Текст книги "Наладчик. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Василий Высоцкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 42 (всего у книги 42 страниц)

Глава 18

«Если ваша любимая виниловая пластинка – будь то дефицитный „Deep Purple“ или новенькая запись нашего „Грома“ – начала немилосердно трещать и перескакивать, не спешите винить иголку проигрывателя. Советский меломан знает: возьмите обычный клей ПВА, аккуратно нанесите ровным слоем на поверхность диска и дайте высохнуть до состояния прозрачной пленки. Когда вы снимете этот „пластиковый“ слепок, он вытянет из микроскопических дорожек всю пыль и грязь, накопленную годами. Звук станет чистым, как слеза. В политике и в жизни принцип тот же: чтобы услышать настоящую мелодию страны, нужно сначала содрать с неё слой засохшего, прилипшего мусора».

Маленькие хитрости

Сентябрь семьдесят первого года в Москве выдался каким‑то не по‑советски вызывающим. Небо – пронзительно‑синее, как чернила в моей новой ручке, воздух – сухой, звенящий, настоянный на запахе палых листьев и дорогого бензина.

Город бурлил. Но это был не тот ленивый гул застоя, к которому привыкли мои современники из «прошлого будущего». Это был рокот заведенного, мощного двигателя, которому наконец‑то прочистили жиклеры и залили качественное горючее.

Александр Николаевич Шелепин, плотно усевшись в кресле Генсека, перекраивал реальность. По Москве ходил анекдот: «Раньше мы делали вид, что работаем, а они делали вид, что платят. Теперь они платят, но если ты работаешь – за тобой приезжает серый фургон и везет на курсы повышения квалификации». И это не было шуткой. Чистки в госаппарате шли такие, что пыль стояла столбом от Калининграда до Владивостока.

Но самым сногсшибательным был «китайский поворот».

В моем родном 2026‑м я помнил из учебников истории, что именно в семьдесят первом Никсон и Киссинджер разыграли «китайскую карту», вбив клин между нами и Пекином. Но здесь… здесь что‑то пошло не так. То ли «алмазная папка» Шелепина показала Мао Цзэдуну, что в Кремле теперь сидят не «ревизионисты‑мямли», а жесткие прагматики, то ли мои аналитические записки, переданные через Баринова, вовремя подсказали Шелепину, какой рычаг нажать.

И вот результат: вместо Вашингтона китайская делегация прилетела в Москву. «Набираться опыта в борьбе с бюрократическим перерождением».

Я шел по улице Горького, лениво лузгая каленые семечки. Навстречу мне, в сопровождении хмурых сопровождающих из «девятки», двигалась группа желтолицых товарищей в одинаковых серых френчах с глухими воротниками. Китайцы. Они смотрели на витрины обновленных московских магазинов с таким выражением лиц, будто попали на Марс. А я смотрел на них и думал: «Ну что, ребята, в этой реальности мы, похоже, будем дружить против общего врага, а не грызться за остров Даманский».

– Гендос, глянь! – Кабан, шедший рядом, ткнул локтем мне в бок. – Опять эти… в пижамах. Чё они тут вынюхивают?

– Опыт, Серега. Они вынюхивают, как нам удалось за год превратить Каширку из рассадника гопоты в образцовый район, – я усмехнулся, поправляя на плече ремень кофра.

В кофре лежал не автомат, а новенький «Зенит‑Е». Мой статус «Особого инструктора ЦК ВЛКСМ» позволял мне находиться там, куда обычных смертных не пускали. А сегодня у нас была важная инспекция.

Мы подошли к нашему «Экспериментальному Молодежному Центру». Здание старого кинотеатра «Авангард» теперь сияло свежей краской. Над входом – вместо унылых лозунгов – стильная вывеска «ЦЕНТР». Морозов, перед тем как уехать «поднимать целину» в Тюмень, успел‑таки подписать все бумаги на импортную аппаратуру.

В фойе нас встретил Витька Шуруп. Вид у него был такой, словно он только что лично собрал атомный реактор из консервной банки.

