Текст книги "Наладчик. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Василий Высоцкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 42 страниц)

Глава 10

«Советская мясорубка была надёжной, эффективной, но недостаток все же был – медленная ручная переработка, которая к тому же требовала достаточных физических усилий. Однако, сообразительные советские граждане легко исправили этот недостаток: они использовали дрель, которую прикрепляли к мясорубке вместо ручки. Такой способ позволял приготовить котлетки очень быстро. А чтобы лезвия сохраняли остроту, через мясорубку надо было прокрутить сухари.».

Маленькие хитрости

Декабрь тысяча девятьсот семидесятого года выдался лютым. Морозы ударили такие, что Москва‑река встала под толстым панцирем льда еще на прошлой неделе. Снег скрипел под ботинками, как битое стекло. Дыхание мгновенно превращалось в белесый пар, оседая инеем на воротниках пальто.

Я сидел в глубоком кожаном кресле в подземном кабинете Льва Борисовича Штерна. В помещении было тепло. В камине уютно трещали березовые поленья. Теневой миллионер расхаживал по кабинету. На нем был надет дорогой, тонкий шерстяной свитер. Золотые часы на запястье тускло поблескивали.

Штерн нервничал. Он то и дело потирал переносицу.

Я молчал. Мое лицо ничего не выражало. Я просто ждал. Старая привычка кадрового офицера: дай начальнику выговориться, пусть сам раскроет карты.

– Значит так, Гена, – Штерн наконец остановился и уперся кулаками в полированную столешницу. – Вы сработали чисто с машиной Гуревича. Мои люди проверили. Ни шума, ни следов. Менты землю роют, а тачка уже давно перебита и ушла в солнечную Грузию. Ты доказал, что у тебя есть мозги и стальные яйца.

Я чуть склонил голову. Принял комплимент.

– Стараемся, Лев Борисович. Гвардия зря хлеб не ест.

– Вот и отлично, – он хищно улыбнулся. – Потому что детские игры закончились. Пора переходить к серьезным делам. Есть одна касса. Жирная, сочная касса.

Я внутренне подобрался. Мой радар включился на полную мощность. Вот оно. То, ради чего майор Смирнов закинул меня в эту клоаку.

– Районный пищекомбинат, – Штерн понизил голос. – Директор там – мой старый знакомый. Жадная, беспринципная сволочь. Он гоняет левые партии тушенки и колбасы налево. Деньги, огромные неучтенные деньги, он держит в своем личном сейфе в кабинете. Боится нести домой, боится класть на сберкнижку. Завтра ночью там будет лежать около ста пятидесяти тысяч рублей.

Сто пятьдесят тысяч. Я мысленно присвистнул. В семидесятом году за такие деньги можно было купить пару самолетов или небольшую армию. Для простого советского человека это была цифра из области фантастики. За такие бабки убивали, не задумываясь.

– Моя доля? – я задал самый правильный, самый логичный вопрос. Бандит не должен работать за идею. Бандит работает за долю.

Штерн довольно рассмеялся. Ему нравилась моя деловая хватка.

– Твоя доля – десять процентов. Пятнадцать кусков. Разделишь на своих архаровцев, купишь им фирменные шмотки, мотоциклы. Но есть один нюанс, Гена.

Он подошел к бару. Налил себе минералки.

– Сейф там хитрый. Немецкий. Довоенный еще, трофейный «Мёллер». Вы с вашими отмычками из проволоки там только замки погнете. И автогеном его не вскрыть – там асбестовая прослойка, деньги сгорят к чертовой матери. Поэтому кассу будут брать профессионалы.

Штерн нажал кнопку на селекторе. Дверь кабинета бесшумно открылась.

Внутрь вошли двое. Я почему‑то сразу их зауважал. Это была не уличная шпана Баксана. Это были серьезные, тертые волки криминального мира. Высшая каста. «Медвежатники».

Первый – грузный, лысоватый мужик лет пятидесяти. Лицо изрыто оспой, нос перебит. Руки огромные, как лопаты, но пальцы длинные, чувствительные. Одет в скромное, но добротное серое пальто. Взгляд у него был тяжелый, свинцовый. Смотрел как сквозь прицел.

Второй – помоложе, лет тридцати. Худой, жилистый, с бегающими черными глазками и тонкой ниточкой усов. Одет щеголевато: кожаная куртка, водолазка. В руке он небрежно крутил дорогие четки.

