Текст книги "Возлюбленная распутника (СИ)"
Автор книги: Виктория Воронина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 34 (всего у книги 35 страниц)
Изловчившись, граф Кэррингтон нанес в правую руку Черчилля «riverso» – усиленную разновидность укола, который наносится поверх шпаги врага. Герцог Мальборо вскрикнул, и выронил свою шпагу. Секунданты бросились к нему; рана оказалась серьезной и дуэль была окончена. Альфред отсалютовал шпагой поверженному противнику и поблагодарил секундантов за их содействие в деле чести. Затем, не теряя больше ни секунды, он уселся в свой экипаж и велел кучеру мчаться домой, в душе моля бога, чтобы Мейбелл еще спала до его возвращения.
Мейбелл проснулась, когда солнце начало всплывать над горизонтом. В своих ногах она почувствовала теплый клубок – это Моул уютно устроился в другом конце ее кровати. Молодая графиня Кэррингтон невольно улыбнулась, нежно погладила своего пушистого любимца по его шелковой спинке и тут же тревожно оглянулась, не замечая ни малейшего признака присутствия мужа.
– Фред, – позвала она дрожащим от волнения голосом. Ответом ей была тишина. Мейбелл быстро схватила серебряный колокольчик, лежащий у изголовья ее постели и потрясла им. На зов немедленно явилась горничная.
– Летти, где мой муж? – быстро спросила ее хозяйка.
– Не знаю, миледи. Он еще не показывался, – виновато ответила девушка.
Еще больше заволновавшись, Мейбелл накинула на себя домашнюю мантию и поспешила в комнаты Альфреда. И, как только она вышла в коридор, дверь в нижнем холле отворилась, и в помещение стремительным шагом вошел граф Кэррингтон. С одного взгляда, брошенного на него, Мейбелл поняла, что он все же ослушался ее и участвовал в дуэли с Джоном Черчиллем, но этот поединок закончился для него благополучно. Не помня себя от счастья, она бросилась к любимому мужу и обняла его за шею.
– Фред, дорогой, ты жив! – радостно выдохнула Мейбелл, не сводя с него своих влюбленных глаз. Граф Кэррингтон крепко обнял ее, и, зарывшись лицом в ее душистые волосы, прошептал:
– Да, любовь моя. Не волнуйся, теперь все будет хорошо!
– Но ты ранен! – испугалась молодая женщина, увидев на его боку расплывшееся окровавленное пятно.
– Это пустяки – легкий порез, – засмеялся Альфред Эшби. – Вот кто действительно находится в плачевном состоянии, так это сэр Черчилль.
Он был прав, герцог Мальборо потерял много крови, и его домашнему врачу с трудом удалось остановить кровотечение. Джон Черчилль лежал в кровати, мучаясь как от острой боли, так и от слабости и мучительного сознания своего поражения. В довершение бед, кто-то из лизоблюдов из домашней челяди доложил его жене о его происшедшей дуэли с графом Кэррингтоном, и герцогиня Мальборо, пылая праведным гневом, ворвалась в его спальню.
– Вот твоя благодарность, Джон, за мои усилия, которые я прилагала для продвижения твоей карьеры! – воскликнула она. – Ты открыто волочишься за леди Эшби и, в довершение моего позора, затеваешь дуэль с ее мужем⁈ Теперь во всех лондонских гостиных будут надо мной потешаться за то, что я ничего не значу для тебя.
– Это не так, дорогая Сара, – слабо запротестовал Джон Черчилль. – Ну как ты не поймешь, что мужчина по-разному любит жену и любовниц. Любовницы появляются и исчезают, а жена остается. Я могу увлечься хорошеньким личиком леди Эшби, но тебя я люблю несравненно больше; семья для мужчины – это святое, несмотря на его невольные увлечения.