– Командир! – Витька подлетел к нам, поправляя очки. – Приехали! Прямо из горкома и эти… с переводчиком. Сидят в актовом зале, ждут демонстрации «новых методов».

– Кто именно? – я зашел в прохладу фойе, наслаждаясь тишиной.

– Из наших – какой‑то замзав из горкома, фамилия Сидоров, типичный «пиджак». А из китайцев… ну, пожилой такой, в очках, Ли Вэй вроде. Сказали, им интересно, как мы пацанов с улицы в радиокружки заманили.

Я кивнул Михану и Кабану.

– Значит так, гвардейцы. Работаем по сценарию «мягкая сила». Михан – на маты, покажи им пару связок из самбо, но без фанатизма, не убей никого. Будут показывать кунг‑фу, завалите на фиг. Но никого не ломать! Кабан, контролируй периметр, чтобы ни одна муха не пролетела. Шуруп, готовь свои передатчики. Будем показывать «чудо техники».

Я толкнул двери актового зала.

Там, в первом ряду, сидели гости. Сидоров, кругленький мужичок с бегающими глазками, суетливо что‑то объяснял китайцу через переводчика. Ли Вэй сидел неподвижно, сложив руки на коленях. Его лицо было как маска из старой слоновой кости – непроницаемое и мудрое.

– Здравия желаю, товарищи, – я неторопливо прошел к сцене. – Инструктор Генадий Мордов. Добро пожаловать в наш скромный очаг пролетарской культуры.

Сидоров вскочил, натягивая на лицо дежурную улыбку.

– А, Геннадий Семенович! Вот, знакомим коллег из КНР с нашим уникальным опытом. Товарищ Ли Вэй очень впечатлен показателями снижения преступности.

Китаец медленно поднялся. Он посмотрел на меня. Не на мой значок, не на мои документы. Он посмотрел мне прямо в зрачки. И я почувствовал, как этот старый лис пытается прощупать мою ауру. Я не стал закрываться. Я выдал ему тот самый взгляд полковника спецназа, который видел смерть и знает ей цену.

Ли Вэй едва заметно кивнул. Уголки его губ дрогнули. Он что‑то негромко произнес на своем языке.

– Товарищ Ли Вэй спрашивает, – перевел молодой парень‑переводчик, – правда ли, что в вашем Центре молодые люди учатся не только технике, но и… искусству борьбы за справедливость?

– Мы учим их защищать свой дом, – просто ответил я. – А справедливость – это когда честный человек может спокойно пройти по улице. И чтобы вор сидел в тюрьме. Независимо от того, какой у вора партбилет в кармане.

Сидоров нервно кашлянул, покосившись на меня. Моя прямота его пугала. Но китаец снова кивнул, и в его глазах блеснула искра интереса.

Следующий час мы работали на износ. Шуруп демонстрировал свои радиостанции, собранные из «мусора», которые били на пять километров. Михан на матах крутил двухметрового добровольца из «младшей группы» так, что у зрителей захватывало дух. Я видел, как Ли Вэй делает пометки в маленьком блокноте.

Но идиллия закончилась, когда мы перешли к «красным ящикам».

Я подвел делегацию к одному из таких ящиков, висящему в фойе.

– Это – наша система обратной связи, – пояснил я. – Каждый житель может бросить сюда записку. С жалобой на несправедливость, с предложением по улучшению района или… с информацией о подозрительных личностях.

Сидоров заулыбался:

– Да‑да, прекрасная инициатива! Мы в горкоме уже готовим постановление о внедрении этого опыта во всех районах Москвы!

– Слабо готовите, товарищ Сидоров, – я холодно посмотрел на него. – Внедрять надо там, где система работает. А не там, где её имитируют.

Я открыл ящик своим ключом. Достал пачку листков.