– Знакомьтесь, – Штерн махнул рукой. – Это Седой. А это его напарник, Артурчик‑Скрипач. Лучшие шниферы на всем постсоветском пространстве. Замки щелкают, как семечки.

Я встал. Кивнул им.

– Гена Мордов.

Седой смерил меня презрительным взглядом с ног до головы.

– Лев Борисыч, это что за детский сад? Вы нам в прикрытие пэтушников даете? У нас серьезная работа. Там ВОХР на проходной, собаки. А вы мне пацана суете? Он же при первом шухере в штаны наложит.

Скрипач противно, дребезжаще захихикал, перекидывая четки.

Я не стал злиться. Я просто сделал два шага вперед. Подошел к Седому вплотную. Дистанция удара. Я посмотрел ему прямо в глаза.

– Слушай сюда, старый, – мой голос был тихим, ровным, без капли эмоций. – Моя задача – чтобы ты спокойно сидел на своей толстой заднице и крутил лимбы. Я обеспечу тебе тишину, отключу сигнализацию и вырублю собак. А если кто‑то из ВОХРы сунется – я сделаю так, что он до утра не проснется. Ты будешь делать свою работу, а я – свою. И если ты еще раз откроешь пасть в мою сторону, я пальцы пианиста сломаю в трех местах. И кассу Штерну ты будешь вскрывать зубами. Усек?

Седой напрягся. Его правая рука инстинктивно дернулась к карману пальто. Там явно лежал ствол. Но он не успел его достать. Я чуть сместил центр тяжести, готовясь к броску.

– Спокойно! – голос Штерна хлестнул, как кнут. – Седой, оставь свои понты для зоны. Гена дело говорит. Его пацаны обеспечат внешний периметр. Они знают район как свои пять пальцев. Они вырубят свет на линии и отвлекут сторожей. Ваша задача – взять деньги и уйти через задний двор.

Седой медленно убрал руку от кармана. Он сплюнул на ковер.

– Ладно. Посмотрим на твой молодняк в деле. Но если мусора нагрянут – я за себя не отвечаю.

– Мусоров не будет, – уверенно сказал Штерн. – Всё куплено. Смена на пульте предупреждена. Сигнализация сработает только через сорок минут после вскрытия. У вас будет вагон времени.

Я слушал и запоминал каждую деталь. Завтра ночью. Районный пищекомбинат. Два вооруженных рецидивиста. Моя гвардия на периметре.

Отличный расклад. Идеальная мышеловка.

Вечером того же дня я стоял у заснеженного парапета на набережной Яузы. Ветер швырял в лицо колючую ледяную крошку. Москва погружалась в ранние сумерки. Я поднял воротник куртки и достал сигарету. Чиркнул спичкой, прикрывая огонек ладонями.

Сзади скрипнул снег.

– Погода дрянь, Мордов. Не бережешь ты здоровье.

Я не обернулся. Я узнал этот голос. Майор Смирнов подошел и встал рядом, опираясь локтями на обледенелый парапет. На нем был строгий зимний плащ и меховая шапка. Он смотрел на черную, стылую воду.

– Здоровье подождет, Валерий Петрович, – я выпустил струю дыма. – У нас есть жирный клиент. Завтра ночью. Пищекомбинат.

Смирнов повернул голову. Его глаза блеснули в свете далекого фонаря.

– Касса директора? Мы давно под него копаем. Там миллионы крутятся, но взять с поличным не можем. Всё шито‑крыто.

– Завтра возьмете. Штерн посылает двух профессионалов. Седой и Скрипач. Вооружены. Будут вскрывать сейф «Мёллер». Моя задача – отключить внешний периметр, перекусить провода и вырубить собак.

Я повернулся к майору:

– Значит так. Мои люди в здание не заходят. Мы стоим за забором на шухере. Когда Седой и Скрипач вскроют сейф и возьмут деньги, вы начинаете приемку. Берите их жестко, с шумом. Моим пацанам я дам команду на отход за минуту до вашего штурма. Они растворятся в промзоне. Их не трогать. Это мое главное условие.

Смирнов пожевал губами. Достал портсигар.

– Ты просишь сломать оперативные протоколы, Гена. Я должен взять всех. Всю банду.

