Текст книги "Наладчик. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Василий Высоцкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 42 страниц)

Глава 9

«Если старый, рассохшийся табурет или стол начал немилосердно шататься, не спешите подкладывать под короткую ножку сложенные вчетверо газеты или спичечные коробки – это полумера, которая вылетит при первой же уборке. И уж тем более не пытайтесь отпилить три остальные, более длинные ножки, чтобы подогнать их под короткую. Вы просто испортите вещь. Советский мастер знает: нужно просверлить в торце короткой ножки отверстие, загнать туда деревянный шкант на эпоксидном клее и аккуратно срезать излишек. Выравнивать нужно не опуская всех до уровня инвалида, а наращивая то, чего не хватает. Жаль, что в экономике нашей необъятной страны этот закон механики почему‑то игнорируют».

Маленькие хитрости

Глобальные процессы, как всегда, не давали планете перевести дух. Далеко за океаном, в США, тысячи людей выходили на марши протеста против войны во Вьетнаме, переворачивая машины и скандируя антиправительственные лозунги. В Чили Сальвадор Альенде продолжал свой отчаянный левый эксперимент. А на орбите болталась первая в мире орбитальная станция «Салют‑1», гордость советского гения, запущенная буквально месяц назад.

Но здесь, на земле, за высокими кремлевскими стенами и глухими заборами правительственных дач, шла война куда более жестокая и бескомпромиссная, чем в джунглях Юго‑Восточной Азии.

После того как Александр Николаевич Шелепин, получив от меня «красную папку» с убийственным компроматом, взорвал политическое поле на съезде, расстановка сил изменилась кардинально. Брежнев, этот мастер кулуарных компромиссов, оказался зажат в угол неопровержимыми фактами коррупции своего ближайшего окружения. Ему пришлось отступить. Формально он еще цеплялся за власть, напоминая о концепции «советского народа», провозглашенной на XXIV съезде, но реальные рычаги управления экономикой и силовым блоком стремительно переходили к «Железному Шурику».

Однако взять власть – это лишь половина дела. Удержать ее и заставить махину государства работать по‑новому оказалось задачей адской сложности.

Шелепин откровенно зашивался. Государственная машина, привыкшая к сытой, коррупционной дремоте, отчаянно скрипела, саботируя резкие приказы нового хозяина. Брежневская старая гвардия, отползшая на заранее подготовленные позиции, вставляла палки в колеса на каждом уровне бюрократической лестницы.

Об этом мне в красках рассказывали мои «тени» и кураторы.

Встреча была назначена на конспиративной даче в Волынском. Я приехал туда на неприметной «Волге», за рулем которой сидел хмурый, молчаливый сотрудник.

Меня провели в просторный кабинет, обшитый светлым дубом. За огромным столом сидел Александр Николаевич Шелепин. Он выглядел измотанным. Глубокие тени залегли под его холодными, пронзительными глазами. Лицо осунулось, приобретя землистый оттенок. Человек тащил на себе вес империи, которая сопротивлялась его железной руке.

Я неторопливо поздоровался и сел в предложенное кресло.

– Изучаешь обстановку, Мордов? – сухо спросил Шелепин, откладывая массивную перьевую ручку.

– Наблюдаю, Александр Николаевич. Вижу, что маховик со скрипом, но крутится.

Шелепин горько, без тени улыбки усмехнулся.

– Со скрипом… Это мягко сказано. Они бьют по тормозам везде, где могут. Леонид Ильич и его команда сейчас размахивают решениями съезда как щитом. И главная их идеологическая дубина – это концепция «советского народа». Новая, единая, наднациональная общность. Они пытаются нивелировать любые наши попытки навести порядок в республиканских бюджетах, обвиняя нас в великодержавном шовинизме.

Александр Николаевич встал, подошел к окну.

– Геннадий Иванович Воронов, председатель Совета министров РСФСР, и его зам Вячеслав Кочемасов бьются как львы, пытаясь защитить бюджет, – продолжил Шелепин, не оборачиваясь. – Но Госплан стоит насмерть. Отраслевые отделы ЦК и союзное правительство напрямую командуют российскими регионами. Они выкачивают ресурсы из России, чтобы заливать деньгами республики. Это саботаж экономики под прикрытием высоких идеалов интернационализма.