Черчилль продолжал, чуть дыша, что-то лепетать про свое уважение к жене, сожалея про себя, что среди христиан не принято многоженство, как среди мусульман. Тогда он мог бы с чистой совестью предложить Мейбелл свою руку и сердце, и она не сочла в этом случае его предложение позорным для себя. Было бы прекрасно, если у него имелись отважная как львица жена и прелестная, словно редкая орхидея, подруга жизни, – такой союз полностью удовлетворил бы его сердце. Однако даже если бы существовал такой закон, который позволял христианину жениться несколько раз, его жена никогда не согласится делить его с другой женщиной. Все его попытки оправдаться только сильнее разъярили Сару Черчилль.
– Я не потерплю твоих измен, Джон, чем бы ты их не оправдывал! Ты нарушил наш уговор, по которому ты должен был хранить мне супружескую верность, – кричала гордая герцогиня. В гневе она металась по спальне, круша и разбивая все вокруг. Ее муж находился в слишком плачевном состоянии, чтобы леди Черчилль набросилась на него с кулаками, но китайская ваза оказалась разбитой, пострадали также скамейка и занавеси. Однако герцогиня Мальборо все не могла успокоиться и, наконец, выдвинула ультиматум:
– Ты должен выбрать, Джон, что тебе дороже – я или твои любовные увлечения, – угрожающе прошипела она. – Я вовсе не желаю, чтобы ты наградил меня сифилисом, подцепленным от одной из твоих красоток. Если ты сделаешь выбор не в мою пользу, то учти, – я разрушу твою карьеру с той же легкостью, с которой создала ее.
Тут герцог Мальборо заволновался не на шутку – он знал, что его жена зря слов на ветер не бросает. А он по-настоящему дорожил ею и был поистине заворожен немыслимым сочетанием ее женственно нежной оболочки и неукротимого железного духа.
– Любовь моя, я всегда любил только тебя, несмотря на слабость моей греховной плоти, – забормотал он. – Клянусь тебе, ты больше не услышишь, чтобы я бросил взгляд на другую женщину.
– Что же, на этот раз я поверю тебе, Джон, но помни – я прощаю тебя в последний раз, – жестко произнесла герцогиня, и громкий стук двери возвестил об ее уходе.
Джон Черчилль бессильно откинулся назад на подушки, – бурный разговор с женой окончательно обессилил его до предела. С грустью он подумал о том, что если он хочет сохранить жену, то с мечтами о Мейбелл Уинтворт ему придется проститься. Сара обязательно сделает то, что обещала – уйдет от него и жестоко отомстит, как это она умеет делать.
Герцогиня Мальборо тоже не в лучшем настроении отправилась отдыхать в свои апартаменты. Она не разлюбила своего неверного супруга, но разочаровалась в нем настолько, что он перестал занимать в ее сердце первое место. Отныне главной страстью ее жизни стала политика, и после воцарения королевы Анны ее подруга леди Сара Черчилль правила Англией в течение многих лет. Свое влияние на королеву она использовала не только в личных интересах, но и для поддержки партии вигов, идеология которой была ей близка. Муж Сары Джон Черчилль (сам он был умеренным тори) называл ее «прирожденным вигом». Сара разделяла позицию вигов по всем основным вопросам: престолонаследие (после смерти Анны Стюарт английский трон должен был занять правитель Ганновера протестант Георг), веротерпимость, продолжение войны до победы над католической Францией. Герцогине импонировало стремление вигов ослабить мощь Франции и таким образом обеспечить безопасность Англии и протестантской веры на века.
Сара всегда подчеркивала, что ею двигало не эгоистическое желание самоутвердиться, а забота о благе государства. Она упрекала тори, которых иначе как глупцами не называла, в предательстве интересов родной нации.
В комедии французского драматурга Эжена Скриба «Стакан воды» лидер оппозиции партии тори лорд Генри Болингброк с неприкрытым восхищением отзывался о своей политической противнице леди Черчилль: «Какая великолепная ненависть, она возбуждает во мне дух соревнования! Она целит высоко и метко! Она больше генерал, чем ее муж, герцог Мальборо, в ней больше ловкости, чем в нем ума, больше честолюбия, чем в нем жадности, и она больше королева, чем ее государыня… Она как ребенка ведет за руку ту, которая держит скипетр».
