а калоши? – с гордостью вопросил Корж. – Это вы нонче в рай попали. А мы когда прибыли сюда с Балтики – хоть кингстоны открывай. Там, на базе, в казармах – ни окон, ни дверей, вместо коек-матрацев трухлявая солома на полу. На камбузе – соленая рыбка да мороженая картошка. В бачок на пять ртов – одна картофелина, каждому по очереди, не то что теперь: первое, второе, да еще компот-кисель. С холода-голода начинали, а вот до какой райской жизни дошли – в красоте и тепле, на белых простынках и мягких подушках. – В его голосе даже звучало сожаление. Боцман повел рукой: – Здесь, в затоне, стоял только один вот этот «Красный Восток». Снаружи вид приятный, краска серая. Блестит. А внутри – матерь божья, боже ты мой! Двигателей нет, оснастки нет, переборки сломаны. А эти красавцы – «Свердлов», «Беднота» – ютились тогда на кладбище кораблей, волн там. Тоже без ходу. Япошки, когда драпали, что могли награбили, четыре канонерки увезли. Что сумели снять с механизмов и орудий, утопили, а остальное облили серной кислотой. Вот такие язвы на металле, как оспой побило!

Корж хозяйски оглядел строй стальных кораблей, острыми носами приткнувшихся к причалу.

– Да нам, балтийцам-черноморцам, было не привыкать: засучили рукава, аврал, братишки! Тридцать – сорок градусов мороза, – погодите, и вам носы прихватит! – а мы на борту. Части собирали – где кто найдет, отовсюду везли, из-под воды доставали.

– Из-под воды? В мороз? – ужаснулся кто-то.

– А что? Вода моряку что летом, что зимой – родная купель. И вы, ребятки, освоите.

Алексею вспомнились зимние банные дни в Ладышах. Купание в ледяной воде его не испугало. И они ныряли в прорубь.

– Узкоколейка тоже была разрушена, интервенты рельсы содрали и в Амур побросали, – продолжал Корж. – Так мы от железной дороги бочки и ящики перетаскивали на загривке. – Он похлопал себя по мускулистой шее. – Теплой одежи нет, воздух аж в иглах, а на ногах – дырявые ботиночки. Жратвы, как доложил, впроголодь, на день по фунту овсяного хлеба, да с того фунту добровольно отчисляли четверть фунта детям голодающего Поволжья. Зато уже по первой весне три дредноута спустили в строй и начали кампанию. Вот что значит победа красного революционного духа над материей! – Он вобрал воздух в могучие легкие. – Это сейчас у нас – два дивизиона мониторов и канонерок, минный заградитель, бронекатера, плавбаза. Силища! Вы поглядите, сынки, какие калибры вон на тех – на «Красном Востоке» и «Свердлове»! Стопятидесятидвухмиллиметровые пушки! Линкор на корм рыбам могут пустить. С английского крейсера, который во Владивостоке белякам передан был Антантой, сняли и сюда поставили. Пусть-ка Чжан Сюэлян с Чан Кайши попробуют сунуться! Намылим им шею!.. – Хозяином глянул на краснолицее воинство. – По трапу, по одному – на борт!

Провел по палубе от носа до кормы мимо снующих краснофлотцев и завершил экскурсию:

– Сегодня у вас приглядка, а с завтрашнего дня начнете работать, вплотную входить в флотскую жизнь. Кто где: на судоремонтном заводе, в механическом, котельном или деревообделочном цехах и на борту. Записываю по желанию.

Арефьев прикинул, куда лучше пойти. В деревообделочный оно, конечно, сподручней. Но что же тогда за флот?.. Попросил боцмана записать на корабль.

И снова прогадал. Думал, ждет его там флотская, пусть не морская, но речная наука. Оказалось, готовят корабль к зимовке: разбирают механизмы, обшивают надстройки и башни тесом, чистят медные части до «чертова глаза». Дня не прошло, как рабочая роба засалилась и измазалась, а уж как берег!..