– Моя банда работает на вас, товарищ майор, – мой голос стал ледяным. – Если вы повяжете моих пацанов, Штерн мгновенно вычислит утечку. Легенда рухнет. Я потеряю авторитет. И до самого Штерна мы уже не доберемся. Вам нужны два шнифера и коррумпированный директор комбината? Или вам нужна голова всей теневой империи Москвы?

Смирнов зажег спичку. Прикурил.

– Логично. Хорошо. Твоих не тронем. Я поставлю на штурм своих лучших ребят. Группу спецназа Комитета. Они отработают чисто. Но учти: эти медвежатники – стреляные воробьи. Седой сидел за вооруженный налет. Он пустит в ход ствол.

– Я предупреждал, что будет жарко, – я бросил окурок в воду. – Оружие у них есть. Я видел. Принимайте их жестко. Без соплей.

Мы обговорили детали. Время, пути подхода, точки блокирования. Я нарисовал ему схему отхода моей гвардии. Майор кивал, запоминая информацию с феноменальной точностью.

– Пароль на завтра? – спросил Смирнов на прощание.

Я посмотрел на замерзшую реку.

– Завтра утром я буду сидеть на скамейке в парке Горького. Возле набережной. Буду пить лимонад. Ваш человек подойдет и скажет: «Погода улучшается». Это будет значить, что шниферы взяты, касса на месте, а мои парни чисты.

Смирнов усмехнулся.

– Лимонад? В минус пятнадцать? Горло застудишь.

– У меня внутри сейчас такой пожар, Валерий Петрович, что я эту бутылку вскипячу в руках. До завтра.

Я развернулся и пошел сквозь метель. Операция началась. Моховик закрутился.

Глухая ночь. Территория пищекомбината выглядела как декорация к мрачному фильму. Высокий бетонный забор, увенчанный ржавой колючей проволокой. Снег валил стеной, скрывая очертания корпусов. Тусклые прожекторы по периметру едва пробивали белую пелену.

Мы лежали в сугробе метрах в двадцати от забора. Я, Кабан, Михан и Шуруп. Все в темных ватниках, лица замотаны шарфами. Холод пробирал до костей, но адреналин согревал лучше любой печки.

– Витя, твой выход, – шепнул я.

Шуруп, лязгая зубами, пополз к трансформаторной будке, стоявшей чуть поодаль. Он был нашим главным техническим специалистом. У него в кармане лежали кусачки с диэлектрическими ручками.

Через пять минут свет на заднем дворе комбината мигнул и погас. Территория погрузилась во мрак. Сигнализация на внешнем контуре сдохла.

– Чисто, – прохрипел вернувшийся Витька. – Перекусил фазу.

– Серега, Михан. Ваша очередь, – я кивнул на забор.

Здоровяки бесшумно скользнули к бетонной стене. Михан подставил сложенные в замок руки. Кабан, несмотря на свой вес, легко взлетел по ним наверх, перемахнул через колючку и мягко приземлился по ту сторону. Через секунду лязгнул засов. Калитка запасного въезда приоткрылась.

Мы зашли на территорию.

Из темноты, со стороны складов, послышался низкий, угрожающий рык. Две кавказские овчарки, спущенные с цепи, почуяли чужаков. Они двигались к нам с обнажёнными клыками.

– Стойте, – я поднял руку.

Достал из кармана куртки два увесистых куска сырой говядины. В мясо были щедро вдавлены таблетки сильного снотворного. Я бросил куски в темноту.

Собаки зарычали, клацнули зубами. Послышалось чавканье. Через три минуты рычание стихло. Раздался тяжелый вздох, и два огромных тела рухнули в снег.

– Путь свободен.

Я достал фонарик, трижды мигнул в сторону дороги. Это был сигнал.

Из снегопада вынырнули две тени. Седой и Скрипач. Они двигались профессионально, бесшумно, перебежками от укрытия к укрытию. В руках у них были тяжелые кожаные сумки с инструментом.

Седой подошел ко мне.

– Собаки? – коротко бросил он.

– Спят. Свет отрубили. Охрана на проходной режется в карты, я проверил. У вас тридцать минут. Третий этаж, административный корпус.

Седой хмыкнул.

– Не учи отца делать детей, студент. Стойте здесь. Если кто сунется – сразу поднимайте шум.

Они скользнули к зданию администрации. Ловко вскрыли боковую дверь и растворились в темном коридоре.

Мы остались на улице. Мороз крепчал. Кабан переминался с ноги на ногу, грея руки в карманах.