Реальный Болингброк, не обладающий французской галантностью, без обиняков называл ее «фурией» и «чумой», не желая прощать «неистовой герцогине» ее политической мощи, при которой всем остальным игрокам на парламентском поле отводилась роль статистов. Преданность герцогини Мальборо вигам, в конце концов, поссорила ее с королевой Анной, но при Ганноверах она снова восстановила свое безграничное влияние на внутренние политические дела страны. Благодаря своему незаурядному уму, железной воле и душевной твердости эта выдающаяся женщина могла не только сыграть видную роль в истории своей страны, когда представительницы слабого пола были лишены юридических прав, но также добиться, чтобы муж хранил ей супружескую верность. Последнее обстоятельство являлось для ее современников не менее удивительным, чем ее небывалый для дочери незнатного дворянина взлет к вершинам власти и почета.
Эпилог
После дуэли Альфреда Эшби и Джона Черчилля репутация графини Кэррингтон была восстановлена. Сплетники прикусили свои злые языки, опасаясь, что их постигнет участь поверженного герцога Мальборо; и для молодой жены министра финансов снова радушно распахнулись двери всех лучших домов Лондона. Королева Мария, поняв, что она поспешила осудить леди Эшби, вняв лживым наветам, вернула Мейбелл свое расположение. Невозможно верить в распутство женщины, муж которой так самоотверженно и горячо за нее заступается, особенно если этот муж – гордый и высокомерный граф Кэррингтон.
Мейбелл снова почувствовала себя счастливой и беззаботной девчонкой, такой, какой она была, когда в первый раз отправилась в Лондон в сопровождении отца и тетушки Эвелин, чтобы удачно выйти замуж. Можно сказать, она имела на это право, потому что осуществились ее самые смелые и дерзкие мечты. Ей удалось выйти замуж за мужчину, которого она обожала; у нее были любимые дети, к которым она была привязана всеми фибрами своей души. Положение графини Кэррингтон обеспечивало ей место в рядах высшей аристократии страны, а богатство и влияние ее мужа нашло признание даже у ее придирчивой тетушки Эвелин. Что еще требовалось для ее женского счастья? Подружек побольше, да занятных увеселений, которых в избытке предлагала английская столица.
В отличие от жены Альфред был не столь удовлетворен жизнью. Ему до смерти надоела бумажная рутина министерства финансов, хотелось настоящего мужского дела и схватки с врагами Англии. В это время испанцы возобновили вооруженные попытки захватить часть заморских владений англичан, и граф Кэррингтон имел разговор с королем Вильгельм на предмет достойного отпора извечным соперникам своих соотечественников. Кроме того, Альфреду не нравилось, что молодые придворные щеголи слетались на его очаровательную жену как мухи на мед. Он был зрелым мужчиной, научившимся преодолевать жизненные соблазны, а его дорогая Мейбелл осталась слишком доверчивой и увлекающейся натурой, и лучше всего ее было увезти на другой конец света от греха подальше.
Король согласился с доводами своего друга, но обещал ему назначить его губернатором Ямайки, если тот найдет себе достойного преемника на посту финансового министра. Альфред уже имел на примете своего толкового заместителя лорда Рассела, который также отличался кристальной честностью, и все же для принятия окончательного решения он хотел посоветоваться с Мейбелл, желая знать, как его молодая жена отнесется к таким резким переменам в их жизни. Если же она слишком привязана к спокойному и комфортному существованию в Лондоне, то про Ямайку придется забыть.
В конце августа за завтраком Альфред осторожно завел разговор о своих намеченных планах.
– Любовь моя, возможно нам придется предпринять дальнее путешествие по океану, – задумчиво произнес он. – Король Вильгельм возлагает на меня ответственное поручение защитить от испанцев целостность наших заокеанских владений в Вест-Индии и назначает губернатором острова Ямайка. Нам нужно все взвесить «за» и «против» прежде чем решиться принять такое лестное, но опасное предложение.
