Текст книги "Наладчик. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Василий Высоцкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 42 страниц)

Глава 16

«Как отмыть пятна от травы. Летом дети приходят с улицы в зеленых коленках. Хозяйственное мыло убирает траву за один раз. Современные порошки справляются хуже».

Маленькие хитрости

Декабрьская стужа в тот год решила проверить Москву на прочность по всем законам военного времени. Температура рухнула за минус тридцать. Воздух стал плотным, звонким и сухим, как натянутая струна. Деревья стояли стеклянными изваяниями, укутанными в толстый слой инея.

Мы собрались в нашей котельной около девяти вечера. Буржуйка раскалилась до вишневого свечения, пожирая обломки старых досок, но углы подвала всё равно покрылись мохнатой белой изморозью.

Моя гвардия сидела на ящиках, молча наматывая портянки и готовя снаряжение. Лица у пацанов были сосредоточенные, по‑взрослому жесткие. Они уже поняли: сегодня будет пахнуть порохом и большой кровью.

– Значит так, бойцы, – я застегнул куртку, поправил ремень. – Слушай мою последнюю вводную. Мы едем на Горьковское шоссе. Оттуда забираемся на заброшенный лесозавод. Там сегодня ночью должна состояться встреча, на которой решится судьба теневой империи района и также нашего дальнейшего будущего.

Я обвел их взглядом. Шуруп нервно сглотнул. Кабан хмуро кивнул, проверяя, как ходит в рукаве свинчатка.

– Наша задача – внешний периметр. Мы будем глазами и ушами. Внутрь ангара не соваться ни при каких обстоятельствах. Там будут стреляться профессиональные убийцы Штерна и его цепной пес Ручкин. У них стволы. Нам под пули лезть не по чину. Как только начинается стрельба – мы тут же залегаем и ждем. Как только я даю команду – отходим к машине и растворяемся в лесу. Вопросы?

– Гендос, – пробасил Михан, натягивая кроличью шапку. – А если они после стрельбы на нас попрут? Ну, уходить начнут через наши позиции? Мы ж их голыми руками не удержим.

– Не попрут, Михан. Потому что за нами будет стоять Комитет Государственной Безопасности. Мы можем вывести упырей прямо на стволы спецуры. Наша цель – загнать их в капкан и вовремя убрать свои задницы с линии огня. Ясно?

Пацаны переглянулись. Упоминание КГБ подействовало на них, как удар током. Одно дело – уличные драки, другое – совместная операция со всесильной Конторой.

– Погнали, – я первым шагнул к железной двери. – Горчицу в носки все насыпали? Нам там в сугробах часа два лежать. Не хочется потом бубенчиками звенеть при ходьбе.

Наш песочный УАЗ‑«головастик» надсадно ревел мотором, пробиваясь сквозь снежные заносы Горьковского шоссе. Трасса была пуста. Метель усиливалась, бросая в лобовое стекло горсти белой крупы. Дворники едва справлялись.

Мы свернули на неприметную, заметенную грунтовку, ведущую к лесозаводу. Я заглушил двигатель метров за пятьсот до объекта, загнал машину в плотные заросли ельника. Дальше только пешком, след в след, в белых маскхалатах, добытых через прапорщика в ДОСААФ.

Территория завода выглядела жутко. Огромные, почерневшие от времени и сырости ангары с проваленными крышами. Ржавые скелеты портальных кранов. Сугробы по пояс. Тишина стояла такая, что было слышно, как скрипят от мороза стволы корабельных сосен. И необычные сугробики возле четырёх или пяти деревьев… Не шевелятся. Нормально.

Сами залегли на небольшом пригорке под вывороченным корнем огромной ели. Отсюда ворота ангара просматривались как на ладони. Рядом тяжело дышал Кабан.

Холод начал медленно, методично пробираться под одежду. Горчица в носках работала, ступни горели, но лицо и руки немели. Я пошевелил пальцами, сжимая бинокль. Мой внутренний хронометр отсчитывал минуты. Пора.

Около полуночи сквозь завывание ветра пробился гул мотора.

Со стороны трассы, выхватив фарами танцующие снежинки, к воротам завода подкатила темная «Волга». Машина остановилась. Из нее грузно, с осторожностью опытного хищника, выбрался человек в длинном кожаном пальто и ондатровой шапке.

Семён Ручкин. Он приехал один, как и приказал Штерн. Жадность перевесила инстинкт самосохранения?

Ручкин огляделся, держа правую руку в кармане пальто. Там явно лежал ствол. Он подошел к приоткрытым воротам ангара, пнул их ногой и шагнул в непроглядную темень.

– Первый пошел, – едва слышно прошептал я Кабану.

Прошло ровно пятнадцать минут. Мы лежали, вжавшись в снег. И тут с противоположной стороны завода, со стороны леса, появились две белые тени.

Они двигались профессионально. Без шума, перебежками, сливаясь с местностью. Это были те самые «чистильщики» Штерна. Бывшие военные. Они подошли к задней стене ангара и растворились в проеме выбитого окна.

Капкан захлопнулся. Звери оказались в одной клетке.

Я затаил дыхание. Тишина перед бурей всегда самая тяжелая.

И буря грянула.

Сначала раздался приглушенный крик. Затем – сухой, хлесткий выстрел. За ним еще один. Пистолеты били с глухим эхом. Потом загрохотало по‑настоящему. Ручкин оказался не мальчиком для битья. Бывший вертухай почувствовал засаду и открыл ответный огонь.

Вспышки выстрелов озаряли щели в кирпичной кладке ангара. Зазвенело бьющееся стекло. Раздался истошный, полный боли вой – кто‑то словил пулю.

– Гендос, началось! – Кабан дернулся, рефлекторно хватаясь за монтировку.

Ну куда он с шашкой‑то против танка?

– Лежать! – рыкнул я. – Ждем Контору!

Выстрелы стихли. Раздался топот бегущих ног. Из центральных ворот, хромая и зажимая плечо, вывалился Ручкин. Он потерял шапку, его кожаное пальто было в крови. В руке он судорожно сжимал пистолет Макарова. Он понял, что хозяин его слил, и теперь инстинкт гнал его прочь, к машине.

Но уйти ему было не суждено.

Лес вокруг лесозавода взорвался светом. Ослепительные лучи армейских прожекторов ударили с трёх сторон, скрестившись на одинокой фигуре бандита. Ночь превратилась в ослепительный, бьющий по глазам день.

Из‑под снега, из‑за деревьев, словно из ниоткуда, выросли люди в защитном камуфляже. Группа захвата КГБ сработала безупречно. Они взяли периметр в кольцо еще до того, как мы приехали. Классно сработали – мои ребята их даже не увидели!

А я? А я вот увидел. Но я‑то знал – куда и как смотреть!

– Бросай оружие! Лицом в снег! Комитет Государственной Безопасности! – громовой голос из мегафона разорвал морозную тишину.

Ручкин ослепленно замер. Он затравленно оглянулся. Поднял пистолет, явно намереваясь продать свою жизнь подороже.

Сухой, короткий треск автоматной очереди раздался без промедления.

Пули ударили Ручкина по ногам. Он вскрикнул, колени подломились, и он мешком рухнул в сугроб. Комитетчик рванул к нему. И вот уже руки заломлены за спину, лязг наручников.

Вторая группа бойцов с фонарями и автоматами наперевес ворвалась в ангар. Оттуда донеслись крики, звуки борьбы и еще пара выстрелов. Через минуту на снег выволокли двух ликвидаторов Штерна. Один был ранен, второй матерился, сплевывая кровь на белый снег.

– Гвардия! – я оглянулся на своих. – Отход! По‑пластунски к машине! Быстро!

Мы попятились, не поднимая голов. Как белые призраки, сливаясь со снегопадом, мы откатились в лес. Ни один прожектор не скользнул в нашу сторону. Смирнов сдержал слово. Он дал нам коридор.

Через десять минут мы уже сидели в ледяной кабине УАЗика. Я завел мотор, и мы рванули по грунтовке, не включая фар, ориентируясь только по памяти и лунному свету.

Шуруп сидел сзади, его трясло от холода и пережитого адреналина.

– Генка… Мы же их слили. Своими руками под пули подвели. А ведь нам платили!

Я резко затормозил. Обернулся к Витьке.

– Запомни раз и навсегда. Это не люди. Это бешеные псы, которые завтра перегрызли бы горло тебе, мне и твоей Люсе ради пары лишних сотен. Мы вычистили эту падаль чужими руками. Это не предательство. Это санитария.

Кабан мрачно кивнул, соглашаясь.

– Командир прав, Витек. Штерн и его кодла – это раковая опухоль. Мы просто помогли хирургу держать скальпель. Что дальше, Гендос?

– Дальше – финал, Серега. Штерн остался один. Без логистики, без силовика. Он голый. И завтра я приду к нему, чтобы забить последний гвоздь в крышку его гроба.

Следующее утро началось с телефонного звонка. Я снял трубку автомата возле общаги.

– Погода проясняется, Гена, – голос майора Смирнова звучал устало, но с нескрываемым торжеством. – Ручкина подлатали немного. Жить будет. Узнав, что Штерн заказал его своим же людям, он сломался. Поет как солист Большого театра. Сдает всё: склады, счета, чиновников. Мы берем Штерна сегодня в полдень. Будем брать жестко.

– Понял вас, Валерий Петрович. – я прищурился от яркого зимнего солнца. – Но у меня есть одна просьба. Дайте мне зайти к нему за десять минут до штурма.

Смирнов помолчал.

– Зачем тебе это? Он же сейчас как загнанный зверь. У него может быть ствол. Это неоправданный риск. Операция и так почти завершена.

– Это нужно мне, товарищ майор. Для закрытия гештальта. Я начал эту партию, я должен сказать ему «шах и мат». Дайте мне десять минут. Как только я выйду из кабинета – начинайте.

Майор тяжело вздохнул.

– Добро. В одиннадцать пятьдесят ты заходишь. Ровно в двенадцать ноль‑ноль мои орлы выносят двери артели. Не подставься, Мордов. Я не хочу писать рапорт о гибели ценного агента.

– Не дождетесь.

Я положил трубку.

До финала оставалось два часа.

В одиннадцать сорок пять я спустился в бункер артели «Красный кожевник». Охраны на входе не было. Вообще. Это был плохой знак. Крысы бежали с тонущего корабля.

Я толкнул дубовую дверь кабинета Штерна.

Теневой миллионер метался по комнате, судорожно запихивая в объемный кожаный саквояж пачки денег, золотые украшения и какие‑то документы. Камин был завален пеплом – он жег бумаги компромата?

Лев Борисович выглядел страшно. Глаза ввалились, волосы растрепаны, дорогой пиджак помят. Он услышал скрип двери и резко обернулся. В его руке блеснул воронёный ствол пистолета.

– Стоять! Кто⁈ – взвизгнул он, наводя ствол на меня.

Увидев меня, он судорожно выдохнул, но ствол не опустил.

– А, Гена… Это ты. Хорошо, что ты пришел!

Он подскочил ко мне, схватил за куртку свободной рукой. От него разило коньяком и пёрло табачищем.

– Гена, всё рухнуло! Ручкин… Эта гнида попалась ментам! Мои люди на Петровке сообщили – он сдал меня! Выложил всё! У нас есть полчаса, максимум час! Бери своих парней, нам нужно прорываться! У меня есть канал на юг, мы уйдем! Я дам тебе долю, ты будешь купаться в золоте! Помоги мне вывезти этот саквояж!

Я смотрел на него сверху вниз. Спокойно, холодно. Старый солдат, перед которым бился в истерике поверженный враг. Я не стал выбивать у него пистолет. Я просто мягко, но непреклонно убрал его дрожащую руку со своей куртки.

– Успокойтесь, Лев Борисович, – мой голос прозвучал тихо, но в нем была такая свинцовая тяжесть, что Штерн замер. – Никто никуда не поедет.

Он непонимающе заморгал.

– Что… что ты несешь? Нам надо бежать!

Я прошел мимо него. Сел в его кожаное кресло за столом. Закинул ногу на ногу. Достал из кармана пачку сигарет, неторопливо прикурил. Выпустил дым в потолок.

– Игра окончена, товарищ Штерн. Капкан захлопнулся. И вы сами в него залезли.

Лев Борисович побледнел так, что стал похож на покойника. Его глаза расширились, когда до его воспаленного мозга начал доходить смысл происходящего.

– Ты… – прошептал он, и револьвер в его руке дрогнул. – Это ты… Это всё ты! Глеб… Пищекомбинат… Засада на Ручкина! Ты сдал нас всех! Ты мусорская крыса!!

Он вскинул пистолет, целясь мне прямо в лицо. Палец побелел на спусковом крючке.

Я даже не моргнул. Продолжал сидеть расслабленно, стряхивая пепел в хрустальную пепельницу.

– Стреляйте, Лев Борисович. Если вам так хочется добавить к расстрельной статье за хищения в особо крупных размерах еще и убийство при отягчающих.

Я наклонился вперед, глядя ему прямо в душу.

– Вы думали, что вы умнее всех? Вы думали, что можете купить этот город, ломать судьбы, прикрываться молодыми пацанами? Вы ошиблись. Я пришел сюда не за вашими грязными деньгами. Я пришел, чтобы вычистить эту опухоль. Вы перешли черту, когда ваши псы попытались угрожать моим близким. Я вам этого не простил. Они всего лишь оружие, а вот держали их вы. Как сейчас пистолетик держите. Кстати, незаряженный, если хотите знать. Я вытащил все патроны при последнем посещении.

Штерн задыхался. Пистолет ходил ходуном в его руке. Он понимал, что я прав. Выстрел ничего не решит. Он уже труп. Политический, финансовый и физический.

– Будь ты проклят, Мордов, – прохрипел он, опуская ствол. – Тебя самого система сожрет. Такие, как ты, долго не живут.

Я посмотрел на часы. Без одной минуты двенадцать.

– Меня система не сожрет, Лев Борисович. Потому что я не пытаюсь её купить. Я просто убираю мусор. А теперь положите оружие на стол. Сейчас в эту дверь войдут люди, с которыми лучше не шутить.

Ровно в полдень наверху раздался страшный грохот выбиваемых дверей. Топот десятков тяжелых ботинок. Крики: «Лежать! Работает КГБ!».

Штерн вздрогнул, как от удара током. Револьвер с глухим стуком выпал из его ослабевших пальцев на ковер. Теневой миллионер, человек, державший в страхе половину Москвы, медленно осел на пол, обхватив голову руками. Он был сломлен. Раздавлен.

Дверь кабинета распахнулась от удара ноги. Внутрь влетели бойцы спецназа в черном. Стволы автоматов мгновенно взяли нас на мушку.

– Руки за голову! Лицом к стене!

Я спокойно встал, поднял руки и повернулся к стене. Сопротивляться ребятам из Конторы – это моветон.

Следом за бойцами в кабинет стремительно вошел майор Смирнов. Он окинул взглядом трясущегося на полу Штерна, открытый сейф, саквояж с деньгами.

– Упаковать его, – бросил майор бойцам.

Штерна грубо подняли, заломали руки, защелкнули наручники и поволокли к выходу. Он даже не сопротивлялся. Он смотрел в пустоту пустыми, мертвыми глазами.

Смирнов подошел ко мне. Бойцы опустили автоматы.

Майор достал из кармана портсигар, протянул мне.

– Закуришь, Гена?

Я взял сигарету. Прикурил от его зажигалки.

– Чисто сработано, Валерий Петрович.

– С твоей помощью, Мордов, – Смирнов усмехнулся. – Мы взяли всю его бухгалтерию. Здесь контакты таких людей из министерств, что в Москве скоро полетят генеральские и министерские погоны. Это дело века.

Он оглядел роскошный кабинет.

– А ты рисковый парень. Сидел под дулом и даже не вспотел.

– Чуть не обоссался, если честно. Что с моими пацанами?

Смирнов хлопнул меня по плечу.

– Как договаривались. Твоя гвардия чиста перед законом. Никаких приводов, никаких вопросов. Более того.

Майор хитро прищурился.

– Георгий Шавлович из обкома, который теперь у нас в Москве человек не последний, проявил инициативу. В связи с выдающимися заслугами Экспериментального оперативного отряда в деле поддержания социалистического правопорядка… Завтра в райкоме вам будут вручать награды.

Я мысленно улыбнулся. Система сработала так, как я и просчитал.

– Медали?

– Грамоты ЦК ВЛКСМ с занесением в личное дело. И ценные подарки. Твой Кабан получит ключи от новенького мотоцикла «Урал» с коляской. За счет фонда ДОСААФ. Шуруп получит бас‑гитару из Чехословакии, а Михан – путевку в санаторий в Гагры. Скажешь – мало? Мне кажется, что нормально.

Смирнов затянулся и серьезно посмотрел на меня.

– А вот с тобой, Гена, вопрос отдельный. Комитет таких кадров на улице не бросает. Когда закончишь ПТУ… тебя ждут у нас. Сразу на офицерскую должность. Экстерном. Такие мозги нам нужны.

Я молча курил. Офицер КГБ. Снова погоны. Снова тайные операции и кровь. В прошлой жизни я отдал этому всё. Хотел ли я повторить этот путь?

– Спасибо за доверие, Валерий Петрович, – я бросил окурок в пепельницу. – Но я пока молодой. Дайте мне гайки покрутить, на гитаре поиграть. Доучиться надо. А там посмотрим.

Майор усмехнулся.

– Посмотрим, Гена. Посмотрим. Мы умеем ждать.

Я вышел из разгромленной артели на улицу.

Мороз по‑прежнему кусал за щеки, но дышалось невероятно легко. Черная туча, висевшая над районом, рассеялась. Империя Штерна пала. Баксан исчез. Улицы снова принадлежали народу.

Вечером того же дня я стоял у служебного входа в Универмаг.

Светочка выбежала ко мне в легкой шубке, разрумянившаяся, счастливая. Она бросилась мне на шею.

– Геночка! А Зоя Михайловна сказала, что эти страшные люди, которые приходили к нам, куда‑то пропали! Говорят, милиция всех бандитов арестовала! Это правда?

Я крепко обнял её, уткнувшись носом в пахнущий морозом воротник:

– Правда, родная. Милиция сработала на отлично. Район чистый. И никто больше тебя не обидит.

Она подняла на меня свои огромные, сияющие глаза.

– Ты у меня самый лучший. А завтра… завтра же Новый год, Гена! Мы с девчонками из общежития собираемся. Ты придешь? Твои мальчики придут?

Я улыбнулся, вспоминая, как Кабан сегодня прыгал до потолка, узнав про новенький мотоцикл, а Шуруп гладил гриф новой бас‑гитары, словно это была любимая женщина.

– Конечно придем, Светик. Все придем. И гитару принесем. Будем петь так, чтобы весь район слышал.

Мы шли по заснеженному проспекту. Гирлянды в витринах магазинов мигали разноцветными огнями. Из репродукторов лилась песня Эдуарда Хиля «Зима». Люди спешили домой с елками и авоськами, набитыми мандаринами.

Я смотрел на этот мирный, застывший в своей наивной чистоте советский праздник. И я знал, что сделал правильный выбор. Я спустился в грязь, чтобы они могли ходить по чистому снегу. Я стал хищником, чтобы защитить тех, кого люблю.

Мой внутренний старый солдат наконец‑то удовлетворенно вздохнул и ушел на заслуженный отдых. Ему больше не нужно было воевать. Теперь наступало время жить. Жить в 1971 году. Любить самую прекрасную девушку. Играть рок‑н‑ролл со своими верными пацанами. И просто быть счастливым.

Глава 17

«Если вы зимой работаете в неотапливаемом гараже и ваши брезентовые рукавицы задубели от солидола и мороза так, что ими можно гвозди забивать, не спешите бросать их на буржуйку – сгорят моментом. Советский автослесарь знает: рукавицы надо щедро протереть обычной касторовой мазью из аптеки и положить на теплую крышку клапанов работающего двигателя. Брезент размякнет, станет эластичным и будет отталкивать воду»

Маленькие хитрости

Январь тысяча девятьсот семьдесят первого года (а в памяти еще свежи были газетные передовицы января семидесятого) выдался на редкость суровым. Морозы трещали. Деревья стояли голые, черные, словно обугленные скелеты, а небо давило на плечи свинцовой тяжестью.

Впрочем, в мире творилась дичь и похлеще наших морозов. Я помню, как ровно год назад, в январе семидесятого, все радиоприемники Советского Союза надрывались новостями о капитуляции Биафры и окончании кровавой гражданской войны в Нигерии. Тогда же Муаммар Каддафи окончательно закрепился в кресле премьер‑министра Ливии, а американцы помпезно запустили в первый коммерческий рейс свой пузатый «Боинг‑747».

Мир бурлил, менял границы, сотрясался от переворотов, а здесь, в заснеженной Москве, время текло вязко, как патока. И в этом вязком времени мне нужно было выстраивать свою собственную, железобетонную линию обороны.

После разгрома империи Штерна и нейтрализации его цепных псов, район выдохнул. Урки Баксана растворились в снежной мгле, словно их и не было. Но мой внутренний кадровый офицер не давал расслабиться. Я знал: свято место пусто не бывает. На смену одним хищникам придут другие. А чтобы моя «Гвардия» и я сам не оказались крайними в очередном ментовском рейде или гэбэшной зачистке, мне нужна была легализация высшего уровня. Красные повязки дружинников – это хорошо, но это тактика. Мне нужна была стратегия. Мне нужен был комсомол!

В один из морозных дней я, гладко выбритый, в чистой, выглаженной рубашке (Светочка постаралась, умница моя), решительным шагом направился в комитет комсомола нашего ПТУ‑31.

Игорь Вельтищев сидел за своим массивным столом, перебирая какие‑то бумаги. Увидев меня, он вздрогнул. Его фальшивая, приклеенная улыбка дернулась, как припадочная. Он еще не забыл наш последний разговор и тот конверт с компроматом, который лежал у меня в надежном месте.

– Мордов? – Игорек подобрался, инстинктивно отодвигаясь глубже в кресло. – Чего тебе? Опять какие‑то уличные разборки?

Я закрыл за собой дверь, аккуратно присел на стул для посетителей и сложил руки на коленях в позе примерного ученика.

– Никаких разборок, Игорь Ростиславович. Исключительно мирные, созидательные намерения. Я пришел подать заявление.

Вельтищев недоуменно моргнул.

– Какое еще заявление?

– О вступлении в ряды Всесоюзного Ленинского Коммунистического Союза Молодежи, разумеется, – я посмотрел на него кристально честными, прозрачными глазами. – Созрел, так сказать. Осознал свою политическую отсталость. Хочу быть в авангарде строителей коммунизма.

Комсорг уставился на меня так, словно у меня на лбу вырос третий глаз. Он прекрасно знал, кто я такой. Он знал, что я интриговал с теневиками и держал в страхе местную шпану. И теперь такой вот «терминатор» просится в комсомол?

– Ты… в комсомол? – Игорек нервно сглотнул. – А почему ты до сих пор не…

– Вот и я думаю, почему? – перебил я его с мягким, но настойчивым укором. – Упущение вашей организации, Игорь Ростиславович. Парень я старательный. Дисциплинированный. Учусь без двоек. Молодой рабочий‑металлист, можно сказать, надежда отечественного автопрома. Общественную работу веду – район от хулиганов зачистил. Медаль «За трудовое отличие», опять же, на груди висит. А партбилета… то есть комсомольского билета всё нет. Непорядок.

Вельтищев пожевал губами. Отказать мне он не мог. Оснований не было никаких. А ссориться со мной после того, как я взял его за жабры компроматом, ему хотелось меньше всего на свете.

– Хорошо, Гена, – он выдавил из себя кривую усмешку. – Напиши заявление. Мы рассмотрим на ближайшем заседании комитета. Думаю, проблем не возникнет.

Проблем действительно не возникло. Приняли меня без проволочек, как родного. Иван Степанович, наш суровый мастер, дал такую характеристику, что ее можно было на мраморе высекать золотыми буквами. И вот, спустя неделю, я стал полноправным, дипломированным комсомольцем с красной книжечкой в кармане. Легализация прошла успешно.

Теперь я сидел на комсомольских собраниях.

О, это был отдельный вид изощренного психологического испытания. Душная аудитория, монотонный гул голосов, переливание из пустого в порожнее про показатели, стенгазеты и взносы. Мой армейский мозг, привыкший к четким приказам и мгновенному исполнению, буквально закипал. Но я терпел. Я играл роль.

На первом же своем официальном собрании я решил закрепить позиции. Обсуждали подготовку к весенним субботникам. В зале стояла сонная одурь.

Я поднял руку.

– Разрешите слово?

Вельтищев, сидевший в президиуме, напрягся. В его глазах мелькнула паника – он ждал, что я сейчас выдам какую‑нибудь диверсию или подниму вопрос о коррупции.

– Да, Мордов. Выступай.

Я встал. Одернул курточку. Сделал глубокий вдох и… начал заикаться. Легко, неуверенно, изображая простого, слегка робкого перед большим начальством рабочего парня.

– Т‑товарищи… Я тут вот что п‑подумал, – я смущенно почесал затылок. – Мы всё про глобальные планы г‑говорим… А у нас в мастерских, если честно, бардак. Стружка металлическая по углам валяется, ветошь промасленная… Надо бы чище убирать свои рабочие места. А то как‑то не по‑комсомольски получается. Начинать‑то надо с малого, с себя…

В зале повисла тишина. Кто‑то прыснул в кулак. Иван Степанович на заднем ряду одобрительно закряхтел.

Замечание было абсолютно безобидным, даже банальным. Но оно попало в самую десятку. Идеальная, комсомольская повестка. Самокритика, забота о производстве, инициатива снизу. Ещё что‑то такое проблеял и отправился восвояси. Плюсик себе сделал, а это уже немало.

Я сел на место, скромно потупив взор. Краем глаза я видел, как Вельтищев в президиуме только скрипнул зубами и хмуро свел брови. Он‑то знал, что мое заикание – это чистой воды театр. Он знал, что этот «робкий паренек» пару недель назад голыми руками ломал уркаганов и строил теневых миллионеров. Но сказать он ничего не мог. Я на его поле и по его правилам, начал набирать очки как суперсознательный, идейный комсомолец.

Броня крепка, и танки наши быстры, ёпта!

Но если с официальным прикрытием всё было решено блестяще, то с моим теневым воинством назревала серьезная проблема.

Моя «Гвардия». Мои пацаны. Кабан, Михан, Шуруп и остальные.

После того случая в подворотне, когда мы обчистили пьяного барыгу, парни почувствовали вкус легких денег. Они поняли, что сила дает не только уважение, но и хрустящие купюры в кармане. В их глазах появился тот самый мутный, опасный блеск, который я так часто видел у молодых боевиков в горячих точках. Блеск вседозволенности.

Они начали зарываться. Пару раз я замечал, как Кабан с пацанами слишком долго трутся возле пивных ларьков, плотоядно поглядывая на подвыпивших мужичков с толстыми лопатниками. Еще немного – и они начнут сами провоцировать конфликты ради наживы. Из защитников района они могли стремительно превратиться в обыкновенных гопников, шакалящих по темным углам.

А этого я допустить не мог категорически. Во‑первых, это противоречило моим собственным, вколоченным кровью принципам русского офицера. Во‑вторых, Смирнов из КГБ предупреждал: если банда слетит с катушек, он нас всех закроет. А этого мне крайне не хотелось. Я банду создал, мне её и ликвидировать! Ведь я ответственный за тех, кого приручил!

Дракона нужно было убить в зародыше.

Я собрал их в нашей котельной поздним морозным вечером. Буржуйка гудела, пожирая обломки ящиков. Подвал освещался тусклой лампочкой. Пацаны сидели на трубах, курили, травили байки. Они были расслаблены, самоуверенны. Хозяева улиц.

Я встал в центре помещения. Молча обвел их немигающим взглядом. Разговоры стихли сами собой. Они почувствовали исходящую от меня ледяную угрозу.

– Значит так, гвардия, – мой голос лязгнул в бетонных стенах, как затвор автомата. – Слушай мою команду. С сегодняшнего дня вводится новый устав караульной и гарнизонной службы.

Кабан недоуменно сдвинул брови, выпуская струю дыма.

– Чего? Какой устав, Гендос? Мы ж не в армии.

– Теперь – в армии. Моей личной, – я шагнул к нему, заставив Серегу инстинктивно подобраться. – Свою бригаду я перевожу в разряд тимуровцев.

– Кого⁈ – поперхнулся Шуруп, чуть не выронив гитарный медиатор. – Пионеров, что ли? Бабушек через дорогу переводить?

– Если надо будет – переведете и бабушек. А если бабка упираться будет – перенесете на руках, – отчеканил я. – Но главное не это. Строго‑настрого, под угрозой физического устранения из коллектива, запрещаю обирать пьяных, трясти барыг на мелочь и вообще заниматься гоп‑стопом. Любая копейка, взятая на улице не по моему приказу, будет стоить вам здоровья.

В подвале повисла тяжелая, гнетущая тишина. Пацаны переглядывались. Недовольство зрело, как нарыв. Они уже привыкли к статусу Робин Гудов, которые оставляют себе процент за риск.

Михан, тяжело сопя, поднялся с трубы. Здоровяк переминался с ноги на ногу, не решаясь встретиться со мной взглядом.

– Ген… ну ты чего? Мы же только мразь всякую щипали. Которая сама нарывалась. Нам же вещи были нужны, туда‑сюда… А теперь что? Просто так мерзнуть на улицах?

Я не стал повышать голос. Я перешел на тот самый страшный, спокойный шепот, от которого у нормальных людей потеют ладони.

– Если я узнаю. Если до меня дойдет хоть один слух, что кто‑то из вас обчистил пьяного мужика или тряханул студента… Я лично. Своими руками. Сломаю ногу. Открытым переломом. Прямо в коленном суставе. И выкину из бригады с позором.

Я сделал паузу, сканируя их лица. Зная мой характер, зная, как я ломал уркаганов Баксана, они понимали: я не блефую. Я сделаю это без колебаний.

Кабан опустил глаза. Михан сел обратно на трубу. Остальные затихли, переваривая информацию. Бунт был подавлен в зародыше, но осадочек, как говорится, остался. Они подчинились силе, но не понимали логики.

Я вздохнул. Настало время раскрыть карты. Не все, конечно. Но ту часть колоды, которая заставит их гордиться собой, а не чувствовать себя опущенными шестерками.

– А теперь слушайте меня внимательно, мужики. И то, что я сейчас скажу, должно остаться в этих стенах навсегда. До гробовой доски.

Я прошелся вдоль строя, заложив руки за спину.

– Вы думаете, мы просто так гоняли Баксана? Вы думаете, я просто так водил вас на пищекомбинат, когда там брали медвежатников Седого и Скрипача? Вы думаете, я просто так знал, когда и где произойдет облава на даче в Серебряном Бору?

Шуруп поднял на меня ошарашенные глаза. Его рот приоткрылся.

– Ген… ты хочешь сказать…

– Да, Витя. Именно это я и хочу сказать. Все эти месяцы, начиная с нашего первого столкновения с урками, мы работали не на себя. Мы были частью крупной, многоходовой оперативной разработки Комитета Государственной Безопасности.

Упоминание КГБ в те годы было равносильно удару молнии. Пацаны оцепенели. Кабан побледнел, его мощная челюсть отвисла.

– К‑комитета? – просипел Михан. – Мы… работали на Контору⁈

– Именно. А вы думаете, что чисто за личный героизм получили подарки под Новый год? Мой куратор – майор КГБ. Задача стояла четкая: внедриться в структуру теневого миллионера Штерна, вывести его из равновесия, спровоцировать на ошибки и сдать с потрохами вместе со всей бухгалтерией. Вы были моим силовым прикрытием. Моей оперативной группой.

Я остановился перед ними, глядя каждому в глаза.

– Я не мог открыть вам правду с самого начала. Это был приказ. Секретность. Если бы вы знали, вы могли бы дрогнуть на допросах у того же Сидорчука, или проболтаться по пьяни. Вы должны были выглядеть как настоящая, дикая уличная банда. И вы сыграли эту роль блестяще. Вы – герои, парни. Вы помогли государству уничтожить преступный синдикат. Контора о вас знает. Вы на хорошем счету.

Я выдержал паузу, давая им переварить эту атомную бомбу.

– А теперь подумайте своими пудовыми головами. Вы – засвеченный оперативный резерв КГБ. Вы думаете, за вами сейчас не присматривают? Вы думаете, кураторы простят вам, если вы, герои спецоперации, начнете по подворотням пьяных работяг на трешки выставлять? Да вас закатают в асфальт и сотрут в лагерную пыль быстрее, чем вы успеете сказать «мама»!

Я повысил голос.

– Мы сделали великое дело! Мы очистили район! И теперь мы будем держать этот порядок с честью. Как тимуровцы. Как элита. Никакой грязи. Никакого криминала. Только закон и справедливость. Вы поняли меня⁈

В котельной стояла звенящая тишина. В глазах пацанов происходила тектоническая сдвижка. Страх перед уголовкой сменился суеверным трепетом, а затем – бешеной, распирающей грудь гордостью. Они не просто уличная шпана. Они – тайные агенты Комитета! Джеймсы Бонды советского разлива!

Кабан первым вскочил с ящика. Его лицо сияло.

– Твою ж мать, Гендос… Так вот оно что! А мы‑то думали… Мы же Конторе помогли! Да за такое… Да я теперь каждого алкаша, который мимо урны плюнет, буду лично до вытрезвителя на руках нести!