Снаружи корабль громадный. Называется «Красный Октябрь», куплен в Копенгагене еще при царе за тысячи фунтов стерлингов, прежде был ледоколом и назывался «Надежный», а после освобождения Владивостока был вооружен артиллерией и пулеметами и вошел в состав Дальневосточной военной флотилии. Нынешним летом крейсировал в лимане Амура, а до того ходил даже на остров Врангеля.

Снаружи-то громадный, а в помещениях теснота, только и гляди, чтоб лбом не приложиться. Палуба со скатом к бортам, подошвы скользят по наморози, успевай цепляться. И снова – непривычные по смыслу названия. У них в деревне «палуба» – это остов крыши без досок или без дранки, а тут – пол вверху корабля; у них «подволок» – это чердак, здесь же – потолок. Вообще в здешнем краю все было не так, как в Ладышах. Дома – «погода» – ненастье, «распогодилось» – значит, пошли беспробудные дожди. В Приамурье – наоборот…

На корабле, как и в городке флотилии, тоже все «Бегом! Бегом!». Приустав, Алексей присел покурить, как, бывало, с отцом: намахаешься, свернешь козью ножку на бревнах. А командир корабельный: «Маневрируешь? Сачкуешь?»

И все же такая работа была ему больше по душе, чем зубрежка в классах и строевая на плацу. Ручное дело у него спорилось, и усталость после такого дня была знакомой, сладкой.

Поначалу Бережной с командой ни в затон, ни на завод не ходил: охая и постанывая, поплелся в медчасть, и врач дал ему освобождение на трое суток. Но трое суток прошли, как Борис ни кособочился, а врача не разжалобил.

В затоне старшина определил его на работы полегче, красить надстройки.

Вечером в казарме Бережной полеживал, бренчал на гитаре:

 
Встретились радостно губы,
Дрогнула правая бровь,
У ка-андукторши Любы
Взметнулась на сердце любовь…
 

Оборвал струнный перебор:

– Эх, скучная житуха… – предложил Алексею: – В картишки перебросимся?

– Не знаю… – отозвался Арефьев.

Борис снова склонил голову на бок:

 
Жених ее – шкет не фартовый,
Не шпана с Обводки шальной.
Жених – вагоновожатый
С маршрута номер восьмой!..
 

– Давай на интерес, хоть в дурака.

– В дурака можно, – осторожно согласился Алексей.

Сосед достал замусоленные карты. Сдал.

В первый раз Арефьев выиграл. Повезло и во второй.

– А хошь – на деньги? Ставить два гривенника, выиграешь, получишь полтинник.

Предложение было заманчивым.

– Давай… Попробую.

Выиграл рубль. Повеселел.

– Дурак – что за игра? Как кота тянуть за хвост. Скучища… Хошь, обучу горячей игре? В очко. Двадцать одно. На интерес.

Алексей не возражал. Игра оказалась совсем легкой, только успевай считать. И снова напарник посулил:

– Попробуем на монету? За твой полтинник ставлю целковый.

«Чего не попробовать? Рубль-то уже выиграл. Лишние не валяются…»

Снова везло, да еще как: несколько минут, а в кулаке уже червонец, почитай, задарма!.. Арефьев воодушевился:

– А когда я рупь поставлю?

– Раздеть меня хочешь, по миру голым пустить? – заколебался Бережной. – А! Была, не была, ставлю трояк! Только уговор: играем не меньше десяти конов. Заметано?

Чего отказываться, когда привалило счастье?.. Но не успел Алексей опомниться, как червонец растаял в его руке, только горстка медяков осталась.

– Давай еще!

– Как хошь. Только теперь на равных, обучил на свою голову. На десять конов?

Он перетасовал и начал сдавать карты.

К последнему кону весь заветный арефьевский узелок из-под матраца оказался выпотрошенным.

– Мерси, – небрежно сгреб бумажки Бережной и снова потянулся к гитаре. – Скукота… Мерзавчик бы зараз, стаканчики граненые…

Повел по струнам:

 
Сухой бы я корочкой пита-алась,
Холодну водичку б пила…
 

– У тебя в тумбе шамовка, сальце?.. Могу сыграть на сальце.