К его облегчению, Мейбелл с энтузиазмом поддержала эту идею. Они были родственными натурами, – Мейбелл, как и ее муж Альфред, любила яркую, насыщенную новыми событиями жизнь и тяготилась однообразным монотонным существованием.
– Жизнь на Ямайке – какая прелесть! – воскликнула она и восторженно захлопала в ладоши. – Моряки рассказывают, что это самое красивое место на земле, поистине райский уголок. Фред, я уже хочу попасть туда! Какой ты молодец, что задумал такое предприятие.
Мейбелл не боялась ни встречи с пиратами на море, ни войны с испанцами, ни бунтов негритянских невольников. Она верила в своего мужа, и полагала, что ее любимый Альфред из любого испытания с честью выйдет победителем.
Ее слова окончательно склонили Альфреда сменить свой образ жизни и в доме Кэррингтонов начались приготовления к длительному плаванию по Атлантическому океану. Он и Мейбелл решили, что возьмут с собой также младших детей и любимых животных. Доктор Харви согласился жить с ними на Ямайке в качестве их домашнего врача, а вот личная горничная Мейбелл Летти предпочла остаться в Англии, к большому огорчению своей хозяйки. Но девушка нашла личное счастье в лице молодого сержанта тауэрской стражи, и не могла согласиться расстаться со своим любимым.
За два дня до отплытия граф Кэррингтон со своей женой поехал на лондонскую пристань Ботольф посмотреть, как идет снаряжение его трех кораблей, отправляющихся на Ямайку. На набережной царила сильная суматоха. У пристани одновременно разгружались четыре корабля, в то время как другие суда стояли на рейде, ожидая, когда освободится место у причала. Каравеллы и галеоны со всего мира привозили из Америки табак, сахар и ароматный ямайский ром, доставляли из Ближнего Востока шелк и пряности, набивной ситец и перец из Индии, чай и фарфор из Китая. Небольшие речные суденышки, теряющиеся на фоне белопарусных красавцев, снабжали столицу углем из Ньюкасла.
Казалось, здесь яблоку негде было упасть. На пристани были моряки, которые столько лет провели на море, что ходили переваливающейся походкой, по которой их легко можно было узнать. Широкоплечие загорелые грузчики катили бочки или таскали по трапам огромные деревянные ящики и скрепленные металлическими обручами тюки. Уличные торговцы назойливо предлагали всем прохожим свой товар, от них не отставали нищие различных возрастов и внешности. Там были озорные оборванные мальчишки, для которых пристань являлась лучшим развлечением в их жизни, старые инвалиды и раскрашенные проститутки, легко ловящие клиентов среди моряков, долго пробывших в море без женской ласки.
Пока граф Кэррингтон и его спутница шли по порту, все глазели, провожая их взглядами. Альфред Эшби двигался с величавой и добродушной грацией сытого льва; прильнувшая к нему молодая жена своей радостной улыбкой излучала такое счастье, что вызывала на многих лицах зрителей невольные улыбки в ответ. Их драгоценности, шляпы и нарядная одежда сверкали в лучах яркого солнца; они были так прекрасны, что казались существами из иного, какого-то лучшего и более счастливого мира.
Постепенно граф и графиня Кэррингтон дошли до флагманского корабля-флейт «Тритон», на котором они должны были плыть на Ямайку. Грузчики продолжали погружать на него ящики с оружием, книгами и амуницией, а также сундуки с одеждой и конскую упряжь с седлами. Самих лошадей предполагалось везти на небольшом грузовом судне «Норфолк».
Альфред повел жену по палубе и вниз по лестнице в предназначенную для нее и детей каюту. Она была небольшой, но достаточно удобной – в ней помещались не только небольшие кровати для Мейбелл, Арабеллы и Карла, но также для няни Алисы. Тут же имелся мраморный умывальник с серебряным кувшином, прикрепленный к нему тонкой прочной цепочкой.
Удовлетворенная осмотром молодая графиня поднялась на палубу и поспешно подошла к мужу, опирающегося на трость с серебряным набалдашником. Задрав голову вверх, он смотрел, как матросы убирают паруса, а один из них, совсем еще парнишка, весело болтая своими голыми пятками, весело пропел в предвкушении захватывающего морского путешествия:
За ветер добычи, за ветер удачи.
Чтобы мы зажили веселей и богаче!
– Точно, прежде всего мореплавателям нужна удача, – заметил граф Кэррингтон, услышав песню босоногого энтузиаста. – Да будут благосклонны к нам Бог и фортуна.
– Фред, наша самая большая удача – это то, что мы вместе! – засмеялась Мейбелл, находясь в чрезвычайно приподнятом настроении от посещения «Тритона». Мысленно она видела, как этот величественный корабль, рассекая волны океана, плывет к их счастливой жизни на Ямайке, а ветер надувает паруса новых приключений, до которых они с Альфредом были большие охотники.
– Ты, как всегда, права, моя дорогая Мейбл. И я никому не позволю разлучить нас, – с нежностью сказал Альфред жене, помогая ей сесть в подъехавшую к «Тритону» карету.
Ночью Мейбелл приснились чудесные сны, в которых фигурировали пальмы, пронзенные лучезарным солнечным светом, ослепительно белый песчаный пляж, скоро переходящий в густые джунгли. В районе Блу Маунтинс – Голубых гор с кристально чистыми водопадами порхали пестрые колибри, летали попугаи и цвели яркие невиданные цветы с дурманящим ароматом, который привлекал к ним огромных бабочек– махаонов. И – верх мечтаний – она с Альфредом лежит ночью на мелком песке, еще хранящим жар полуденного солнца, небывало огромная луна отражается в волнах умиротворенного Карибского моря, и они занимаются любовью в серебристом лунном сиянии, которое освещает до мелочи все окрестности вокруг.
Ее муж наяву тоже ласкал ее тело, но ей был так приятен этот сон, в котором тесно переплелись реальность и ее ночные фантазии, что она не желала просыпаться, и только теснее прижалась к любимому, побуждая его продолжать начатое.
Утром Мейбелл поднялась с постели, преисполненная сил. После того, как ночью она побывала в стране своих грез, Ямайка окончательно окутала ее флером своего очарования, побуждая скорее закончить последние приготовления перед отплытием из Англии. Молодой графине Кэррингтон оставалось нанести прощальный визит королеве Марии и сделать кое-какие покупки в виде предметов женского туалета.
В Хэмптон-Корте ей пришлось ожидать в гостиной королеву, которая задержалась в дворцовой часовне. Мейбелл села на бархатный диван, окидывая задумчивым взглядом комнату, где ей пришлось пережить немало беспокойных и тревожных минут, связанных с королем Яковым и его второй женой. Она по-прежнему испытывала к королю теплые чувства, но больше не желала встретиться с ним. Их жизненные пути окончательно разошлись, и эта встреча грозила разрушить ее мир, в котором царили любовь к мужу и сильнейшая привязанность к детям.
Из состояния задумчивости и невольных воспоминаний Мейбелл вывел шум открываемого окна, из которого показалась грязная детская ручонка. Графиня Кэррингтон насторожилась и подошла поближе, чтобы рассмотреть невольного нарушителя торжественной тишины королевской гостиной. В углу чумазый пятилетний малыш, весь покрытый сажей и угольной копотью, осторожно перелез через подоконник возле изящного китайского шкафчика, и спрыгнул на блестящий дубовый паркет. С первого взгляда было видно, что он являлся совершенным беспризорником, за которым никто не смотрел и не ухаживал. На его исхудавшем теле рваная одежда болталась как на шесте, а черты лица, вымазанного сажей, невозможно было разобрать. При виде приближающейся Мейбелл малолетний нарушитель испуганно вскрикнул и сжался от ужаса в комочек, став еще меньше ростом.
– Ты залез сюда, чтобы что-то украсть, дитя мое? – нерешительно спросила Мейбелл, не зная, как поступить с этим странным созданием. – Воровать нехорошо, это большой грех и бог запрещает это делать.
При этом в голосе молодой женщины не было осуждения, скорее жалость. Ей показалось, что нестерпимый голод толкнул ребенка на кражу, и она уже думала о том, чтобы взять мальчугана под свою опеку.
– Нет, миледи, я не вор! – отчаянно замотал головой в знак отрицания мальчик и испуганно оглянулся назад. – Я сбежал от своего хозяина мистера Калеба, и хотел всего лишь спрятаться от него здесь.
Мейбелл снова села на диван и ласково притянула ребенка к себе.
– Кто такой этот мистер Калеб и почему ты сбежал от него, малыш? – спросила она. – И, прежде всего, скажи, как тебя зовут.
– Ник Бассет, мэм, – ответил мальчик. Он почувствовал сочувствие этой необычайно красивой молодой леди, и весь его страх куда-то исчез. – Я сирота, у меня нет родителей, и сиротский приют, который за мной смотрел, отдал меня в подмастерья трубочисту Калебу Бойсу, когда мне исполнилось четыре года. Мистер Калеб не хочет покупать специальные щетки для чистки узких дымовых труб, и вместо этого заставляет меня чистить эти трубы от копоти. А это очень страшно, мэм, в таких трубах легко можно застрять и задохнуться. Но я терпел эту муку, пока не случилось самое страшное. Мистеру Калебу поручили почистить трубу большого очага дворцовой кухни, и он привел в Хэмптон-Корт моего старшего товарища Рона, несмотря на то, что Рон плохо себя чувствовал. Мистер Калеб оказался недовольным тем, что Рон медленно чистит отверстие над очагом и зажег внизу много соломы, чтобы заставить Рона быстрее работать. Но Рона схватила судорога. Он упал в горящий очаг и получил такие страшные ожоги, что вечером того же дня скончался. Вчера Рона похоронили, а сегодня мистер Калеб привел меня в дворцовую кухню доканчивать чистку трубы… – Ник всхлипнул и жалобно прибавил: – Я очень боюсь, миледи, погибнуть так, как мой товарищ.
Мейбелл крепко обняла несчастного, настрадавшегося ребенка и твердо пообещала ему:
– Теперь тебе нечего бояться, Ник, я не допущу, чтобы тебя вернули жестокому хозяину, и позабочусь о твоей судьбе. Ты наверно голоден?
– Да, мэм, – отозвался мальчик, благодарно глядя на нее своими блестящими глазенками.
Мейбелл позвонила лакею и поручила ему принести закусок. Через несколько минут голодный мальчик принялся жадно поглощать еду, роняя крошки хлеба на пол. Он съел все до последнего бутерброда, и был готов съесть столько же, если бы не заурчал его живот, протестуя против такого непривычного количества еды, которое ему нужно было переварить в это утро.
Графиня Кэррингтон бережно вытерла рот Ника своим кружевным платком и даже сделала попытку очистить его лицо от сажи, но копоть так взъелась в кожу мальчика, что без мыла нельзя было обойтись. Это занятие к тому же было прервано появлением черноволосого мужчины весьма свирепого вида, одетого в поношенный сюртук. Он огляделся в гостиной, и, увидев замершего при его появлении Ника, быстро подошел к нему и схватил за ухо. Мальчик взвыл от боли и на его глазах снова показались слезы.
– Вот где ты отсиживаешься, негодяй! – прорычал его жестокий хозяин, и сделал неуклюжую попытку поклониться графине Кэррингтон. – Прошу прощения за беспокойство, миледи, сейчас я заберу этого бездельника и всыплю ему по первое число.
– Вы никуда не заберете этого ребенка, – гневно воскликнула Мейбелл и освободила Ника от зарвавшегося трубочиста. – Я не допущу, чтобы вы снова мучили его и измывались над ним!
– Мэм, я имею все права на этого мальчишку! – не отступал Калеб Бойс, не решаясь, впрочем, применить силу против знатной дамы. – Приходские власти доверили моему попечению этого лодыря, и я научу его работать, будьте уверены.
– Да вас нельзя подпускать к детям ближе, чем на десять шагов, – продолжала возмущаться Мейбелл, не отпуская от себя Ника, и пригрозила: – Я еще добьюсь того, чтобы вы ответили по закону за убийство вашего малолетнего подмастерья Рона.
– Ах ты, змееныш, уже успел нажаловаться! – трубочист метнул злобный взгляд в сторону сжавшегося от ужаса мальчика, и резко потребовал: – Если вы забираете его, миледи, то извольте возместить мне все траты на него – суммой ровно один фунт.
– Вот вам деньги, – Мейбелл быстро отсчитала из своего кошелька монеты, – и убирайтесь.
Удовлетворенный трубочист быстро схватил деньги и поспешил скрыться в ближайшем от Хэмптон-Корта трактире, чтобы пропить их. И королева Мария застала весьма умиротворенную картину – маленький Ник доверчиво льнул к графине Кэррингтон, одетой в блестящее парчовое платье, а она покровительственно привлекла малыша к себе, несмотря на сыпавшуюся с него сажу.
Услышав историю Ника Мария Вторая стала на сторону Мейбелл и пообещала, что Калеба Бойса непременно накажут за жестокое обращение с маленькими подмастерьями. Кроме того, королева вызвала к себе своего личного секретаря и, с жалостью смотря на исстрадавшегося ребенка, велела ему подготовить указ, по которому жестокое обращение мастеров со своими учениками должно было наказываться штрафами. Также мастера должны были следить за тем, чтобы в воскресенье дети, вверенные их попечению, не работали, а посещали школу с изучением Библии. Ника отмыли от грязи, и одели в нарядный детский костюмчик. Чумазый маленький трубочист оказался прелестным белокурым малышом, и королева Мария сразу почувствовала к нему такое же расположение, как и Мейбелл. Скоро в глазах королевы, устремленных на Ника отразилась тоска женщины, которая желает иметь детей, но лишена счастья материнства. Старшая дочь Якова Второго была очень привязана к своему племяннику – сыну своей сестры Анны, но маленький принц недавно скончался от лихорадки, оставив горевать по себе все королевское семейство.
– Как же этот малыш напоминает мне моего дорогого племянника Уильяма, – грустно произнесла Мария Вторая, и нежно привлекла к себе ребенка. – Ник, хочешь быть моим воспитанником? – спросила она.
– Да, мадам королева, – заулыбался мальчуган, и королева, не сдержавшись, поцеловала его с материнской нежностью, говоря: – Ты заставляешь меня забыть тяжесть моей утраты, дитя мое.
– Надо уповать на бога, ваше величество, и он непременно пошлет вам ребенка – с сочувствием сказала Мейбелл, всем сердцем сострадая одинокой королеве, которая хотела иметь настоящую семью, и не имела ее.
– Моя дорогая графиня, бог отвернулся от нас с Анной за то, что мы пошли против своего отца – горестно покачала головой Мария Вторая. – Нельзя безнаказанно идти против своих родителей, такие люди прокляты Небом и им не знать родительских радостей. Я не могу забеременеть после своего выкидыша, случившегося в Голландии, у Анны дети умирают один за другим. В конце концов, мы останемся полностью бесплодными, – вот какой дорогой ценой нам досталась английская корона!
– Вы принесли своей стране мир и процветание, ваше величество. Бог это учтет и будет милостив к вам, – убежденно проговорила молодая графиня Кэррингтон.
– Спасибо, миледи, вы умеете утешить другого человека добрым словом, – с благодарностью улыбнулась ей королева. – Признаться, я не желаю, чтобы вы плыли на Ямайку, мне не хочется расставаться с вами. Но если уже все твердо решено, мне остается только пожелать вам доброго пути. Берегите себя и своих близких особенно моего брата Карла. Кто знает, может он станет единственной надеждой Англии.
Мейбелл почтительно поклонилась на прощание Марии Второй и ласково поцеловала Ника, радуясь тому, как повезло этому маленькому мальчику. Еще утром он был запуганной и несчастной жертвой злого трубочиста, а теперь он сделался воспитанником самой королевы Англии, которая с первого взгляда полюбила его. Действительно, пути Господни неисповедимы.