– Вот, например, свежая почта. Пишет нам учащийся ПТУ‑12. Жалуется, что в их столовой вместо мяса в котлеты кладут размоченный картон. А директор столовой – ваш хороший знакомый, Сидоров. Мы вчера проверили склад этой столовой. Нашли там две тонны «левой» говядины, подготовленной к вывозу на рынок.

Лицо Сидорова стало цвета мокрого асфальта. Он открыл рот, но звука не последовало.

– Товарищ Ли Вэй, – я повернулся к китайцу. – Вот это и есть наш главный метод. Мы не ждем, пока бюрократия соизволит обратить внимание на проблему. Мы находим проблему сами и… решаем её.

Я кивнул Кабану. Серега шагнул к Сидорову, мягко, но неотвратимо беря его под локоть.

– Товарищ Сидоров, там на улице машина ждет. Из КГБ. Полковник Смирнов очень просил вас заехать на чай. Обсудить поставки говядины в ПТУ.

Китаец Ли Вэй внимательно наблюдал за этой сценой. Когда Сидорова, мелко трясущегося, вывели из зала, старый коммунист подошел ко мне вплотную.

– Вы режете гниль живьем, – произнес он через переводчика. – Это больно. Но это единственный способ спасти тело. Наш председатель Мао говорит: «Политическая власть исходит из ствола винтовки. Наш принцип – партия командует винтовкой; совершенно недопустимо, чтобы винтовка командовала партией». Но вы доказали, что власть рождает еще и правда.

Он протянул мне руку. Я пожал сухую крепкую руку.

– Мы будем учиться у вас, товарищ Мордов. Нам нужны такие «Центры» в Пекине и Шанхае. Чтобы наши молодые хунвейбины стали не разрушителями, а строителями.

Когда делегация уехала, я остался в пустом фойе. Внутри было странное чувство опустошенности.

Я сел на скамейку, закурил. Дым медленно поднимался к высокому потолку.

– Гендос, ты чё, реально его сдал? Прямо при китайцах? – Шуруп подошел, потирая руки. – Сидоров же… он же большая шишка.

– Был шишкой, стал опилками, – я стряхнул пепел. – Шелепин дал мне карт‑бланш. Если мы будем миндальничать с такими «сидоровыми», то грош цена всем нашим реформам. Система должна знать: неприкасаемых больше нет.

Вечером я зашел за Светочкой.

Она ждала меня у Универмага. Вечерняя Москва была прекрасна. Огни фонарей отражались в лужах, из открытых окон доносились звуки радио.

Мы шли по набережной, и я чувствовал, как её рука доверчиво жмется к моей.

– Гена, – тихо сказала она. – А ты знаешь… На работе сегодня все шептались. Говорят, в министерстве торговли большие аресты. И Зоя Михайловна какая‑то странная… Ходит, всё проверяет по десять раз. Боится чего‑то.

Я прижал её к себе.

– Пусть проверяет, Светик. Это полезно для здоровья. А ты не бойся. Пока я рядом – над тобой всегда будет чистое небо.

Я посмотрел на темную воду Москвы‑реки. Глобальные процессы…

В этот день в ООН обсуждали вопрос о принятии КНР в состав организации. А в моем мире, в моей стране, сегодня просто стало на одного вороватого чиновника меньше.

Маленькая победа в большой войне.

Я вдохнул прохладный осенний воздух. Сентябрь семьдесят первого продолжался. Шелепин закручивал гайки, китайцы записывали рецепты, а я… я просто жил. И впервые за долгое время мне не хотелось ничего менять в этом моменте.

Но я знал – это затишье перед бурей. Чиновники на местах сопротивлялись. Они копили злобу, они прятали деньги и ждали случая, чтобы ударить в спину.

«Ну что же, – подумал я, глядя на звезды. – Приходите. Мы вас ждем. У нас ящики большие, на всех хватит».

За спиной раздался рокот мотоцикла. Кабан и Михан возвращались с патрулирования. Район спал спокойно.

Я улыбнулся Светочке и мы пошли дальше, вглубь московских переулков, где весна и осень смешались в один бесконечный, удивительный коктейль новой жизни.