Алексей распрощался и с домашним запасом. Борис же, со смаком отгрызая Нюткину колбасу, одобрил:

– Живет деревня! У нас в Питере чайная колбаса – ешь осторожно, гляди, чтоб не залаяла и не укусила. Эх, лапоть, как ты сюда попал?

– Сам напросился, – мрачно ответил Алексей. Смерть как жалко было ему и денег, и съестного.

– И я напросился. Чтоб подальше, от фараонов… – неопределенно сказал сосед. – Думал, на флоте фартовая жизнь. Смерили, взвесили, закантовали… Напрасные радужные надежды. Тут нашивочки не нахватаешь, осечка.

Еще побренчал – и неожиданно подытожил:

– Но и здеся жить можно.

«Тебе-то можно!.. – с сердцем подумал Арефьев. – Такой фармазон нигде не пропадет…»

Набив брюхо колбасой, салом и последними ладышскими кокорками, Бережной растянулся на койке:

– Эх, на гражданку бы!.. Вот ты, деревня, как культурно проводил свою жизнь? Хороводы водил, ручейки с переплясом? Или в политфанты в красной избе играл?

Алексей промолчал. Представил: об эту пору уже начались вечерами в Ладышах посидки: девчата сняли у кого-нибудь избу, наверное, у бобылки Васихи… Натащили из домов, украдкой от матерей, ржи да пшена, пекут блины и блинцы, принесли прялки, лен. Приходят парни с балалайками, с гармонью. Озоруют, поджигают куделю, девчата хлещут их прялками. Смех, возня. А потом пойдут танцы под частушки, игра в фанты, под конец посидки – и длинные песни… И так, что ни вечер, до самой масленицы… Хотя теперь, само собой, кончено для него с посидками, забавой девиц да холостых парней, теперь он семейный мужик, каждый день и вечер у него будет забот полон рот, надо обживать семейное гнездо. Одно слово: женатый…

Он с тоской вспомнил Нюту. Но почему-то не свадьбу их, не сытную неделю в доме тещи и тестя, не отцом отремонтированную квадратную, сажень на сажень, кровать, а их ночь в жаркой риге, пахучие снопы жита.

– Эх-ха… Вот я жил! – оторвал его от сладостных мыслей Бережной. – Как надену пиджачок в клетку, в талии с обхватом, дудочки с манжетами, клетчатую английскую кепи вот с та-аким козырьком, желтые ботиночки джимми, полосатые носочки, кашне, тросточку в пальчики – и с помойной нашей Обводки да на Невский проспект! Мамзели так и мрут! Бери на выбор: чтоб крепдешин по рельефу, чулочки шелковые со стрелкой, джемпер канареечный, духи «Дюбарри» и маникюр «а ля Сан-Франциско»!.. – Он облизнул жирные от сала губы. – Видишь: подходящая – и на хомут. «Цыган играет, поет цыганка, им вторит таборный напев… Ах, тари-тари, тари-тари…» В ресторан, конечно, или в кафе… Бывали цыпочки! Не какие тебе буфетные феи за трешку с мелочью. Однажды дочка бывшего белого атамана, вот те крест!.. Нэпманочки… Даже одна стриженая… – Бережной потянулся на койке. – У меня система пролетарского конвейера: сегодня одна, завтра другая, но чтоб ножки, ручки и все прочее…

Сел, выставив худые колени в кальсонах.

– Ты христианские заповеди знаешь? Ну, «не убий», «не пожелай жены ближнего твоего, ни осла его, ни сала его», «не укради», «пожалей ближнего своего»?

– Отстань.

– А я решил пожалеть тебя. Сальце, колбаска, извини, адью… – Он похлопал себя по брюху. – А деньжата верну. Половину. – Алексей обрадовался. – Но с уговором. Будешь помогать мне, где сам не сработаю. Слезай, объясню.

