Текст книги "Наладчик. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Василий Высоцкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 42 страниц)

Глава 19

«Если лезвия для безопасной бритвы „Нева“ затупились, а новых в галантерее не завезли, настоящий советский мужчина не опускает руки. И уж тем более не ходит заросшим, как геолог в тайге. Возьмите обычный граненый стакан. Поместите тупое лезвие внутрь. Прижмите пальцем к стеклянной стенке и водите из стороны в сторону минут пять. Стекло сработает как идеальный абразив. Лезвие снова станет бритвенно‑острым».

Маленькие хитрости

Февраль тысяча девятьсот семьдесят первого года ударил по Москве злыми, пронизывающими ветрами. Снег давно перестал быть белым. Он превратился в серую, спрессованную корку на тротуарах. Дворники скребли эту корку железными ломами с самого утра. Звук разносился по дворам, ввинчиваясь в уши.

Радиоточка на стене моего нового кабинета бодро вещала о покорении космоса. Американский «Аполлон‑14» успешно сел на Луну. Алан Шепард гулял по лунному грунту. А в нашей стране все готовились к грядущему двадцать четвертому съезду КПСС. Партийная машина набирала обороты. Заводы гнали план. Школьники рисовали стенгазеты.

Я сидел за своим собственным, выделенным по штату столом в райкоме комсомола. Заместитель заведующего отделом оборонно‑массовой и спортивной работы. Звучит солидно.

Я разминал в пальцах папиросу. Мой взгляд скользил по стопке казенных бумаг. Справки, отчеты, характеристики. Вся эта бюрократическая макулатура в моем прошлом вызывала тошноту. Я был боевым офицером. Я привык решать проблемы автоматом и тактикой. А теперь моим главным оружием стала перьевая ручка с синими чернилами.

Дверь кабинета скрипнула. На пороге возник Игорь Ростиславович Вельтищев. Наш непотопляемый комсорг ПТУ.

На нем красовался новый пиджак. Из нагрудного кармана торчал уголок дефицитного шелкового платка. Игорек пах дорогим шипром и скрытой, гнилой тревогой. Он прошел к столу. Сел без приглашения.

– Здравствуй, Гена, – он натянул на лицо свою фирменную, фальшивую улыбку. – Как служба на новом месте? Бумаги не давят?

Я неторопливо положил папиросу на край пепельницы.

– Бумаги, Игорь, это щит. Правильная бумага бережет от пули лучше бронежилета. Ты по делу зашел или просто свежим парфюмом похвастаться?

Вельтищев скривил губы. Мой тон его бесил. Он ненавидел меня. Я держал его за горло компроматом. Я забрал часть его власти. Я играл на его поле и выигрывал.

– По делу, Геннадий. Партия требует усилить идеологическую работу с молодежью. Съезд на носу. А у нас в училище происходят странные брожения.

Он сделал театральную паузу. Я молчал. Я ждал, когда этот суслик сам шагнет в мышеловку.

– Марина Александровна, – Игорек понизил голос. – Наша учительница обществоведения. До меня дошли тревожные сигналы. Она собирает у себя дома студентов. Читает им сомнительные стихи. Обсуждает западную философию в отрыве от марксизма. Пахнет антисоветчиной.

Он внимательно посмотрел на меня. Пытался уловить реакцию.

– И говорят, Гена, что ты частый гость на этих… кухонных посиделках.

Внутри меня сработал сигнал боевой тревоги. Игорек не просто так пришел. Он копал. Он искал повод свалить меня. Диссидентство в семьдесят первом году – это волчий билет. Это исключение из комсомола. Это крест на карьере и прямая дорога на беседу к следователям КГБ. Игорек решил ударить меня чужими руками. Он хотел связать меня с Мариной и утопить нас обоих.

Я рассмеялся. Громко. Открыто.

– Игорь Ростиславович. Ты меня с кем‑то перепутал. Я читаю только Устав гарнизонной и караульной службы. И иногда спортивную газету. А к Марине Александровне я заходил ровно один раз. Помог починить капающий кран. Как тимуровец.

Я подался вперед. Оперся локтями о стол.

– А вот откуда у тебя такие подробности про ее посиделки? Сам там сидел? Или сексотов своих прикармливаешь? Смотри, Игорек. За такие доносы можно и по шее получить. От меня лично.

Комсорг побледнел. Он вскочил со стула.

– Я предупредил тебя, Мордов! Райком будет разбираться! Мы выведем эту гниль на чистую воду!

Он вылетел из кабинета. Дверь хлопнула.

Я тяжело вздохнул. Идиот. Он не понимал, куда лезет. Он решил поиграть в большую политику. Мне нужно было срочно купировать эту угрозу. Из‑за глупой, романтичной училки мог рухнуть весь мой легальный фасад.

Я собрал бумаги в сейф. Закрыл кабинет на ключ. Вышел на морозную улицу.

Путь мой лежал в полуподвальный тир ДОСААФ. Там меня ждал куратор.

В тире привычно пахло свинцом и порохом. Майор Смирнов стоял на огневом рубеже. Он методично всаживал пулю за пулей в черную мишень из спортивного пистолета Марголина. Звук выстрелов глухо отдавался от бетонных стен.

Я подошел. Встал рядом.

– Обойма ложится кучно, Валерий Петрович. Рука не дрожит.

Смирнов опустил пистолет. Нажал кнопку возврата мишени.

– Рука не дрожит, Гена. А вот обстановка в городе нервная. Штерна мы упаковали надежно. Ручкин поет протоколы каждый день. Но свято место пусто не бывает.

Майор повернулся ко мне. Его лицо было усталым.

– На место Штерна лезут новые люди. Цеховики из южных республик. Они пытаются прощупать базу твоего друга Вахтанга. Баксан исчез, но появились другие. Мелкие стаи. Они ищут слабое звено. Так что могут появиться новые ребята, которых надо погонять.

– На моем районе слабых звеньев нет, – жестко ответил я. – Моя гвардия держит периметр. Мы патрулируем улицы каждый вечер. Урки обходят нас за версту.

– Я знаю, – Смирнов достал папиросы. – Твой Экспериментальный отряд работает. Сидорчук на тебя молится. Преступность упала. Но у меня есть к тебе другой разговор.

Он прикурил. Сизый дым потянулся к вентиляции.

– Твой комсорг. Вельтищев. Он прислал на тебя телегу. Официальную бумагу в комитет. Пишет, что ты связан с диссидентским кружком. Что некая учительница Марина Александровна ведет подрывную деятельность, а ты обеспечиваешь ей силовое прикрытие.

Я не дрогнул. Я ждал этого. Всё‑таки на неё вышли. Плохо, конечно, очень плохо. Учительница не послушалась меня и продолжила свои действия. Эх, ну что делать с этой интеллигенцией? Как ещё объяснять – что плохо, а что хорошо?

– Валерий Петрович. Вы же знаете меня. Какие диссиденты? Какой подрыв строя? Я строю этот строй. Я его защищаю на улицах. Вельтищев просто мстит. Он боится моей власти в райкоме.

– Я это знаю, Гена. Мои люди проверили. Ты чист, – Смирнов стряхнул пепел. – Но вот эта твоя учительница… Она действительно доигралась. Она таскает самиздат. Она встречается с иностранными студентами из МГУ. Она на карандаше у Пятого управления.

Майор посмотрел мне прямо в глаза.

– Мы будем брать ее группу. На днях. Если ты окажешься рядом – я не смогу тебя прикрыть. Пятое управление не подчиняется моему отделу. Там другие люди. И другие правила.

Мои челюсти сжались. Идиотка. Наивная, глупая девочка. Она думала, что играет в революцию. Она не понимала, что играет со стальными жерновами КГБ.

– Я понял вас, товарищ майор. Я решу этот вопрос. Я вытащу ее из этого болота до того, как захлопнется мышеловка.

– Сделай это быстро, Мордов, – сухо сказал Смирнов. – У тебя ровно сутки.

Я вышел из тира. Мороз обжег легкие. Времени в обрез. Мне нужно было ломать ситуацию через колено.

Я направился прямиком к дому Марины.

Поднялся на третий этаж. Нажал на кнопку звонка. Долго. Настойчиво.

Дверь приоткрылась. Марина стояла на пороге в теплой кофте. Она выглядела уставшей, но глаза ее лихорадочно блестели. Ну куда же ты лезешь? Чего тебе спокойно‑то не живётся?

– Гена? Что ты здесь делаешь?

Я молча оттеснил ее в коридор. Зашел в квартиру. Захлопнул за собой дверь и повернул замок. Обернулся и посмотрел на неё. Она невольно запахнулась в кофту. Скорее всего, у меня не очень был видок, так как она захлопала глазами.

– Гена, что случилось? Ты меня пугаешь, – она отступила на шаг.

Я прошел в комнату. На столе лежали какие‑то стопки бумаги. Пахло дешевым портвейном и сигаретами без фильтра. Здесь явно недавно была компания.

Я развернулся к ней. Мой взгляд был тяжелым, свинцовым. Почти что взгляд палача.

– Слушай меня внимательно, Марина. У тебя есть ровно одна минута, чтобы собрать весь свой самиздат. Все свои перепечатки. Все списки. И бросить их в печку.

Она побледнела.

– Гена… Ты с ума сошел? Это же… Это глоток свободы! Мы обсуждаем будущее!

Я подошел к ней вплотную. Я схватил ее за плечи. Жестко. До боли.

– Твое будущее – это этап в Мордовию! Твое будущее – это камера в Лефортово! Ты дура, Марина! Ты тупая, наивная дура! Ты думаешь, ты борешься с режимом? Ты просто кусок мяса для жерновов!

Она попыталась вырваться. По ее щекам потекли слезы.

– Пусти меня! Ты стал одним из них! Ты цепной пес райкома!

– Я человек, который сейчас спасает твою шкуру! – рявкнул я. – Твой кружок пасут! Пятое управление КГБ готовит аресты! Игорь Вельтищев настучал на тебя во все инстанции! Если ты завтра не напишешь заявление об увольнении по собственному желанию и не уедешь из Москвы к родственникам в провинцию – послезавтра тебя упакуют.

Она обмякла в моих руках. Ее ноги подкосились. Я удержал ее. Усадил на стул.

Она закрыла лицо руками. Плечи затряслись в беззвучных рыданиях. Иллюзии рухнули. Настоящий, жестокий мир ворвался в ее уютную квартиру с томиками стихов.

– Собери бумаги, – мой голос стал тише. Но приказной тон остался. – Я сам отнесу их на пустырь и сожгу. Завтра утром ты идешь к директору ПТУ. Говоришь, что заболела мама. Что тебе нужно срочно уехать. Собираешь вещи. И исчезаешь из города на полгода. Поняла?

Она подняла заплаканное лицо. Кивнула.

– Гена… Спасибо. Я… Я не знала.

– Никто не знает, пока не постучат в дверь, – я отвернулся. Сгреб со стола папки с самиздатом. Сунул их под куртку. – Прощай, Марина. И больше никогда не лезь в политику. Твой уровень – преподавать историю древнего мира.

Я вышел из квартиры. Я сделал грязную, жестокую работу. Я сломал человеку крылья. Но я сохранил этому человеку жизнь и свободу. Старый солдат внутри меня одобрительно кивнул. Так было нужно.

Дойдя до пустыря за гаражами, я сложил бумаги в кучу. Облил их бензином из припасенной фляжки. Бросил спичку. Пламя жадно сожрало «глотку свободы». Пепел разлетелся по грязному снегу.

Первая проблема решена. Теперь оставался Игорек.

Я направился в подвал Дома культуры. Там сегодня собиралась моя Гвардия.

В подвале было тепло. Слава Джими настроил аппаратуру. Из колонок лился плотный, перегруженный бас. Шуруп терзал струны. Давид четко держал ритм.

Кабан сидел на диване. Рядом с ним лежал шлем. Наш здоровяк был на седьмом небе от счастья. Новый мотоцикл «Урал» с коляской ждал его на улице. Подарок ДОСААФ за отличную работу отряда. Кабан натирал этот мотоцикл до зеркального блеска каждый день.

– Командир! – Кабан вскочил. – Мы тебя ждем. Лабать будем?

Я снял куртку. Взял свою электрогитару. Подключил шнур.

– Будем, Серега. Будем лабать так, чтобы стены дрожали.

Я подошел к микрофону. Посмотрел на своих пацанов. Они изменились. Они носили фирменные кроссовки. У них были качественные куртки. Их взгляды излучали уверенность. Мы стали силой. Легальной, музыкальной и боевой силой.

– Джими. Пишем новую вещь, – я кивнул звукорежиссеру. – Жесткую.

Я ударил по струнам. Рваный, агрессивный рифф. Я вспомнил Игоря Вельтищева. Я вспомнил всех этих канцелярских крыс, которые пытались играть чужими судьбами.

Я запел. Голос был низким, с надрывом.

– Эй, начальник! Не спеши!

Подожди, не рви мне душу!

Ты свои законы сам пиши.

Я твой закон давно нарушил!

Слова ложились на музыку как пули в мишень. Шуруп подхватил бас. Давид ударил по тарелкам. Мы выдавали мощный, злой рок‑н‑ролл. Музыку, которая еще не существовала в этом времени. Мы опережали эпоху.

Мы закончили играть. В подвале стоял звон. Джими вытер пот со лба.

– Мэн. Это бомба. Это просто отрыв башки.

Я отложил гитару.

– Спасибо, парни. А теперь слушайте боевую задачу.

Все мгновенно подобрались. Музыканты исчезли. Появилась Гвардия.

– Завтра вечером, – я посмотрел на Кабана. – Вы ждете Игоря Вельтищева после работы. Возле его дома. В темном переулке.

Кабан хрустнул костяшками пальцев.

– Поломать ему ноги, Гендос?

– Нет. Никакого физического контакта, – я жестко оборвал его. – Вы просто подойдете к нему. Вчетвером. Обступите плотным кольцом. И скажете ему одну фразу.

Я сделал паузу.

– Вы скажете: «Гена просил передать, что папка из МГИМО всё еще лежит в сейфе. И если еще одна анонимка уйдет в райком или КГБ, эта папка ляжет на стол первому секретарю. А ты, Игорек, поедешь строить коровники на Колыму». Всё. Разворачиваетесь и уходите.

Шуруп ухмыльнулся.

– Понял, командир. Сделаем по красоте. Он в штаны наложит.

Я кивнул.

– Вот и отлично. А теперь я поехал к Свете. У меня свидание.

Я вышел из подвала. Морозный воздух показался свежим и чистым.

Я купил три красных гвоздики у замерзшей бабки возле метро. Цветы в январе стоили безумных денег, но у меня они были.

Светочка ждала меня возле кинотеатра. Она переминалась с ноги на ногу в своих изящных сапожках. На ней была пушистая белая шапочка. Она выглядела как Снегурочка из старой доброй сказки.

Увидев меня, она радостно замахала рукой.

Я подошел. Протянул ей цветы.

Она ахнула. Спрятала замерзший нос в лепестки.

– Геночка… Какие красивые! Где ты их достал в такой мороз?

– Для тебя, Светик, я готов достать подснежники из‑под сугробов, – я обнял ее. Поцеловал в холодную щеку. – Пойдем в кино. Там тепло и показывают французскую комедию.

Мы сидели в темном зале. На экране Луи де Фюнес смешил зрителей. Люди вокруг хохотали. Света положила голову мне на плечо. Ее рука уютно устроилась в моей широкой ладони.

Я смотрел на экран, но мысли мои были далеко.

Моя линия обороны выстроена идеально. Враги нейтрализованы. Марина спасена и убрана с доски. Игорек загнан в угол и парализован страхом. КГБ довольно моей работой. Моя армия сыта, одета и вооружена инструментами.

Мы контролируем район. Мы играем музыку будущего.

Я крепче сжал руку Светы.

Старый солдат внутри меня наконец‑то мог позволить себе короткую передышку. Зима семьдесят первого года была суровой, но мы научились разжигать в ней свой собственный огонь.

После сеанса мы шли по заснеженному бульвару. Снег скрипел под ногами.

– Гена, – Света посмотрела на меня снизу вверх. – А Зоя Михайловна сказала, что тебя могут забрать в армию осенью. Это правда?

Я усмехнулся. Армия. Советская срочная служба. После того, что я прошел в своей прошлой жизни, два года в сапогах казались легкой прогулкой в пионерский лагерь.

– Не переживай, родная. Я умею чинить моторы. Умею стрелять. И умею договариваться с начальством. Если призовут – буду служить ближе к дому. А может, и бронь получу от райкома. Мы этот вопрос решим.

Она вздохнула с облегчением.

– Я буду тебя ждать. Сколько угодно.

– Не придется ждать долго, – я прижал ее к себе. – У нас впереди целая жизнь. И мы проживем ее правильно.

Мы дошли до ее подъезда. Я проводил ее до квартиры. Убедился, что замок щелкнул.

Вышел на улицу. Закурил.

Дым поднялся в темное морозное небо. Я вспомнил предупреждение Смирнова о новых южных цеховиках. Они придут. Обязательно придут. Хищники всегда возвращаются туда, где пахнет деньгами.

Но теперь они столкнутся не с разрозненными уличными бандами. Они столкнутся со мной. С моей Гвардией. С моим опытом.

Я затушил окурок. Поправил воротник куртки.

Шагнул в зимнюю ночь. Я готов к новому бою. Потому что этот город принадлежит нам. И мы его никому не отдадим.

Глава 20

«Если в сильный мороз у вашего ГАЗ‑51 или старенького „Москвича“ начал пронзительно, до зубной боли свистеть ремень генератора, не спешите глушить мотор и лезть с ключами натягивать ослабший узел. Советский шофер знает секрет: достаточно взять обычный кусочек канифоли, которым паяют радиодетали, и аккуратно натереть им поверхность ремня. Свист исчезнет мгновенно».

Маленькие хитрости

Февраль тысяча девятьсот семьдесят первого года не сдавался. Он вцепился в Москву ледяными когтями, вымораживая улицы до звона. Снег под ногами не хрустел, а сухо и злобно визжал. Небо казалось высеченным из сплошного куска серого чугуна, а из заводских труб поднимались ввысь густые, прямые, как колонны, столбы белого дыма.

В такую погоду нормальные люди сидят по домам, пьют обжигающий чай с малиновым вареньем и слушают по радиоприемнику бодрые рапорты о том, как наши луноходы бороздят космические просторы.

Но мы сидели в подвале.

Подпольная студия Славы Джими в районном ДК превратилась в наш второй дом. Здесь пахло канифолью, нагретым текстолитом усилителей и крепким черным чаем. Стены, обитые яичными лотками, глушили звуки внешнего мира, создавая идеальный вакуум для творчества.

Я сидел на продавленном диване, закинув ноги на старый ящик из‑под аппаратуры, и неторопливо протирал гриф своей электрогитары бархоткой. Давид, сбросив свитер и оставшись в одной футболке, методично отбивал сложный, ломаный ритм на своих чехословацких барабанах. Витька Шуруп, нацепив на нос круглые очки а‑ля Джон Леннон, с умным видом ковырялся паяльником во внутренностях гитарной примочки.

– Чуваки, – Слава Джими вынырнул из‑за своего пульта, сдвинув наушники на шею. Его длинные волосы растрепались, глаза горели фанатичным огнем. – Вы просто не понимаете, что мы наделали! Вчера на «туче» у фарцовщиков наши бобины уходили по пятерке за штуку! Перекупщики дерутся за записи! Вы – бомба, мэн! Ваш «Гром» слушает вся Москва, от спальных районов до общаг МГУ!

Кабан, который в этот момент с аппетитом уплетал бутерброд с докторской колбасой, довольно заржал, едва не подавившись.

– А то! Наш Гендос фуфла не гонит! Мы теперь, считай, как эти… как «Роллинг Стоунз», только с комсомольскими значками!

– Смех смехом, Серега, – я отложил гитару и посмотрел на звукорежиссера. – Слава, если барыги делают на нас такие бабки, где наш процент? Нам аппаратуру обновлять надо. У Шурупа бас фонит на верхах, а мне нормальные струны нужны, а не этот суррогат.

Джими внезапно погрустнел. Он отвел глаза, достал измятую пачку «Явы», нервно закурил.

– Тут такое дело, Гена… Я поэтому вас сегодня и собрал пораньше. Проблемы у нас наклевываются. На рынке.

Я мгновенно подобрался. Внутренний полковник спецназа вытеснил расслабленного рок‑музыканта за долю секунды.

– Докладывай. Четко и по сути.

Слава затянулся, пустив струю дыма в желтый свет лампы.

– На «тучу» (аналог «Горбушки») зашли новые люди. Не наши, не московские. Южные. Серьезные дяди в дубленках. Они подминают под себя весь черный рынок винила и магнитиздата. Вчера они подошли к моим знакомым писарям. Сказали, что теперь монополия. Любая пленка, любой пласт, который продается на районе – облагается налогом. Пятьдесят процентов в их общак. А кто будет ерепениться – тому аппаратуру разобьют, а пальцы в дверном косяке защемят.

Шуруп побледнел и выронил паяльник.

– Пятьдесят процентов⁈ Да они оборзели! Это же бандитизм чистой воды!

– Это не бандитизм, Витя, – мой голос стал тихим и холодным. – Это свято место, которое пусто не бывает. Империя Штерна рухнула. Баксан исчез. Появился вакуум власти. И в этот вакуум немедленно хлынули хищники покрупнее. Те, кто раньше боялся сунуться в Москву, теперь решили, что город бесхозный.

Я встал, прошелся по подвалу. Мозг работал как аналитическая машина. Южные цеховики и бандиты. Те самые, о которых меня предупреждал майор Смирнов. Они не стали ждать весны, а начали экспансию. И начали ее с малого – с рынков, с фарцовщиков, с подпольных студий. Прощупывают почву.

– Слава, – я остановился перед звукорежиссером. – Они знают, чьи записи они пытаются обложить данью? Они знают, кто такой Мордов?

– Да им плевать, Гена! – в отчаянии взмахнул руками Джими. – Они сказали: «Пусть ваш патлатый гитарист хоть Брежневу жалуется, а бабки чтобы к пятнице были у нас». Их бригадир, какой‑то Рустам, килограмм под сто весом, бывший борец. С ним еще пятеро таких же быков. У них стволы, Гена. Настоящие стволы, а не арматура, как у Баксана!

Кабан угрожающе хрустнул костяшками пудовых кулаков. Ссадина на его брови, оставшаяся с прошлого боя, налилась кровью.

– Командир, дадим им прикурить? Я своих мотористов подтяну. Мы этих борцов в бараний рог скрутим!

– Отставить горячку, Серега, – я жестко оборвал его. – Борцы со стволами – это не пьяная гопота в подворотне. Полезем в лобовую – получим маслину в живот. Тут нужна стратегия.

И в этот самый момент, словно по закону подлости, тяжелая железная дверь студии содрогнулась от гулкого, неровного стука.

Два удара. Пауза. Два удара. Наш условный сигнал.

Я кивнул Михану, который беззвучно вырос из темноты угла, сжимая в руке обрезок свинцовой трубы. Здоровяк откинул засов и приоткрыл дверь.

В подвал ввалился Вахтанг Шавлович. Директор плодоовощной базы, человек, который обычно излучал вальяжную уверенность, сейчас выглядел как побитая собака. Его роскошное кашемировое пальто было распахнуто, ондатровой шапки не было, а по смуглой щеке тянулась свежая, кровоточащая царапина.

Давид, увидев отца в таком виде, с криком вскочил из‑за барабанов.

– Папа! Что случилось⁈ Кто тебя⁈

Вахтанг тяжело осел на диван, тяжело дыша, словно загнанный олень. Он схватился руками за голову.

– Вай‑ме… Гена‑джан… Беда пришла. Черная беда.

Я мгновенно оказался рядом, налил ему стакан воды из графина.

– Пейте, Вахтанг Шавлович. Выдыхайте. И рассказывайте с самого начала.

Директор жадно выпил воду, расплескав половину на подбородок. Его руки тряслись.

– Они пришли на мою базу, Гена. Час назад. Прямо среди бела дня пришли. Три черных «Волги». Вышли люди. Одеты с иголочки, в дубленках. Их старший… Рустам его зовут. Здоровый, как скала. Уши сломаны.

Мой взгляд пересекся со взглядом Славы Джими. Пазл сошелся моментально. Тот самый Рустам. Они не стали мелочиться. Они ударили по всем фронтам одновременно: и по черному рынку винила, и по крупнейшей плодоовощной базе района. Они забирали себе всю логистику и весь теневой нал? Вот так вот нагло и нахрапом? Кто же за ними стоит, если они так нагло захотели?

– Что они хотели? – спокойно спросил я, хотя внутри уже закипал ледяной гнев.

– Базу они хотят! – взвился Вахтанг. – Сказали: «Штерна больше нет. Теперь мы тут хозяева. Завтра сюда придут наши фуры с левым трикотажем из цехов. Будешь переваливать наш товар. Откажешься – мы твою базу сожжем вместе с тобой!».

Вахтанг поднял на меня полные отчаяния глаза.

– Я им говорю: «У меня договор! Меня серьезные люди охраняют!». А этот Рустам… он просто подошел и ударил меня. Меня! Директора! При моих грузчиках! Сказал, что если твоя комсомольская шпана сюда сунется, они вас в асфальт закатают. Гена… у них в машинах обрезы лежат. Я видел. Они не шутят. Брат в обкоме ничем не поможет. Чуть что – они всё провернут тихо и уйдут на юг!

В подвале повисла гробовая тишина. Шуруп побледнел. Кабан тяжело засопел, переводя взгляд с меня на Вахтанга. Ситуация была критической. Противник бросил нам открытый, наглый вызов. Они пришли на мою землю, ударили моего человека и пообещали убить моих друзей.

Старый полковник внутри меня холодно и расчетливо щелкнул затвором.

– Вахтанг Шавлович, – мой голос прозвучал так ровно и буднично, словно мы обсуждали покупку картошки. – Они сказали, когда именно придут их фуры?

– Завтра. В восемь вечера. Сказали, ворота должны быть открыты, а охрана убрана, – простонал директор.

– Отлично. Значит, мы встретим их с подобающим гостеприимством.

Я развернулся к своим бойцам. Лица парней были напряжены. Они понимали, что на этот раз ставки выросли до небес. Это не дворовая шпана. Это вооруженный, организованный синдикат.

– Слушай мою боевую задачу, Гвардия, – я начал расхаживать по подвалу, чеканя каждое слово. – Завтра мы принимаем бой. Настоящий бой. Если мы сдадим базу Вахтанга, они сожрут нас поодиночке. Они заберут Универмаг, они заберут ДК, они будут диктовать свои условия на наших улицах. Я этого не допущу.

– Командир, у них же стволы, – хрипло заметил Михан. – Мы с монтировками против пушек не попрем. Положат нас там прямо у ворот.

– Не положат, Михан. Потому что они не успеют сделать ни одного выстрела, – я остановился и хищно оскалился. – Мы не будем воевать с ними в чистом поле. Мы затащим их в лабиринт. На склады. Там, где их пистолеты будут бесполезны, а наша подготовка и знание местности дадут нам абсолютное преимущество. Мы устроим им классическую партизанскую засаду в условиях индустриальной застройки.

Я повернулся к директору.

– Вахтанг Шавлович, завтра к семи вечера на базе не должно быть ни одного вашего сотрудника. Отпустите всех домой. Сторожа можете тоже отпустить. Территория должна быть пустой и мертвой. Оставьте открытыми только ворота ангара номер три. Того, где лежат пустые деревянные поддоны и старые рефрижераторы.

– Хорошо, Гена… Я всё сделаю. Но вас же мало! Их будет человек десять‑двенадцать!

– Количество не имеет значения, если у противника нет тактики, – отрезал я. – Идите домой, Вахтанг Шавлович. Ложитесь спать. Завтра база снова будет вашей.

Когда директор ушел, я собрал пацанов в плотный круг.

– Значит так, орлы. Сегодня никаких гулянок. Идете по домам, плотно ужинаете и спите. Завтра в шестнадцать ноль‑ноль сбор в котельной. Форма одежды – темная. Обувь на резиновом ходу, чтобы не скользила и не скрипела. Никаких красных повязок. Завтра мы не дружинники. Завтра мы – тени.

Я посмотрел на Шурупа.

– Витя, на тебе освещение. Мне нужно, чтобы в третьем ангаре свет сработал только по моему сигналу. Сделаешь рубильник‑времянку?

– Обижаешь, командир. Скручу так, что по щелчку пальцев всё в темноту уйдет.

– Кабан, Михан. Вы берете на себя тяжелую артиллерию. Никаких ножей. Только тупые, дробящие предметы. Арматура, черенки от лопат. Если ударят – ломайте руки, но головы не пробивать. Нам не нужны жмурики. Нам нужны калеки, которые уползут отсюда и расскажут остальным, что Москва закрыта.

Я подошел к столу и развернул чистый лист бумаги. Быстро, уверенными штрихами набросал схему третьего ангара. Узкие проходы между высокими штабелями деревянных поддонов. Слепые зоны. Точки входа и выхода.

– Это наша территория, – я ткнул карандашом в центр схемы. – Они загонят свои фуры внутрь. Рустам и его быки выйдут из машин, чтобы осмотреться. В этот момент Витя рубит свет. Наступает кромешная темнота. Они ослепнут, их глаза не успеют привыкнуть. А мы будем ждать их в темноте. Ударяем с трех сторон одновременно. Бьем по суставам, по коленям. Лишаем их мобильности. Они не смогут стрелять в темноте, побоятся попасть в своих. Вырубаем их поодиночке и оттаскиваем в разные стороны.

Парни смотрели на схему завороженно. В их глазах страх постепенно сменялся холодным, расчетливым азартом. Они верили мне. Они знали, что мой тактический гений еще ни разу не давал сбоя.

– Готовьтесь, Гвардия, – тихо сказал я. – Завтра мы сдаем главный экзамен.

На следующий день, за пару часов до операции, мне нужно было сделать еще один, жизненно важный звонок. Я дошел до ближайшего телефона‑автомата, закинул монету и набрал заученный номер.

– Слушаю, – раздался сухой голос майора Смирнова.

– Погода ухудшается, Валерий Петрович, – я произнес пароль. – Надвигается сильный южный циклон. На плодоовощной базе. Ровно в восемь вечера. Тут южные гости приехали, мы им готовим тёплый приём…

Я быстро сообщил о том, что задумал.

Смирнов на том конце провода тяжело вздохнул.

– Я знаю про южных, Гена. Моя агентура доложила. Они оборзели в край. Хотят перехватить каналы Штерна. Их бригадир – Рустам. Опасный зверь. В розыске в двух республиках за вооруженные налеты. Ты уверен, что хочешь лезть в эту мясорубку? Я могу послать туда спецназ.

– Если пошлете спецназ, будет бойня, товарищ майор, – жестко возразил я. – Вы положите своих людей. Дайте мне сделать эту работу. Тихо и спокойно. А вы приедете на готовенькое. В двадцать‑тридцать. Заберете тепленьких, упакованных клиентов вместе с их фурами, набитыми контрабандой.

– Ты берешь на себя слишком много, Мордов, – в голосе чекиста прозвучало сомнение. – Их двенадцать человек со стволами. Вас десять с черенками от лопат. Это самоубийство.

– Это тактика, Валерий Петрович, – я усмехнулся. – Я гарантирую результат. Главное – обеспечьте мне периметр. Чтобы ни одна патрульная машина милиции не сунулась в этот район до половины девятого. Иначе Сидорчук приедет на шум и словит пулю.

– Добро, – Смирнов принял решение. – Периметр будет чист. В двадцать ноль‑тридцать мы заходим. Удачи, полководец. И постарайся не сдохнуть. Ты мне еще нужен для работы по обкому.

Я повесил трубку. Тыл обеспечен. Пора выдвигаться.

Морозный вечер опустился на Москву. Территория плодоовощной базы была мертва. Огромные, темные ангары стояли в снегу, словно брошенные корабли. Ни единого звука, ни одного охранника. Вахтанг выполнил всё в точности.

Мы просочились на территорию через прореху в заднем заборе. Десять теней в темных куртках и вязаных шапочках.

Ангар номер три встретил нас запахом гнилой древесины, мерзлой картошки и сырости. Внутри горели всего три тусклые лампочки под высоким, сводчатым потолком. В центре ангара оставалось широкое пространство для въезда фур. По бокам высились гигантские, трехметровые лабиринты из пустых деревянных поддонов и старых, списанных холодильных установок. Идеальная площадка для засады.

Я расставил бойцов по точкам.

– Кабан, Михан. Вы занимаете левый фланг. Прячетесь за рефрижераторами. Ждете моего свиста.

– Шуруп. Твое место у щитка. Руку на рубильник и не дышать. Как только я дам команду «Ночь» – рубишь фазу и падаешь на пол.

Я сам вместе с двумя самыми быстрыми мотористами занял позицию на правом фланге, за штабелями поддонов, прямо напротив ворот. В руках я сжимал тяжелый, обрезиненный стальной прут.

Время тянулось, как густая смола. Мороз пробирался под одежду, но адреналин кипятил кровь. Мы ждали.

Без пятнадцати восемь тишину разорвал тяжелый, надсадный гул мощных дизельных двигателей. В узкие щели ворот ударил ослепительный свет фар. Снег заскрипел под тяжелыми колесами.

Они приехали.

Железные створки ангара со скрежетом распахнулись. Внутрь, выбрасывая клубы сизого выхлопа, медленно вползли два огромных крытых грузовика «ЗИЛ». За ними въехали две легковые «Волги».

Машины остановились в центре зала. Двигатели заглохли. Хлопнули дверцы.

В тусклом свете лампочек я насчитал двенадцать человек. Все как на подбор: крепкие, плечистые, в добротных дубленках и кожаных куртках. Они двигались уверенно, по‑хозяйски оглядывая пустой ангар.

Вперед вышел Рустам. Здоровенный, грузный мужчина с бычьей шеей и сломанными ушами борца. Он расстегнул дубленку, под которой явственно угадывалась кобура с пистолетом.

– Эй, торгаш! Вахтанг! – рыкнул Рустам. Его голос гулко разнесся по пустому ангару. – Выходи, сука! Мы приехали! Открывай склады!