Сентябрь перевалил за середину. Москва окончательно облачилась в золото и багрянец. По утрам на траве в парках уже белел первый хрупкий иней, а воздух стал таким прозрачным, что казалось – протяни руку и коснешься шпиля МГУ на другом конце города.

В моем кабинете в райкоме комсомола теперь пахло не только казенной бумагой, но и свежезаваренным китайским чаем. Подарок товарища Ли Вэя. Настоящий, листовой, от которого сердце начинало колотиться как бешеный метроном, а мозг выдавал идеи со скоростью пулемета Калашникова.

На столе лежала пухлая папка с отчетами о работе «красных ящиков». За две недели после ареста Сидорова количество писем увеличилось втрое. Люди поверили. Страх перед «неприкасаемыми» начал трескаться, как лед на реке в апреле.

– Геннадий Семенович, к вам полковник Смирнов, – голос секретарши Людочки (да‑да, той самой, которую я когда‑то «ускорил» в коридоре, а теперь она души во мне не чаяла) звучал почтительно.

Смирнов вошел в кабинет, как всегда, бесшумно. Новые полковничьи погоны сидели на нем как влитые. Он сел в кресло, бросил на стол свежий номер «Правды».

– Видал? – он кивнул на передовицу. – «Крепить узы братства между советским и китайским народами». Шелепин вчера три часа гулял с их главой делегации по Кремлю. Без галстуков, говорят.

– Это хорошо, Валерий Петрович. Чем проще сигнал, тем меньше искажений, – я налил ему чаю. – Вы по делу или так, геополитику обсудить?

Смирнов посерьезнел. Он достал из внутреннего кармана сложенный листок.

– По делу, Гена. По твоему «Экспериментальному Центру». Ты в курсе, что на тебя в ЦК КПСС пришла телега? Групповая. От директоров пяти крупнейших заводов района.

Я усмехнулся, отхлебывая чай.

– И что пишут? Что я мешаю им строить светлое будущее?

– Пишут, что ты подрываешь основы единоначалия. Что твои «ящики» дезорганизуют производство. Что ты создал «параллельную структуру власти», которая терроризирует администрацию. И самое интересное… – Смирнов прищурился. – Они обвиняют тебя в связях с китайской разведкой. Мол, ты передаешь им секретные сведения о наших технологических прорывах, которые выуживаешь из рационализаторских предложений.

Я рассмеялся. Громко, на весь кабинет.

– Охренеть! Китайский шпион Мордов. Это же надо было додуматься! То есть, когда работяга предлагает, как сэкономить тонну стали – это государственная тайна?

– Для них – да, – Смирнов не улыбался. – Потому что эта сэкономленная тонна стали раньше шла им в карман через левые наряды. А теперь она идет в отчет. Шелепин‑то понимает, что к чему. Но в Политбюро еще остались люди, которым эти директора заносят долю. И они сейчас будут давить на «Железного Шурика».

Я встал, подошел к окну. Внизу, по проспекту, катили новенькие «Жигули» – первая ласточка тольяттинского гиганта.

– Значит, они решили пойти в контратаку? Хорошо. Я ждал этого. Валерий Петрович, мне нужен список всех подписавших эту телегу. И полная раскладка по их «подсобным хозяйствам». Дачи, квартиры родственников, гаражи.

– Гена, ты хочешь устроить массовую зачистку? – Смирнов нахмурился. – Это будет скандал на всю страну.

– Никаких скандалов. Мы будем действовать по методике товарища Ли Вэя. «Огонь по штабам», но в нашем, советском исполнении.

Я обернулся к полковнику.

– Мы не будем их арестовывать. Пока что. Мы устроим им «день открытых дверей». Завтра в нашем Центре открывается большая выставка достижений молодежного рационализаторства. Я пригласил туда прессу, телевидение и… китайскую делегацию. Ли Вэй очень хочет посмотреть на тех самых «гениев от станка».

Я хищно улыбнулся.

– И я хочу, чтобы эти пять директоров тоже там были. В качестве почетных гостей. Мы будем их хвалить. Громко. На всю страну. Будем благодарить за то, что они «поддержали инициативу комсомола». А потом… – я сделал паузу. – Мы покажем один интересный стенд. Стенд о том, как НЕ надо работать. С фотографиями их дач, построенных из заводского кирпича, и списками их «мертвых душ» в ведомостях. Без имен. Пока без имен. Просто как пример «отдельных недостатков».

Смирнов покачал головой.

– Ты играешь с огнем, Мордов. Они тебя живьем съедят.

– Не съедят. У них изжога начнется. Подготовьте мне материалы, Валерий Петрович. Чисто, как вы умеете.

И вот пришла суббота. Экспериментальный Центр на Каширке открыл свои двери.

Такого количества черных «Волг» и «Чаек» наш район не видел никогда. Милиция в парадной форме перекрыла движение. У входа толпились репортеры с тяжелыми кинокамерами «Конвас».

Я стоял в фойе, одетый в строгий темный костюм (опять Михан выручил, свой отдал, благо я за лето в плечах раздался). На груди – медаль и значок. Рядом Светочка. Она была в элегантном синем платье, которое мы купили на мою первую «инструкторскую» зарплату. Она волновалась, теребя в руках маленький блокнот – я назначил её «главным экскурсоводом» по отделу легкой промышленности.

Подкатил кортеж. Из машин вышли китайцы. Ли Вэй, увидев меня, приветственно поднял руку. А следом – угрюмая шеренга тех самых директоров. Пятеро солидных мужчин в тяжелых пальто, с лицами, выражающими крайнюю степень государственного достоинства, за которым скрывалась лютая ненависть.

– Проходите, товарищи! – я шагнул навстречу. – Рад видеть вас в нашем Центре. Сегодня великий день – мы показываем, на что способен советский рабочий, если ему не мешать бумажками.

Экскурсия началась.

Мы шли по залам. Китайцы завороженно смотрели на действующие модели станков, на схемы Шурупа, на новые методы кроя ткани. Светочка рассказывала вдохновенно, её глаза сияли, и я видел, как даже суровые директора невольно засматривались на эту красавицу.

– А теперь, – я подвел группу к последнему залу, – наш специальный раздел. «Экономика и мораль».

Зал был оформлен необычно. На стенах – огромные графики роста производительности труда. А в центре – стенд под названием «Тени прошлого».

На стенде были размещены фотографии. Вот роскошная трехэтажная дача, облицованная дефицитным кафелем. Вот новенькая «Волга», оформленная на 80‑летнюю бабушку‑уборщицу. Вот список рабочих, которые по документам числятся в цеху, а по факту – уже полгода строят забор вокруг чьего‑то особняка.

Имена на фотографиях были заклеены черными полосками. Но под каждой фотографией висела табличка: «Директор завода №…». И номера заводов соответствовали тем, чье руководство стояло сейчас перед стендом.

В зале повисла такая тишина, что было слышно, как стрекочет кинокамера в руках оператора ЦТ.

Директор завода металлоконструкций, грузный мужчина по фамилии Петров, покраснел так, что казалось – его сейчас хватит удар.

– Это… это что за пасквиль⁈ – прохрипел он, указывая на фото своей дачи (которую он узнал бы из тысячи). – Это возмутительно! Мордов, вы за это ответите! Это клевета на руководящие кадры!

Я спокойно повернулся к нему. Мой голос звучал мягко, почти сочувственно.

– Товарищ Петров, почему вы так волнуетесь? Мы же не называем имен. Это просто… собирательные образы. Примеры того, с чем мы боремся в рамках нашей новой программы очищения. Вы же сами подписали письмо в ЦК о том, что ратуете за порядок и дисциплину? Вот мы и показываем, какой порядок должен быть.

Ли Вэй подошел к стенду. Он долго разглядывал фотографию «бабушкиной Волги». Затем повернулся к переводчику.

– Товарищ Ли Вэй говорит, – перевел парень, – что в Китае за такие «тени прошлого» полагается публичное покаяние на площади. И работа на рисовых полях. До полного исправления сознания. Он спрашивает – а как в Советском Союзе поступают с такими… собирательными образами?

Я посмотрел прямо в глаза Петрову.

– В Советском Союзе, товарищ Ли Вэй, такие люди обычно сами осознают свою ошибку. И пишут заявление об увольнении. По собственному желанию. Чтобы не позорить звание советского руководителя. А имущество, построенное из «тени», передают на баланс пионерских лагерей или домов отдыха для рабочих. Ведь так, товарищ Петров?

Петров открыл рот, как выброшенная на берег рыба. Он посмотрел на кинокамеру, которая снимала его крупным планом. Посмотрел на китайцев. Посмотрел на своих коллег – те стояли, опустив головы, понимая, что капкан захлопнулся.

Если они сейчас начнут скандалить – завтра их рожи увидит вся страна в программе «Время». С комментариями о том, как они «сопротивляются реформам Шелепина». А если промолчат…

– Да… – выдавил из себя Петров, вытирая пот дрожащей рукой. – Мы… мы поддерживаем. Очищение необходимо. Партия всегда права.

– Вот и отлично, – я хлопнул в ладоши. – А теперь, товарищи, прошу всех к столу! У нас сегодня настоящий узбекский плов, невероятные шашлыки от Вахтанга Шавловича и лучший китайский чай!

Вечером того же дня мы сидели в моем кабинете в Центре. Я, Кабан, Михан и Шуруп. На столе стояла бутылка коньяка (опять же, подарок от благодарного Вахтанга).

– Ну ты, Гендос, и камикадзе, – Кабан разлил коньяк по стаканам. – Я думал, они тебя там прямо у стенда разорвут.

– Не разорвут, Серега. Они трусы. Вся их власть держится на страхе и связях. Как только ты убираешь страх и бьешь по связям – они превращаются в желе, – я сделал глоток. – Завтра к утру у Сидорова в КГБ будет пять заявлений «по собственному». Гарантирую.

Шуруп, который весь вечер не снимал наушники, вдруг встрепенулся.

– Командир! Есть сигнал!

Он нажал кнопку на своем самодельном ресивере. Из динамиков донесся треск, а потом отчетливый, приглушенный голос Игоря Вельтищева.

«…Да, Станислав Юрьевич. Всё прошло по его сценарию. Петров и остальные сломлены. Они будут увольняться. Мордов полностью контролирует ситуацию. Китайцы в восторге… Что мне делать? Он меня за человека не считает… Да, я понял. Буду ждать вашего приезда. Мы подготовим почву…»

Голос Стаса Морозова в ответ был едва слышен, но я разобрал: «…Мордов – это временная аномалия. Скоро Пленум. Мы его уберем. Готовь списки его „Гвардии“. Мы их всех закроем по статье за бандитизм…»

Я выключил звук. В кабинете повисла тишина.

Пацаны смотрели на меня. В их глазах не было страха. Была только готовность.

– Слышали? – я закурил. – Морозов не успокоился. Он ждет Пленума. Думает, что старая гвардия возьмет реванш.

Я встал, подошел к окну. Москва спала под светом звезд.

– Глобальные процессы, пацаны… Морозов думает, что он играет в шахматы. А мы сыграем в «Чапая». Один щелчок – и он летит с доски.

Я обернулся к парням.

– Значит так. Завтра начинаем операцию «Чистое небо». Шуруп – полная прослушка всех контактов Морозова. Кабан, Михан – усилить наблюдение за Светой и её семьей. Штопор – свяжись с Кротовым, скажи, что у нас есть работа по «черным путевкам» ЦК комсомола.

Я посмотрел на свою руку. Она не дрожала.

– Шелепин руководит страной. А мы будем руководить теми, кто мешает ему это делать.

В этот день в Пекине опубликовали статью о «необходимости изучения передового опыта советских комсомольцев в борьбе с бюрократией». Мир менялся. И мы были в самом центре этого вихря.

Я улыбнулся. Жизнь в семьдесят первом только начинала входить во вкус. И я собирался допить этот кубок до самого дна.

– Погнали, пацаны. Работаем.

Октябрь семьдесят первого года накрыл Москву внезапным, резким холодом. Листва опала за одну ночь, обнажив серые, скелетообразные ветви деревьев. Небо стало низким, давящим, цвета нестиранной солдатской шинели.

Но в нашем Центре на Каширке было жарко.

Я сидел в спортивном зале, наблюдая за тренировкой старшей группы. Кабан и Михан гоняли пацанов так, что пар стоял столбом до самого потолка. Удары о маты звучали как выстрелы. Дисциплина была железной. Эти ребята уже не были просто ПТУшниками – это был мой оперативный резерв. Моя армия.

– Командир, – Михан подошел ко мне, вытирая пот полотенцем. – Сегодня на Каширском рынке опять терлись те двое. Ну, из «бывших» Баксана. Спрашивали про Штопора.

Я прищурился.

– Штопор их видел?

– Видел. Даже не дернулся. Сделал вид, что семечки покупает. Но они его пасли до самого метро.

– Значит, Морозов начал отрабатывать свой план, – я встал. – Они хотят спровоцировать нас на драку. Чтобы потом вызвать милицию и зафиксировать «бандитское нападение комсомольцев на мирных граждан». Старая, как мир, схема.

В этот момент в зал вбежал Шуруп. Он был без куртки, в одной рубашке, и его колотило – то ли от холода, то ли от возбуждения.

– Генка! Засек! – выпалил он, протягивая мне блокнот с записями радиоперехвата. – Морозов только что звонил из кабинета Вельтищева. Говорил с кем‑то из МВД. Не с Кротовым, с кем‑то выше. Сказал: «Завтра в семь вечера у Универмага. Всё должно выглядеть как попытка изнасилования. Гвардейцы Мордова вмешаются, и тут вы их принимаете. С поличным. При свидетелях».

Мои челюсти сжались так, что хрустнуло в ушах.

Попытка изнасилования. У Универмага. В семь вечера. В это время Света заканчивает смену.

Они решили использовать её как наживку. Эти твари решили выставить мою девочку жертвой, чтобы подставить меня.

– Кабан! Михан! – мой голос лязгнул, как затвор пулемета. – Сбор группы «Альфа». Пять человек. Полная экипировка – скрытая. Рации проверить. Штопор – ты на связи с Кротовым. Скажи ему: «Завтра в семь будет спектакль. Пусть сидит в засаде, но не вмешивается, пока я не дам сигнал».

Я обернулся к Шурупу.

– Витя. Мне нужно, чтобы завтра в семь вечера у Универмага вырубилось всё освещение. Фонари, витрины, всё. Сможешь замкнуть подстанцию?

– Сделаю, Ген. Прямо в 18:55 всё погрузится во тьму на десять минут.

– Отлично. Мы не будем играть по их правилам. Мы устроим им «ночь длинных ножей» в советском исполнении.

Следующий день тянулся мучительно долго. Я сидел в райкоме, подписывал какие‑то дурацкие справки, изображая спокойствие. Вельтищев заходил пару раз, заискивающе улыбался, предлагал чай. Я смотрел на него и думал: «Знал бы ты, Игорек, что твой приговор уже подписан, ты бы сейчас бежал до самой канадской границы».

18:50. Я стоял в тени старой арки напротив Универмага. На мне была черная водолазка и кожаная куртка. В кармане – кастет и мой верный ТТ (на всякий случай). Кабан и Михан рассредоточились по флангам.

Я видел, как к служебному входу подошли трое. Те самые урки. Они нервно курили, оглядываясь. А за углом, в тени, стояла кремовая «Волга» Нечаева. Они были уверены в своей победе.

18:55.

Щелк!