И объяснил: он подобьет играть в «очко» других ребят в казарме, для затравки один-другой кон сыграет с Алексеем, проиграет ему – этот проигрыш не в счет, Арефьев должен потом вернуть; а когда начнет метать с другими, Алексей сзади будет ему подсказывать, сколько у противника очков. За мочку уха ухватится – восемнадцать, нос колупнет – девятнадцать, затылок почешет – двадцать.

– С каждой игры будешь иметь процент.

Не по душе было Алексею такое предложение. Но половину проигранного фармазон вернет сейчас… Да и заработок верный… Хочется и не хочется… Арефьев согласился.

– Сей момент и попробуем, – оживился Борис, натягивая клеши. – Идем к столу.

Уселись. Он начал сдавать.

– Ишь ты, во везет лаптю! Получай целковые, кровные…

Вокруг них собрались.

– Эх-ма, просадил… Кто жаждет обогатиться?

Подсел один. Потом второй.

Бережной выигрывал не подряд, хотя Алексей старался. Но к горну на ужин вытряс из карманов морячков достаточно целковых и трешек.

Играли и во второй вечер. Матросы удивлялись: вот везет гитаристу! Болельщики присматривали, чтобы не шулеровал. Алексей то тер нос, то скреб в затылке… «Проценты» давно покрыли все проигранное им раньше. Но ночью спал беспокойно. А следующим утром, когда шли в затон, сказал Бережному:

– Больше не хочу. Свои ж ребята…

– Вольному воля, святому рай, – отозвался Борис. – Но чтобы ни гу-гу!..

Перед вечером командир, распределявший работы на корабле, послал Арефьева в талерку за солидолом для смазки механизмов на консервацию. Пока Алексей волочил тяжеленный бидон, взвод уже закончил работы и ушел в городок базы.

– Догнать! Бегом!

На подъеме, у заводского барака, Алексей в сумерках увидел знакомую тощую фигуру. Бережной стоял с женщиной и о чем-то оживленно говорил. «Уже и здеся подцепил на свой конвейер!..» – с завистью подумал Арефьев. Подошел поближе.

– По дешевке уступаю, перчаточки – шик заграничный! – Борис совал женщине коричневые перчатки, опушенные белым мехом. – В Хабаровске на толкучке втрое дороже дадут, вот те крест!

– Приноси завтра, зараз денег нет.

«Те перчатки, из сундучка Арбузова! Точно нагадал: мне и открылось!»

Бережной сунул перчатки за пазуху.

«Что же делать? – мучался Алексей. – Смолчать? Мне-то какая забота?..»

Но то, что вдруг открылось сейчас, прямо касалось и его: Борис – жулик, фармазон, а он, по всему получается, его пособник. И в картах, и теперь, раз знает и смолчит. Яснее ясного, кем споловинилось сало в тумбочке. А прикидывался: ой-вай, колики!.. Артист!

Уже когда в темноте возвращались с ужина, он остановил у казармы Бориса:

– Погодь, дело есть…

Отвел в сторону.

– Ты того… Перчатки отдай Павлу.

– Какие перчатки? – угрожающе прошептал Бережной.

– Видел я, бабе в поселке ты продавал: шику заграничную!

– Отойдем…

Они завернули на дорожку за угол здания.

– Померещилось тебе, понял? В кошмарном сне.

– Не во сне. Глазами видел. Не отдашь, ребятам скажу. И как в карты обдуривал.

– Авралишь? Заложить хочешь, фрайер!

Бережной сделал неожиданный выпад. Резкая боль в паху будто сломала Алексея. Превозмогая ее, он двинул кулаком вперед и все же достал физиономию противника.

– А-а, сука! – взвыл Бережной, отскочил. В правой его руке под светом фонаря сверкнуло лезвие. – Получай, падла!

Но в это мгновение Алексей почувствовал удар по шее и рухнул наземь. Тут же кто-то заломил ему руки, встряхнул, поднял на ноги. Рядом на земле хрипел и отбивался Борис, а на нем сидел верхом матрос и, выкручивая руку, увещевал: