Текст книги "Обелиск на меридиане"

Автор книги: Владимир Понизовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 28 страниц)

После волочаевского боя Блюхер приказал похоронить погибших – замерзших было вдвое больше, чем убитых, – вон там, в братской могиле на вершине сопки Июнь-Корань, и высечь на памятнике:

«Пусть последнее место успокоения красных, орлов постоянно напоминает всем гражданам нашей Республики о славной странице борьбы Народно-революционной армии и воодушевляет бойцов на новые подвиги к достижению нашей исторической революционной цели на Дальнем Востоке!»

Теперь Василий Константинович подумал: он словно бы беседует с этими далями, отчитывается – не перед кем-то, а перед этой дорогой, перед всеми теми, с кем шел по ней и кто пал в пути. Отчитывается перед своим прошлым – поэтому, наверное, прошлое так остро врывается в настоящее и сливается с ним. Не только отчитывается, но и черпает силы для будущего.

Здравствуй, Ольгохта… Здравствуй, сопка Июнь-Корань!..

На десятые сутки пути за окном пошли холмы, по ним – сады, огороды, избы переселенцев – как визитные карточки всей России: и украинские хаты-мазанки, и северные крепыши срубы, и затейливая резьба, принесенная на Амур мастерами западносибирских деревень. Обозначились ажурные фермы моста. Мост этот бойцы его армии взорвали в мае двадцать первого, когда к Хабаровску подходили беляки. Потом самим же приходилось переправляться на пароме. В последний раз, когда Блюхер возвращался из Китая, он ехал по уже восстановленному мосту. Рассказали: никак не могли подобрать для него ферму вместо взорванной, разыскали аж за Уралом, в Центральной России – подошла запасная ферма моста через Ветлугу.

Поезд простучал над Амуром – и потянулись пригороды, навалы штыба, нагромождения бревен, почерневшие пакгаузы.

– Хабаровск, товарищ командарм, – сказал адъютант.

– С прибытием!..

Город Хабаровск становился отныне местом дислокации штаба Особой Дальневосточной Армии.

Глава вторая

Чан Кайши и так, и этак приглядывался к газетному листу. Ошеломительное известие!…

После отъезда Галина-цзянцзюня из Китая он на годы потерял «хунданжэня» из виду. Если и вспоминал, то думал: наказан московскими властями? Или служит советником в каких-то иных краях?.. К мыслям, окрашенным уважением, примешивалось чувство язвительного торжества: как хитро обманул он проницательного русского, перед которым разыгрывал простака и революционера!.. И вдруг в газете: Москвой создана новая, Дальневосточная армия, командующим ее назначен генерал Блюхер, известный в Китае под именем Галина.

Корреспондент уловил то, что больше всего и встревожило Чана:

«Прибытие Блюхера-Галина на Дальний Восток создает положение, небывалое в истории. В случае войны Красная Россия будет иметь командующим войсками, действующими против неприятеля, того человека, который был перед тем фактическим руководителем армии, с которой будет сражаться. Галин провел несколько лет на Дальнем Востоке и в Китае, он превосходно знает силы противника. То, что именно он принял командование над вооруженными силами Красной России на Дальнем Востоке, создает, без сомнения, новую ситуацию в советско-китайском конфликте».

Излюбленное изречение, к которому Чан прибегал в различных обстоятельствах: «Если знаешь себя и знаешь противника, сражайся хоть сто раз…», оборачивалось теперь против него самого.

До сих пор, если не считать размолвок с Мэйлин и осточертевших понуканий ее папаши, все шло так, как хотел того Чан. В самый канун нынешнего, 1929 года – «Восемнадцатого года Китайской республики» – в Мукдене и Харбине, по всей Маньчжурии, на правительственных и административных зданиях был наконец-то спущен старый пятицветный флаг и поднят новый – гоминьдановского правительства: на синем полотнище белое солнце. В Нанкине вслед за посланниками Великобритании и САСШ свои верительные грамоты вручили Чану главы посольств Японии, Франции, Италии и Германии. Затем дипломатический корпус выступил с совместным заявлением о том, что западные державы аннулируют заключенное десять лет назад соглашение о запрещении ввоза в Китай оружия и военного снаряжения. Все годы это соглашение было лишь фиговым листком – оружие непрерывно поступало в Поднебесную; но теперь, после отмены формального эмбарго, оно буквально хлынуло рекой. Сам Чан Кайши по настоятельной рекомендации «папаши Чарли» назначил своим главным советником американца Миллорда, а советником по эксплуатации железных дорог – его соотечественника Ментеля. «Нью-Йорк таймс» оценила преобразования:

«Национальное правительство отличается крайне националистическим, но не антииностранным характером. Представители национального правительства показали, что с ними можно сговориться по всем вопросам».

Несколько недель назад Чан Кайши снова встретился с Чжан Сюэляном. Оба подтвердили решимость действовать совместно против Советской России.

Через пять дней после их встречи, на рассвете десятого июля, по всей линии КВЖД был захвачен телеграф: вслед за телефонной была прервана и телеграфная связь с СССР; в тот же день управляющему дорогой был вручен ультиматум с требованием заменить всех советских сотрудников и начальников служб на чжансюэляновских чиновников, а когда управляющий, как и предполагалось, отверг незаконное требование, его и всех его помощников сместили и интернировали. Одновременно генерал-губернатор отдал приказ о закрытии советского торгпредства. Все это, как предполагали Чан и Чжан, должно привести к резкому обострению обстановки, разрыву китайско-советских отношений, а затем к прямому вооруженному конфликту. Вот конечная цель! Иностранные советники, сделавшие тщательные расчеты, предопределили: в вооруженном противоборстве победителем непременно станет Китай.

Чжан Сюэлян начал подтягивать свои войска к границе, Чан Кайши, как было предусмотрено, – готовить ударную свою силу: бригады и корпуса так называемой государственной обороны. И вдруг сенсацией во всех газетах – это сообщение из Москвы о создании красной Дальневосточной армии и назначении ее командующим Блюхера, Галина-цзянцзюня…

Чан передал Чжану, что хочет вновь встретиться с ним.

Одна из стен залы, в которой состоялась их секретная встреча, вместо шелковых полотнищ с изречениями была украшена «Картой позора».

– Десять тысяч лет жизни старшему брату!

– Пусть солнце, луна и звезды покровительствуют во всех великих начинаниях высокочтимому гостю!..

За минувшие месяцы Чжан Сюэлян поступился не только своим флагом – даже титул главнокомандующего «армией умиротворения» он сменил на куда более скромное звание командующего «войсками приграничной полосы», тем самым передав «старшему брату» права главкома.

– Нам, прославленный мой брат, не следует тревожиться в связи с возвышением Галина-цзянцзюня, – проговорил теперь Чан, успокаивая не только гостя, но и себя самого. – Я располагаю достоверными сведениями о численности русской Красной Армии. В ее составе всего полмиллиона солдат, тогда как в наших с тобой дивизиях – миллион шестьсот тысяч. А во вновь создаваемой Дальневосточной армии наберется едва ли восемьдесят тысяч. К тому же эта армия отстоит за тысячи ли от баз снабжения, с Центральной Россией ее связывает, как младенца пуповиной, лишь тонкая линия Транссибирской магистрали. Что случится с младенцем в чреве, если оборвать пуповину?

– Преклоняюсь перед мудростью твоих мыслей, старший брат!.. Но два корпуса, которые изначально находились на Дальнем Востоке, красные дивизии, что стоят в Забайкалье, у Хабаровска и в Приморье…

– Неужели ты и впрямь думаешь, что они обладают силой девяти быков и двух тигров? Против их восьмидесяти тысяч мы выставляем триста тысяч солдат. Мы разобьем их в пух и прах – как охотник стаю диких уток на озере!..

Хотя победа в предстоящих баталиях была предопределена, Чан Кайши все же мог предположить, что Галин-цзянцзюнь потреплет «войска приграничной зоны», которым предстояло первыми вступить в противоборство: он помнил, как во время Северного похода направлявшиеся тем же Галиным, осуществлявшие разработанные им операции полки и дивизии НРА, намного уступавшие числом армии северян, успешно громили их. Но Чан не против такого кровопускания: чем слабее станет Чжан, тем послушнее будет впредь. Вот хоть и поднял гоминьдановский флаг, подчинил Нанкину свою армию, а все еще держится обособленно, отгородившись Великой стеной от остальной Поднебесной. И если Чан сделал главную ставку на американцев, Чжан по-прежнему идет на поклон к самураям… Пусть будет так. В предстоящих испытаниях ему, Чану, обещали поддержку Вашингтон и Лондон, «младшему брату» – Токио…

– Мы, достославный брат, должны твердо идти по намеченному пути, – с воодушевлением продолжал Чан. – Ноты Москвы – как гром вчерашнего дождя, даже капель нет. – Он взял в руки лист перевода: – «Неизменно следуя мирной политике, Советское правительство предлагает Китаю немедленно созвать конференцию для окончательного решения всех вопросов, связанных с КВЖД. Но предварительно китайскими властями должны быть выполнены следующие требования. Безобразия на КВЖД должны быть немедленно прекращены. Все арестованные немедленно освобождаются. Договорные отношения должны быть восстановлены. Мукденскому и Нанкинскому правительствам дан трехдневный срок для принятия требований…» – Он презрительно скривил губы. – Сколько трехдневок прошло, как прислана эта нота? Сколько уже передано нам нот из Москвы? Вспомни, мой любезный брат, чем завершился демарш красных после того, как ты прибрал к рукам телефонную станцию? А после того, как ты захватил их генконсульство в Харбине? Помахали кулаками – и замолкли. Все это – пустые угрозы. Писк мышей из норы, перед которой сидит кошка.

Чжан Сюэлян наклонил голову, выражая согласие.

– Конечно, наши друзья в предстоящих испытаниях ищут свою выгоду, – продолжал рассуждать Чан. – Друзья из Лондона, да и друзья из Токио настойчиво предлагали захватить КВЖД. Теперь они хотят нашими штыками прощупать боеспособность Красной Армии, мобилизационные возможности русских. Они желают выяснить, насколько прочна власть коммунистов в Советской России.

– Но выполнить их пожелания можно, лишь развязав войну, – настороженно посмотрел на Чана «младший брат». – Захватом дороги и вылазками за кордон этого не выяснишь.

– Да, война. Я даже предполагаю – большая война! Вслед за нами в нее втянутся и Япония, и, может быть, даже Англия. Нам это выгодно: с помощью наших иностранных друзей мы достигнем своей цели. – Чан Кайши показал на «Карту позора»: – Наша великая миссия – окрасить эти черные пятна в желтый цвет плодородия, вернуть Поднебесной ее исконные владения за Уссури и за Амуром. Мы будем действовать вместе, как две руки одного тела, – да ниспошлет нам Небо свое благословение!..

Глава третья

Они встретились тогда в Шанхае, в доме, куда привез Антона Иван Чинаров. Но прошло еще мучительных три месяца – он уже обосновался в Харбине, – как действительно неожиданно, в беженской харчевне на Гиринской улице, в группке женщин с наколками сестер милосердия «Общины Красного Креста» он снова увидел ее. Полыхнуло: бог мой, как красива!..

Улучив момент, подсел к стоянку, что-то заказал. Непомерно роскошное для такого заведения. Не для нее – для всех ее подруг, А потом, не обделяя вниманием остальных, но настойчиво показывая им, что выбрал ее, попросил разрешения проводить. Подруги поняли. И выглядело совершенно естественно. А для него таким и было – будто увидел впервые и обмер. Потом она даже удивлялась: «Ты так себя вел… Ну и артист!» И вкрадывалось в ее интонацию: «Хорошо же ты напрактиковался!..» «Оля, Оля!.. – Он представлял свое постылое парижское одиночество. – Не напрактиковался, а сберег». «Ну что ж, здесь беженки не очень-то выламываются. Да и ты моим подругам приглянулся. К тому же – преуспевающий коммерсант с тугим кошельком. Не одна бы я согласилась», – не сразу отступала она. «Не надо, Оля!..»

Она, как было оговорено Стариком, – вдова, жена белого офицера, оказавшегося в списках «безвозвратных потерь», выброшенная из России, мыкавшаяся по разным странам и вот недавно добравшаяся до Харбина: перекати-поле, уставшая скиталица. Ну а он – не первой молодости агент процветающей экспортно-импортной фирмы «Лотос», представитель этой фирмы в Харбине. Для любого и каждого вполне естественно, что вот так, на глазах у всех, встретились двое, выбрали друг друга, надолго или не надолго – кому знать?..

«Пришпилилась! – Ольга, смеясь, словно бы повертела, как брошку, неожиданное слово. – Мои дамы так и сказали: «Пришпилилась!..»

Может быть, все остро еще и потому, что они – как в дремучем лесу, где можно ждать опасности в любой момент и со всех сторон, и поэтому все чувства напряжены до предела. Действительно, каким же дремучим был окружавший их лес… Хотя Харбин, подобно Шанхаю, поначалу предстал совсем не таким, как ожидал Антон после всего, что услышал о вотчине Чжан Сюэляна и «логове белогвардейщины». Сам по себе он был живописен и своеобразен. На просторном пологом холме располагался Новый город – с массивными зданиями административных учреждений, консульств и торгпредств, клубов и обществ, с добротными особняками чиновников, садами, где по вечерам ухали духовые оркестры. Эта центральная часть Харбина походила на губернский или уездный город дореволюционной России: на вершине холма, посреди большой площади, – деревянный, в стиле новгородских шатровых церквей, храм-собор; улицы Офицерская, Казачья, Полицейская, Коммерческая, Торговая; универсальный магазин Чурина; коляски под тентами, зонтики с оборками, офицеры в мундирах, деловые люди в визитках… Рядом с Новым городом, за железнодорожной линией, в низине вдоль берега реки Сунгари простирался другой Харбин – Харбин-Пристань, тоже еще не китайский, но уже и не русский, хотя то тут, то там торчали над домами шпили и луковки православных церквей. Пристань была торгово-увеселительным районом, где в непрерывной карусели мелькали вывески фирм, банков, ссудных контор, ломбардов, торговых заведений, ресторанов и отелей. Два десятка крупных японских фирм занимались здесь импортными операциями; американцы ввозили сюда консервы и обувь, автомобили и электроприборы; подобные же товары, но только более высокого качества и более дорогие поставляли англичане; парфюмерные, галантерейные и винные магазины открыли французы. В кабаре «Черная кошка» собиралась местная богема. В кабаре «Помпеи» официантки обслуживали посетителей одетыми в прозрачные туники… К Харбину-Пристани вплотную примыкала «Нахаловка», скопище саманных и дощатых клоповников-времянок вдоль сточных канав, скученное сосредоточение беженской бедноты, выплескивавшее, как из трубы нечистот, на улицы других районов в поисках наживы проституток, грабителей, ресторанных вышибал и сутенеров. И лишь третий район Харбина – Фудзядан был китайским, и на его кривых улочках редко можно было увидеть европейца. Здесь тоже сплошь лепились магазинчики, лавки, мастерские, чадило жареной рыбой, с рассвета дотемна колыхалась толпа, все грохотало, тренькало, кричало. И продирались сквозь людские скопления не коляски и автомобили, а голоногие рикши; кули переносили на головах и бамбуковых шестах удручающие по тяжести и объему тюки. В грязных фанзах были опиекурильни, а морфий кололи из открытых на улицу окошечек – не глядя, только сунь в окошечко руку с монетой.

Столь разноликий Харбин мельтешил перед глазами, как бы скрывая под пестрыми масками переменчивый и устрашающий свой лик, и поначалу можно было подумать, что тревоги мира, как отвернувшие штормы, обтекают его стороной: в Новом городе неподалеку от советских Дорпрофсожа и Медсантруда располагался белогвардейский клуб «Мулен Руж», на одной улице с большевистской газетой «Молва» – правомонархический «Свет», белоэмигрантский «Русский голос» и кадетская «Заря»; здесь были и комитет харбинских комсомольцев, и клуб молодых русских фашистов «Черные гусары»…

Приехав сюда, Путко снял номер в дорогом отеле «Модерн», внес вступительный членский взнос в Коммерческий клуб. Помещение конторы «Лотос» занимало особняк в районе Пристани, бок о бок с конторой «Лесных предприятий Ковальского» по одну сторону и «Американского акционерного общества по продаже автомобилей «форд», «бьюик», «кадиллак» и «джамси»» по другую. Предстояло нанять клерков – китайца и русского; предшественник Антона отбыл по вызову Чинарова в Шанхай вместо со своими помощниками.

Для Антона не оказалось неожиданным, когда в один из первых же дней повстречал он в Харбине Мульчу – где, как не здесь, должен был обретаться шустрый штаб-ротмистр?..

– Ишь ты!.. Как жареными гусями запахло, так и пожаловали на пир, ваше высокоблагородие! – приветствовал парижский знакомец. Признался: – А я уже любопытствовал: куда исчез господин подполковник из Парижа? Не подался ли в «возвращенцы»?

– Благодарю за внимание. Вскорости за вами и отбыл в Китай.

– Да уж наслышан. В Шанхае обретались, – подтвердил свою осведомленность контрразведчик. Многозначительно добавил: – Скромняга-скромнягой, а вон с какими верительными грамотами! От самого Антона Ивановича!.. – дал понять, что ему известно даже о визите Путко к генералу Волкову с письмом от Деникина.

Антон еще в Москве, когда обсуждал с товарищами детали своей экспедиции, предположил, что, коль повстречает Мульчу, тот «втемную» поможет ему. Товарищи в управлении одобрили такой ход. Теперь Путко пришла мысль: почему бы не предложить штаб-ротмистру должность клерка в «Лотосе»? Убьет двух зайцев: сослуживец обезопасит от подозрений; и к тому же, постоянно общаясь с Мульчой, он сможет, как и в Париже, много полезного узнавать от него.

В подобном предложении не было ничего странного: едва ли не каждый из эмигрантов-офицеров, продолжая выполнять свои обязанности при штабах, в белогвардейских «союзах», «комитетах» и «лигах», пристраивался «на прокорм» на любые подходящие работы: кто пооткрывал булочные или обувные мастерские, кто становился за прилавок или конторку, если не шел в официанты да тюремные надзиратели. Вот и в Харбине бывший Приамурский генерал-губернатор Гондатти заделался агентом земельного отдела; генерал Соболевский варил квас на собственной квасоварне, где был и хозяином и подмастерьем в одном лице; генерал Пепеляев и его офицеры зарабатывали извозчичьим промыслом.

– Ишь ты!.. А сколько положишь? – полюбопытствовал Мульча, но заманчивое предложение отклонил: – Не златого тельца ради сюда пожаловал! По службе забот невпроворот! А кормлюсь от кирилловского фонда.

Переход белой оплачиваемой верхушки с николаевского на кирилловский фонд произошел потому, что в начале января двадцать девятого года престарелый Николай Николаевич почил в бозе – и тем положил конец великокняжеской междоусобице в борьбе за призрачную царскую корону; единственным претендентом на нее остался «блюститель российского престола» Кирилл.

– Тогда посоветуйте, кого из надежных взять.

– Это могу. – Мульча ненадолго задумался. – Есть под рукой один. Из наших. Прошел и Крым, и рым. Не обмишурит.

Каково же было удивление Путко, когда на следующий день перед ним предстал присланный штаб-ротмистром Константин Костырев-Карачинский!.. В конце шестнадцатого – начале семнадцатого года они оказались в одной палате петроградского лазарета: Антон, отравленный газами и раненный в ноги, рубака-есаул Шалый и прапорщик Костырев-Карачинский, которого почему-то называли Катей, – юноша едва появился на передовой, как получил заряд свинца в ягодицу. Помнится, они расстались тогда по-приятельски. Катю выписали как раз в канун Февральской революции. Потом они мельком встретились в Москве, на Государственном совещании в Большом театре, когда там происходила «коронация контрреволюции»; Путко был на совещании делегатом от комитета Двенадцатой армии Северного фронта, а на самом деле – тайным посланцем большевиков, наблюдавшим за происходящим. Уже в конце августа семнадцатого он по заданию Дзержинского участвовал в аресте провокаторов, засланных штабом Корнилова в Питер для организации вооруженных выступлений в столице в момент подхода корниловских войск. Среди тех, кого арестовал Путко, оказался есаул Шалый. Есаулу удалось тогда бежать. Не встречался ли он потом с Катей, не рассказал ли ему?.. Вероятность подобного совпадения была ничтожной. А все же была.

Антон предусматривал возможность того, что на эмигрантских дорогах встретит кого-либо из давних знакомцев. Могло случиться – даже тех, кто видел его на посту начдива или начальника артиллерии корпуса РККА. Такая встреча означала бы провал. Но за все годы гражданской никто из командиров тех частей, где он служил, не переметнулся на сторону врага; в красноармейских газетах фамилии его не называли, фотографии не печатали. Ну а после войны – учеба, а потом – и «легенда»… И все же любое обстоятельство не предусмотришь; всех, кто знал тебя или просто видел, не перечтешь. Парижские годы судьба миловала его от нежданных встреч. Первая такая встреча – с Костыревым-Карачинским. Что известно ему об истинном прошлом Антона?.. Он испытывал беспокойство. Срабатывает интуиция разведчика?..

– Вот это да! – Катя распростер руки для объятий. – Вот так сюрприз!

Чтобы произвести впечатление, он заявился в контору «Лотоса» как на парад: мундир, эполеты, ордена. На рукаве нашивка – в щите российская монархическая трехцветка. Заматерел! Не розовощекий восторженный доброволец, сынок любвеобильных родителей… Тесный френч распирают налитые плечи, в щетке усов над губой проседь, глаза в красных прожилках, выцветшие зрачки. А орденов нахватал! Даже удостоился знака корниловского ледового похода: меча в обрамлении тернового венца.

– Понежили мы тогда свои задницы в лазарете! – напомнил Катя об их давнем общем, чтобы, видать, расположить, своего работодателя. Но мысль о минувшем вернула его к чему-то, он насупил брови.

– Тебя-то где носило эти годы? – не давая ему сосредоточиться, спросил Путко. – Вижу, навоевался.

– Всласть! Как пошел с Корниловым на Питер еще при Керенском, так…

Снова Антону почудилось, что Костырев-Карачинский ищет ускользающую, опасную зацепку.

– А сюда-то какими ветрами занесло?

– Сволочи англичане: когда отошли мы из Крыма, законопатили нас, всю дивизию, на остров Лемнос, за колючую проволоку. Остров необитаемый, без пресной воды, голые камни и песок. С-союзнички, мать их!.. «Казачьим кладбищем» нарекли мы тот остров. Потом вывезли нас в Египет – тоже в пустыню. Едва ноги оттуда унес. И вот уже пять годков здесь обретаюсь. У генералиссимуса служил. У сынка его начал. Да вот – засветило! Теперь бы временно, до больших дел, перебиться. – Понимающе поглядел на Путко: – И вы, полагаю, временно в «шпаках», господин подполковник?

«Ага, рассказал Мульча…»

– Конечно, временно. А ты сальдо-бульдо знаешь?.. Не беда, наука не такая уж и хитрая. Жалованьем по старой дружбе не обижу.

Итак, русский клерк есть. Китайца, владеющего японским и английским, он нанял по объявлению в местной газете «Гунбао» (наверняка или чжансюэляновский, или японский осведомитель); нашел через биржу труда и истопника-привратника, тем самым укомплектовав весь штат конторы. Начал вступать в деловые контакты с представителями других фирм. Постепенно стали заполняться страницы приходно-расходных журналов: из Шанхая, от Чинарова, поступали товары для сбыта в Харбине и заказы на закупки. «Лотос» занял свое место среди других коммерческих предприятий Пристани, не соперничая с торговыми домами Чурина или Арнольди, не равняя обороты с отделениями «Чосен-банка» или «Гонконг-Шанхайского», но неспешно добиваясь положения вполне респектабельной фирмы.

Между тем Антон через Мульчу и деловые контакты с другими русскими эмигрантами начал искать пути к белогвардейской верхушке, к самому Дитерихсу. Его цель, как было определено Стариком, – освещение военной эмиграции. Кто еще из помощников Старика работает в Харбине? Этого Антон не знал и не должен был знать. Лишь догадывался – по тем документам, с которыми познакомился в управлении, – что Павел Иванович не оставлял без внимания деятельность сконцентрировавшейся в Маньчжурии белогвардейщины и получал сведения о ней из надежных рук. Но как ему самому установить связь с Центром? Отправляя Антона в Харбин, Иван Чинаров многозначительно сказал: «Придет время – узнаешь».

Узнал он от Ольги. «Ты будешь составлять донесения и передавать их мне. Я зашифрую и передам радисту». – «Кто он?» – «Китайский товарищ. Из местных. В свое время выезжал в Советский Союз». – «Как его зовут, где он живет? Когда ты познакомишь нас?» – «Никогда. Он ничего не должен знать о тебе. Встречаться с ним буду только я. Так нужно на случай провала». – «Такого случая не может быть!..»

Разведгруппа Путко начала действовать. Как раз в момент резкого обострения обстановки – после массовых арестов советских граждан в Харбине и по всей линии КВЖД и последовавшего разрыва советско-китайских отношений.

Ольга и Антон сидели в кинотеатре. По рядам, наступая на ноги, сновали слуги, раздавая отжатые в кипящей воде салфетки для обтирания лиц и рук. Салфетки пахли жасмином. Фильм был американский. Тапер яростно стучал по клавишам расстроенного пианино, а из-за экрана что-то неразборчиво выкрикивали по ходу действия на разные голоса мужчина и женщина.

После фильма он провожал Ольгу домой. Она снимала комнату в меблирашках на Пристани, неподалеку от своего лазарета.

– Пойдем лучше ко мне.

– Нет. Я уже в шесть утра должна быть в лазарете.

– Собачья жизнь…

Она лишь пожала в темноте его руку.

Улица была еле освещена редкими фонарями.

– Сегодня утром к нам в лазарет принесли мальчишку… Подобрали около станции. Он был без сознания, весь в кровоподтеках… Когда пришел в себя, рассказал: местный полицейский избил за то, что он играл с китайскими ребятами. Мальчугану семь лет. Сын нашего железнодорожника. Отца его арестовали… – Антон почувствовал, как дрожит рука Ольги. – Говорят, арестованных бросают в концлагеря. Специально устроили для советских где-то неподалеку от Харбина.

– Я не слыхал об этом. Надо проверить.

Когда подошли к ее дому, Антон переложил в ее ладонь спичечный коробок. Если бы кто-то иной, кроме нее, захотел открыть его, в нем оказалась бы щепоть пепла.

– Я сообщаю, что японские экспортно-импортные конторы прекратили прием грузов для транзита по КВЖД в обе стороны – на Владивосток и на Читу. Ими прекращен прием грузов также в морских портах ввиду возможного перерыва транзита между Азией и Европой. Это многозначительно. На другом листке – сведения о концентрации белокитайских войск и белогвардейских отрядов в районах станций Маньчжурия, Пограничная и у города Хайхэ.

Рука ее напряглась:

– Думаешь, война?

– Дело идет к тому… Читала? На Дальнем Востоке создана армия. И Василий…

– Ее командующий, – досказала она. – Вот и исполнилось твое желание снова служить вместе с ним.