Весь квартал мгновенно погрузился в абсолютную, чернильную темноту. Фонари погасли, витрины Универмага ослепли. Прохожие замерли в недоумении.

Дверь Универмага открылась. Вышла Светочка. Она испуганно остановилась на крыльце.

– Эй, краля! – раздался хриплый голос одного из урок. – Чего такая грустная? Пойдем, проводим…

Они двинулись к ней. Света вскрикнула.

Это был момент, когда я должен был выскочить и начать драку. Так планировал Морозов. Чтобы из засады выскочили менты и повязали меня «за участие в массовых беспорядках».

Но я не выскочил.

Вместо меня из темноты, абсолютно бесшумно, вынырнули пять теней в масках. Моя Гвардия.

Они работали не как дружинники. Они работали как ликвидаторы.

Никаких криков. Только глухие удары и хруст костей.

Первый урка даже не успел понять, что произошло. Михан сгреб его за горло и одним точным ударом в челюсть отправил в глубокий нокаут. Второго Кабан просто впечатал головой в кирпичную стену. Третий попытался бежать, но Штопор подставил ему подножку, а подоспевший моторист Леха добавил локтем в затылок.

Весь «спектакль» занял тридцать секунд.

Я вышел из тени, подошел к Свете. Она дрожала, не понимая, что происходит.

– Тише, родная. Это я. Всё в порядке.

Я обернулся к кремовой «Волге». Машина попыталась рвануть с места, но дорогу ей преградил наш «УАЗик», вылетевший из переулка.

Из «УАЗика» выскочил капитан Кротов с опергруппой.

– Всем стоять! Милиция! – заорал он.

Я подошел к «Волге». Окно медленно опустилось. Внутри сидел полковник Нечаев. Его интеллигентное лицо было перекошено от ярости.

– Мордов… Ты сошел с ума, – прошипел он. – Ты напал на сотрудников при исполнении…

– Каких сотрудников, полковник? – я указал на валяющихся в грязи урок, которых мои пацаны уже деловито связывали. – Этих уголовников? У меня есть запись вашего разговора с Морозовым. И у меня есть Кротов, который зафиксировал попытку организации тяжкого преступления офицером КГБ.

Кротов подошел к машине, сверкнув удостоверением.

– Геннадий Александрович, пройдемте. У нас накопилось много вопросов по поводу «черных путевок» и связей с южной мафией. И Шелепин уже в курсе.

Нечаев побледнел. Он понял, что его карта бита.

Через три дня Стас Морозов и Аркадий Зильбер были арестованы. Громкое дело «комсомольской мафии» потрясло столицу. Шелепин использовал этот повод, чтобы окончательно зачистить ЦК ВЛКСМ от брежневских кадров.

Нечаева тихо отправили в отставку «по состоянию здоровья», а Пятое управление КГБ подверглось тотальной проверке.

Я сидел со Светочкой на нашей скамейке в парке. Золотая осень кружила вокруг нас.

– Гена, – она посмотрела на меня. – А ты правда… ты правда тот самый Мордов, про которого пишут в газетах?

Я улыбнулся, обнимая её.

– Я просто Гена, Светик. Твой Гена. А газеты… они всегда преувеличивают.

Я посмотрел на небо. Глобальные процессы продолжались. Советский Союз и Китай подписали соглашение о технологическом сотрудничестве. Шелепин уверенно вел страну к реформам. А моя Гвардия… моя Гвардия стала официальным спецподразделением при горкоме.

Мы победили. Мы сохранили структуру. И мы сохранили себя.

Старый солдат внутри меня наконец‑то почувствовал, что такое настоящий мир.

– Пойдем в кино? – спросил я. – Там наверняка что‑то новое показывают.

– Пойдем, – засмеялась она.

И мы пошли, оставляя позади тени прошлого и шагая в светлое, теперь уже точно наше, будущее.

В этот день в Москве впервые за много лет не было зафиксировано ни одного уличного преступления. Город дышал спокойно.

И я знал, что это только начало.