После визита к королеве графиня Кэррингтон с легким сердцем принялась совершать намеченные покупки. Щедрость мужа снова сделала ее богатой женщиной, и она могла тратить деньги, не считая их. Мейбелл купила пятьдесят метров сукна на костюмы для своего мужа и мужчин-слуг, несколько отрезов шелка и ситца для себя, детей и служанок; сделала запасы китайского чая, который рассчитывала пить с семьей за океаном, приобрела легкие покрывала и обувь для близких людей. Все это должно пригодиться для жизни на Ямайке, где не было особого выбора одежды. Там имелось только два платяных магазина в главном городе острова – Кингстоне, а обувь шили на заказ. Основательный список покупок молодая жена графа Кэррингтона приготовила для галантерейного магазина – туда входили кружева, ленты, нитки, расчески, пуговицы, веера, перчатки, иголки и шляпы. У нее был знакомый галантерейщик на Ковент-Гарден, качеству товаров которого она всецело доверяла – мистер Денгерфилд, вот в его магазин ей хотелось обратиться в первую очередь.
Мейбелл легко нашла нужное двухэтажное здание с вывеской фирменного знака Денгерфилда – трудолюбивой пчелой – и, не подозревая о том неприятном сюрпризе, который ждал ее внутри, весело вспорхнула в торговый зал. Денгерфилд был занят за стойкой обслуживанием важного покупателя, и у Мейбелл сердце ушло в пятки, когда она узнала Джона Черчилля, герцога Мальборо, разглядывающего выставленные на продажу перчатки. Первой мыслью леди Эшби было незаметно уйти и избежать неловкой встречи с озлобленным против нее мужчиной, которая ничем хорошем не могла закончиться, но почти сразу же она рассердилась на саму себя за эту трусость. Ее муж рисковал жизнью на дуэли, отстаивая ее честь и крепость их совместной семьи, поэтому не может она уйти как ни в чем не бывало, – она же не пугливая курица, которая боится собственной тени. Ей следует себя поставить так, чтобы раз и навсегда отбить охоту у герцога Мальборо вмешиваться в ее жизнь.
Приняв такое решение, Мейбелл смело пошла вперед к стойке, где Джон Черчилль выбирал изысканный подарок для своей жены. На словах леди Мальборо простила мужа за его дуэль с графом Кэррингтоном из-за другой женщины, но их отношения продолжали оставаться прохладными. Герцог надеялся, что небольшой знак с его стороны поможет преодолеть ее отчуждение и придирчиво перебирал левой рукой женские перчатки предлагаемые владельцем магазина – раненая на дуэли правая рука продолжала висеть на привязи.
– Пожалуй, хороши эти, кружевные, – задумчиво произнес герцог, разглядывая выбранный товар. – Сразу видна тонкая работа и отменный вкус мастерицы, связавшей эти перчатки.
– Отличный выбор, ваша светлость! – с готовностью подтвердил мистер Денгерфилд. – К тому же вы остановились на самой дорогой паре, стоящей десять фунтов стерлингов.
– Решено, беру, – заявил герцог Мальборо, которого окончательно убедила в верности выбора названная цена.
– Сэр Черчилль, в моду вошли перчатки из светлого блестящего лайка с бриллиантовыми пуговицами, вот на них нужно в первую очередь обратить внимание, – как бы невзначай сказала Мейбелл, вплотную подходя к своему противнику. – Слышала, твоей супруге и принцессе Анне больше всего нравятся модные новинки одежды, которые можно с гордостью продемонстрировать остальным дамам.
Герцог Мальборо вздрогнул, услышав голос молодой женщины, которая стала подлинным наваждением для него. Он начал было успокаиваться, долго не видя ее, но она сама напомнила ему о себе. Усилием воли Джон Черчилль заставил держать себя в руках и с учтивым поклоном ответил Мейбелл:
– Приветствую вас, леди Эшби! В первый раз слышу о лайковых перчатках. Мистер Денгерфилд ничего мне о них не сказал.