– Гендос, – шепнул он. – А если они нас кинут? Возьмут бабки и уйдут через другой выход?

– Не кинут. Они профи. Штерн им головы оторвет за такой фортель. Наша задача – периметр.

Я посмотрел на часы. Светящиеся стрелки показывали два часа ночи. Времени оставалось в обрез. Смирнов и его группа уже должны были выйти на исходные позиции.

Там, на третьем этаже, сейчас творилась магия криминального мира. Седой приложил стетоскоп к холодному металлу сейфа. Скрипач подсвечивал фонариком. Ловкие пальцы крутили лимб, слушая щелчки сувальд. Немецкая сталь сопротивлялась, но против советских рецидивистов у нее не было шансов.

Двадцать минут спустя на третьем этаже тускло мигнул свет фонарика.

Сейф был вскрыт.

И в этот самый момент я понял: пора. Мой таймер сработал.

– Гвардия! – я резко повернулся к своим пацанам. – Слушай мою команду. Отходим. Живо!

– Как отходим? – опешил Михан. – А бабки? А наша доля? Седой же еще там!

– Я сказал – отходим! Это приказ! – мой голос хлестнул их по нервам. – Уходим через забор, растворяемся в промзоне. Бегом! Ни звука!

Парни, приученные к беспрекословному подчинению, рванули к калитке. Они не понимали, почему мы бросаем дело на полпути, но мой авторитет давил на них гранитной плитой. Мы выскочили за территорию, нырнули в сугробы и побежали в сторону лесополосы.

Мы успели отбежать на сотню метров, когда ночную тишину разорвал оглушительный вой сирен.

Территория пищекомбината внезапно вспыхнула, как днем. Со всех сторон ударили ослепительно белые лучи прожекторов. Три крытых грузовика ГАЗ‑66 вылетели из‑за угла, снося ворота проходной. Из кузовов горохом посыпались люди в черной униформе, касках и с автоматами наперевес. Это была не обычная милиция. Это были волкодавы Конторы.

– Стоять! КГБ СССР! Бросить оружие! Мордой в пол! – громовые голоса, усиленные мегафонами, разорвали морозный воздух.

Мы залегли в снегу под соснами. Шуруп трясся, вцепившись в мою куртку. Кабан смотрел на штурм широко распахнутыми глазами.

Там, в административном здании, Седой и Скрипач поняли, что это конец. Ловушка захлопнулась. Они только что набили сумки пачками красных червонцев и сторублевок, и теперь им светила расстрельная статья за хищение в особо крупных размерах и вооруженное сопротивление.

Они не стали сдаваться. Это были урки старой закалки.

На третьем этаже блеснула вспышка. Раздался сухой, трескучий грохот выстрела. Седой открыл огонь из своего ТТ прямо через окно, целясь по прожекторам. Звон разбитого стекла смешался с матом.

– Огонь на поражение! – рявкнул кто‑то в мегафон.

И начался ад. Автоматные очереди прошили тишину. Трассеры вспороли снежную пелену, впиваясь в кирпичную кладку здания. Группа захвата работала жестко, по‑боевому. Они влетели на первый этаж, выбивая двери ногами. Слышались крики, топот подкованных ботинок.

Скрипач попытался уйти через крышу. Его темный силуэт мелькнул на фоне серого неба. Хлопнул одиночный выстрел снайпера. Скрипач взмахнул руками, выронил сумку с деньгами и мешком рухнул вниз, прямо на заснеженный козырек подъезда.

Внутри здания продолжалась бойня. Седой отстреливался до последнего патрона. Раздался глухой взрыв брошенной кем‑то гранаты. Окна на третьем этаже вылетели наружу вместе с рамами. Истошный вопль, полный боли и ярости, долетел даже до нас.

– Вяжи его! Заламывай! – доносились крики оперативников.

Дверь центрального входа распахнулась. Двое здоровенных бойцов в черном волокли Седого по ступенькам. Лицо рецидивиста было залито кровью, руки скручены за спиной наручниками. Он хрипел, выплевывая выбитые зубы, и матерился так, что уши сворачивались в трубочку.

– Мусора позорные! Суки! Волчары гнилые! – орал он, пока его не бросили лицом в снег и не прижали сапогом к земле.

Скрипача, живого, но с простреленным плечом, тоже стащили с козырька и швырнули рядом с подельником. Сумки с деньгами аккуратно вынесли и сложили на капот машины.

Операция была завершена. Блестяще, кроваво и эффективно.

Мы лежали в снегу. Мои парни были белее мела. Они только что осознали, по какому лезвию бритвы прошли. Если бы мы задержались там еще на минуту, если бы я не скомандовал отход – мы бы лежали сейчас рядом с Седым, харкая кровью под сапогами спецназа.

– Генка… – прошептал Кабан, и его голос сорвался. – Ты… ты знал. Ты знал, что там засада.

Я повернул к нему лицо. Мой взгляд был абсолютно спокойным и ледяным.

– Я знал, Серега. Я спас вам жизни. А теперь встали и уходим. Тихо. Нам тут больше нечего делать. Не спрашивайте – объясню всё потом.

Мы растворились в ночном лесу. Я шел замыкающим. Внутри меня всё было сжато в тугой комок. Я сдал двух матерых уголовников. Я подставил Штерна. И я уберег своих парней от тюрьмы. Старый солдат сделал свой ход на шахматной доске. И этот ход был шахом.

Утро следующего дня было ослепительно солнечным и морозным. Небо очистилось от туч и звенело голубизной. Температура упала до минус двадцати. Дышать было больно. Иней покрывал деревья пушистой бахромой.

Я шел по аллее Парка культуры и отдыха имени Горького. Парк был пуст. Только одинокие дворники скребли лопатами по обледенелому асфальту. Снег хрустел под ботинками. Мороз щипал за щеки и уши.

Я подошел к открытому киоску. Продавщица, закутанная в три пуховых платка, прыгала на месте, согревая ноги.

– Мать, дай, пожалуйста, бутылочку «Буратино», – я положил на тарелочку мелочь.

– Сынок, ты сдурел? – тетка округлила глаза. – Мороз такой! Горло застудишь, ангину схватишь! Бери чай горячий!

– Давай лимонад, мать. У меня внутри сейчас так горячо, что я эту бутылку в руках вскипячу. Трубы горят.

Она пожала плечами, покрутила пальцем у виска и выдала мне ледяную, запотевшую стеклянную бутылку с желтым напитком.

Я открыл ее о край железной урны. Пробка со звоном отлетела в снег.

Сделал глоток. Ледяная, сладкая, колючая жидкость обожгла пищевод. Зубы заломило от холода. Но это было именно то, что нужно. Этот холодный удар отрезвлял, сбивал внутреннее пламя, которое бушевало во мне после бессонной, адреналиновой ночи.

Я дошел до чугунного парапета набережной. Встал, опершись о промерзший металл. Внизу, скованная льдом, спала Москва‑река.

Я смотрел на дальний берег, на силуэты новостроек. В голове прокручивались события ночи. Штерн скоро узнает, что его лучших людей повязали. Он узнает, что касса осталась у государства. Он будет в бешенстве. Он начнет искать предателя. И он вызовет меня. Это будет самый опасный момент. Я должен буду сыграть роль оскорбленного, перепуганного пацана, который чудом унес ноги. Я должен буду перевести стрелки на кого‑то другого.

Хруст снега прервал мои мысли.

Рядом со мной остановился человек. Я не повернул головы, продолжая пить ледяной лимонад.

Человек был одет в добротное зимнее пальто и каракулевую шапку. Лицо скрыто за поднятым воротником. В руках он держал свернутый в трубочку свежий номер газеты «Правда».

Он облокотился на парапет рядом со мной. Стал смотреть на замерзшую реку. Мы стояли так минуту в абсолютном молчании. Только ветер свистел в голых ветвях деревьев.

Затем человек негромко кашлянул.

– Погода улучшается…

Это был не Смирнов. Это был другой оперативник, связной. Но голос его звучал с нескрываемым уважением.

Я сделал последний глоток. Лимонад обжег холодом желудок. Я поставил пустую бутылку на гранитный бордюр.

Вытер губы тыльной стороной ладони. Поправил воротник куртки.

– Рад слышать, товарищ, – спокойно ответил я, глядя прямо перед собой. – Но впереди еще грядут заморозки. Пусть готовят песок для дорожек…

Человек с газетой молча кивнул. Он развернулся и неспешным, уверенным шагом направился по аллее прочь, растворяясь в морозной дымке.

Я остался один у парапета.

Вздохнул полной грудью. Морозный воздух обжег легкие, принося удивительную, хрустальную ясность мыслей.

Всё прошло как надо. Медвежатники упакованы. Деньги спасены. Моя гвардия чиста перед законом, но теперь они знают, что я – их бог и спаситель. Штерн получил тяжелый удар под дых.

А я стою здесь, живой, здоровый и молодой. И меня ждет моя Светочка.

Я оттолкнулся от парапета. Сунул замерзшие руки глубоко в карманы куртки. Улыбнулся одними уголками губ.

Работа продолжается.

Глава 11

«Если на любимой кожаной куртке или портфеле заело металлическую „молнию“, не нужно рвать ее с силой. Вырвете зубья с корнем. Советский человек знает простой выход: возьмите обычный простой карандаш, желательно помягче, вроде 2М, и густо натрите грифелем зубчики замка с обеих сторон. Графит сработает как идеальная сухая смазка. Бегунок заскользит как по маслу. На войне и в жизни всё то же самое: иногда лучше смазать механизм, чем переть напролом».

Маленькие хитрости

. Я вышел из Парка Горького. Внутри всё звенело от холодного лимонада и ледяной ясности. Майор Смирнов сдержал слово. Сейф пищекомбината вскрыт. Прожженные медвежатники Седой и Скрипач парились в изоляторе КГБ. Деньги вернулись государству. А моя гвардия осталась чистой.

Теперь мне предстоял самый опасный танец на минном поле. Я должен явиться к Штерну.

Я поймал такси. Мотор натужно гудел. Я смотрел на заметенные снегом улицы и прокручивал в голове легенду. Штерн умен. Он матерый хищник. Он обязательно начнет искать крысу в своих рядах. Моя задача – направить его паранойю в нужную сторону.

Машина затормозила у знакомой артели инвалидов «Красный кожевник». Я расплатился, поднял воротник куртки и спустился в подвал.

Охрана на входе была на взводе. Двое амбалов шмонали меня так тщательно, словно я пришел на прием к самому генсеку. Они забрали мой складной нож. Я не сопротивлялся. Послушно поднял руки.

Меня ввели в кабинет Льва Борисовича.

Атмосфера в бункере напоминала склеп. Камин не горел. В воздухе висел тяжелый запах валидола и сигарного дыма. Штерн сидел за столом. Лицо его было серым, осунувшимся. Очки лежали на сукне. Он массировал виски длинными пальцами.

У стены стоял тот самый мужик со шрамом. Правая рука Штерна. Он сверлил меня ненавидящим взглядом.

– Пришел, значит, – голос теневого миллионера прозвучал глухо, без привычной бархатцы. – Садись, Гена.

Я сел в кожаное кресло. Расстегнул куртку. Взглянул прямо в глаза хозяину кабинета. Я не прятал взгляд. Я изображал злого, уставшего и слегка напуганного парня, который чудом избежал тюрьмы.

– Рассказывай, – приказал Штерн.

– А что тут рассказывать, Лев Борисович? – я раздраженно повел плечами. – Подстава это была. Гнилая подстава.

Я наклонился вперед. Мой тон был жестким.

– Мой человек перекусил провода. Мы вырубили собак. Седой со Скрипачом зашли внутрь. Мы держали периметр. Всё было тихо. И вдруг – как снег на голову. Без сирен, без мигалок. Из темноты вылетели три тентованных грузовика. Из них посыпалась спецура. Каски, автоматы. Это не менты были, Лев Борисович. Это Комитет работал.

Мужик со шрамом дернулся.

– Врешь, сука! Это ты их сдал! Твои пэтушники ушли, а наши парни попались!

Я медленно повернул голову к шрамованному.

– Фильтруй базар. Если бы я их захотел сдать, мы бы не сидели в сугробе до последнего. Я дал своим команду на отход за минуту до штурма. Чуйка сработала. Я услышал шум моторов и дёрнул своих. Мы ушли через забор и лесополосу. А твои профи там стрелять начали, вместо того, чтобы по‑тихому уйти!

Я перевел взгляд на Штерна.

– Лев Борисович, вы сами сказали – охрана куплена, сигнализация с задержкой. Кто знал о времени операции? Я? Нет. Мои пацаны? Нет. Знало начальство комбината. Знала охрана на пульте. Комитетчики ждали именно медвежатников. Они брали их с поличным. Ваших профи провели от самого дома.

Штерн барабанил пальцами по столу. Моя логика была железной. Спецназ КГБ не выезжает на случайные сработки сигнализации. Это была спланированная засада.

– Седой стрелял, – тихо сказал миллионер. – Скрипач в больнице с пробитым легким. Касса уплыла.

Он поднял глаза на меня.

– Почему ты не предупредил их?

– Я не самоубийца, Лев Борисович, – я жестко усмехнулся. – Орать через забор, когда по периметру уже бегут люди с автоматами? Да я бы лег рядом с ними. А у меня пацаны молодые. Я их под пули не подставлю. Мы свою часть договора выполнили чисто. Что касается шухера, то метнули в стекло камень. И попали! А уж с какого перепуга эти двое начали шмалять… То их спросить надо!

Штерн долго молчал. Он взвешивал мои слова. Паранойя подсказывала ему, что крыса сидит выше. В ОБХСС или в директорате комбината. Уличная шпана просто не могла организовать такую сложную многоходовку с привлечением КГБ. Мой статус уличного гопника сыграл мне на руку.

– Ладно, Гена, – Штерн тяжело вздохнул. Одел очки. – Я тебе хотя и не до конца верю, но чую, что ты прав. Менты бы повязали всех. А ты ушел и своих увёл. Молодец. Чуйка – это главное в нашем деле.

Он открыл ящик стола. Достал пачку денег в банковской упаковке. Вытащил несколько двадцатипятирублёвых, протянул мне.

– Здесь аванс. Седой отыгрался. Но свято место пусто не бывает. Мне нужна силовая поддержка. Баксан совсем оборзел. Вчера его урки обчистили мой склад с тканями. Они думают, я ослаб. Что без них уже не могу ничего сделать.

Глаза цеховика блеснули холодной яростью.

– Мне нужно, чтобы ты вырезал эту опухоль. Возьми район под полный контроль. Уничтожь Баксана. Растопчи его банду. Мне нужна тишина на улицах. Справишься – будешь купаться в золоте.

Я взял деньги. Убрал их во внутренний карман куртки.

– Баксан будет отмудохан, Лев Борисович. Дайте мне пару недель.

Я встал и вышел из кабинета. Моя спина была мокрой от пота. Я обвел старого волка вокруг пальца. Теперь у меня был официальный заказ на уничтожение криминальной банды. И финансирование. Мой план работал как швейцарские часы.

* * *

На следующий день я приехал в ПТУ. Жизнь здесь кипела своим чередом. Пахло краской, пирожками из столовой и жженой проводкой.

В коридоре меня перехватил Шуруп. Витька выглядел встревоженным.

– Генка! Тебя комсорг искал. Вельтищев. Злой как собака. Приказал сразу к нему зайти.

Я кивнул. Поправил воротник. Направился в кабинет Комитета Комсомола.

Игорь Вельтищев сидел за своим модным столом. Он курил болгарскую сигарету. Воздух в кабинете был сизым. Увидев меня, он не улыбнулся.

– Закрой дверь, Мордов, – сухо бросил он.

Я закрыл дверь. Присел на стул. Закинул ногу на ногу.

– Слушаю, Игорь Ростиславович.

Вельтищев затушил сигарету в хрустальной пепельнице.

– Гена, ты берега попутал. Что за беспредел творится в районе? Мне в райком звонят из милиции! Твой Экспериментальный отряд превратился в банду громил!

Он вытащил из папки бумагу. Потряс ей в воздухе.

– Участковый Сидорчук пишет рапорты! Вы избиваете людей в подворотнях. Вчера твой Кабан спустил с лестницы двух грузчиков у магазина. Позавчера вы выкинули из пивной компанию работяг. Вы носите красные повязки, а ведете себя как фашисты на оккупированной территории!

Я спокойно посмотрел на него. Игорек трусил. Он боялся за свое теплое место.

– Грузчики воровали дефицитный товар через черный ход, Игорь, – мой голос был ровным. – А работяги приставали к буфетчице и били посуду. Сидорчук пишет рапорты для проформы. По факту на районе упала преступность. Ни одной кражи. Ни одного изнасилования.

– Вы сломали ногу человеку в заброшенной котельной! – взвизгнул комсорг. – Об этом гудит всё училище!

– Этот человек пытался изнасиловать нашу учительницу, – я подался вперед. Глаза мои сузились. – Марину Александровну. Ты хочешь, чтобы я привел ее в райком, и она дала показания? Рассказала, как комсомольская организация закрывала глаза на уличный террор?

Вельтищев побледнел. Упоминание райкома сбило с него спесь. Он сглотнул.

– Марина Александровна? Учительница? Почему она молчит?

– Потому что ей стыдно. А мы решили вопрос тихо. Без милицейской волокиты.

Я встал. Оперся кулаками о его стол.

– Слушай меня, Игорь. Ты получаешь благодарности за снижение преступности среди молодежи. Твоя карьера летит вверх. Я делаю за тебя черную работу. Мои парни рискуют здоровьем. Мы чистим этот город от мрази. Не лезь в мои методы. Просто сиди ровно и выписывай нам грамоты. Иначе я сниму повязки со своих пацанов. И район снова утонет в крови. А тебя снимут с должности за некомпетентность.

Я развернулся и пошел к выходу.

– И да, – я остановился у двери. – Мы вечером играем концерт в ДК Железнодорожников. Аппаратуру мы достали сами. Тексты я утверждать не буду. Приходи. Послушаешь настоящую музыку.

Я захлопнул дверь, оставив комсорга вариться в собственном соку. Бюрократы понимают только язык силы и угрозы карьере.

В коридоре меня ждал еще один сюрприз.

Марина Александровна. Она стояла у окна. На ней был строгий серый костюм, а вот глаза блестели тревожным огнем. Увидев меня, она быстро подошла.

От нее тонко пахло ленинградскими духами.

– Гена… Здравствуй.

– Добрый день, Марина Александровна. Вышли на работу? Как самочувствие?

Она нервно поправила очки.

– Спасибо. Всё хорошо. Я хотела поговорить. Ты не мог бы зайти ко мне сегодня? У меня есть для тебя новые книги. Переводы. Очень редкие.

Мой внутренний радар заверещал. Интеллигентная девочка искала встреч. Она видела во мне грубую, первобытную силу. Эта сила пугала ее и одновременно манила. Классический синдром спасителя.

Я должен был отрезать эту нить. Жестко и сразу. Светочка не простит мне романов на стороне. А подвергать Марину опасности со стороны Баксана было нельзя.

– Марина Александровна, – я сделал шаг назад, увеличивая дистанцию. – Я очень ценю вашу заботу о моем интеллектуальном развитии. Но у меня нет времени на чтение. У меня много физической работы.

– Гена, ты губишь себя! – она всплеснула руками. – Твой ум, твоя глубина… Ты не должен оставаться в этой грязи! Ты должен поступать в институт! Я помогу тебе с подготовкой!

Я посмотрел на нее с легкой грустью. В ее мире всё было просто. Книги, институты, светлое будущее. Она не знала, что я убивал людей в горах. Не знала, что я вскрывал сейфы и пил водку с теневыми миллионерами.

– Грязь, Марина Александровна, бывает разная, – мой голос стал холодным. – Моя грязь реальная. В ней живут люди. И кто‑то должен эту грязь убирать. Институты подождут. Спасибо за книги, но я обойдусь. Берегите себя. Вечером по улицам не ходите.

Я развернулся и ушел. Она смотрела мне вслед. Я чувствовал ее растерянный взгляд между лопаток. Жестоко. Зато честно. Я солдат, а не студент‑романтик.

* * *

Вечером я зашел за Светочкой. Она заканчивала смену в Универмаге.

В рыбном отделе пахло селедкой и мороженым хеком. Света снимала белый халатик. Увидев меня, она расцвела. Ее щеки порозовели.

Она подбежала. Обняла меня за шею.

– Геночка! Ты пришел!

Я поцеловал ее в теплую макушку.

– Я же обещал. Сегодня наш день. Идем гулять, а потом на репетицию.

Мы вышли на заснеженный проспект. Света держала меня под руку. Снег скрипел под ботинками. Мы смеялись. Я травил ей байки из жизни училища, аккуратно обходя острые углы.

Внезапно она остановилась. Принюхалась. Посмотрела на меня с легким подозрением.

– Гена… А чем это от тебя пахнет?

Я напрягся.

– Чем? Снегом. Куревом.

– Духами пахнет, – она нахмурила аккуратные бровки. – Женскими. Тонкими такими. Не моими.

Черт. Запах Марины Александровны. Я стоял с ней в коридоре всего минуту, но чуткий девичий нос уловил чужой парфюм. Ревность – страшное оружие.