Я слушал его, и внутри меня просыпался старый, битый жизнью полковник. Тот самый полковник, который в 2026 году видел, к чему привели эти «братские» дотации. Я помнил, как после распада великой страны, эти самые республики, десятилетиями жировавшие на российских харчах, вдруг в одночасье забыли всё хорошее. Как они начали плевать в сторону Москвы, радостно заявляя, что это именно они, оказывается, «кормили вечно пьяную Россию», а теперь, наконец‑то, заживут свободно и богато. Вот только почему‑то не зажили…

И я знал, что промолчать сейчас – значит совершить преступление перед будущим.

– Александр Николаевич, разрешите сказать прямо? Вот как бы так, без политесов? – я подался вперед, уперев локти в колени.

Шелепин обернулся. В его глазах мелькнул интерес.

– Говори, Мордов. Для политесов у меня есть аппарат ЦК. От тебя я жду правды.

– Вы говорите про концепцию «советского народа». Красивая сказка. Но математика – наука точная, и она не терпит сказок. Из пятнадцати союзных республик на сегодняшний день только три являются донорами. Всего три! РСФСР, Белорусская ССР и Латвийская ССР. Все остальные – это черные дыры, которые высасывают союзный бюджет.

Я встал с кресла. Мне было тесно сидеть. Восемнадцатилетнее тело пульсировало от энергии, но слова, которые я произносил, были тяжелыми, свинцовыми.

– Если Леонид Ильич и его свита так жаждут создать единого «советского человека», то следует начинать с уравниловки для всех! Иначе получается извращенная картина: граждане РСФСР, русские мужики в Сибири и на Урале, каждый год отнимают хлеб у своих детей, чтобы в Средней Азии или на Кавказе местные баи строили себе мраморные дачи и покупали машины!

Я подошел к столу Шелепина.

– Вы знаете, что такое «длинная, зеленая и пахнет колбасой»? – спросил я, глядя ему прямо в глаза.

Шелепин нахмурился.

– Электричка из Москвы в регионы, – тихо ответил он.

– Именно! Колбасные электрички! Это же позор! Столица, как гигантский пылесос, вытягивает всё лучшее, а потом работяги из Рязани, Твери и Тулы едут сотни километров, чтобы купить кусок нормального мяса, которое они же сами и произвели! И в то же время Госплан ставит во главу угла интересы союзных республик, оставляя России лишь жалкие крохи с общесоюзного стола.

Я сделал паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе.

– Александр Николаевич, вы знаете, что в Брянской области, буквально в нескольких сотнях километров от Москвы, есть целая деревня, которая до сих пор живет в землянках? С самой войны! А ведь прошло уже двадцать пять лет! Четверть века, товарищ Шелепин! Мы ракеты в космос запускаем, Асуанскую плотину египтянам строим, Кубу и Вьетнам защищаем, а у нас бабы в землянках печки‑буржуйки топят!

Шелепин побледнел. Его челюсти сжались так, что побелели скулы. Он был жестким человеком, но он не был слепым. И то, что я говорил, резало его по живому.

– Пора перестать затюкивать собственных граждан ради призрачного интернационализма, – мой голос стал тихим, но в нем лязгала сталь. – Потому что никогда, ни при каких обстоятельствах, мы не станем хорошими. Мы хорошие только до тех пор, пока мы даем деньги, строим заводы, школы и больницы за свой счёт. Как только этот денежный поток иссякнет – а он иссякнет, потому что экономика не выдержит, – мы мгновенно станем для них оккупантами и врагами. И они тут же плюнут нам в спину. Подумайте над этим.

В кабинете повисла долгая, тяжелая тишина. Было слышно только, как за окном ветер шелестит листьями деревьев.

Шелепин медленно сел в кресло. Он протер лицо руками.

– Ты говоришь страшные вещи, Гена. Вещи, за которые еще недавно можно было пойти по расстрельной статье за подрыв основ государства. Но… я читаю отчеты Воронова. Ты прав. Экономика РСФСР истощена. Но изменить этот курс сейчас, когда Брежнев всё еще имеет колоссальное влияние в ЦК… Это вызовет бунт.

– Значит, нужно лишить их кормовой базы, – мгновенно парировал я. – Выбить у них из‑под ног ту самую финансовую подушку, за счет которой они покупают лояльность московских чиновников.

Я прищурился.

– Мы возвращаемся к тому, о чем говорили недавно. Операция «Огранка». Алмазы. Теневой поток, который питает брежневскую старую гвардию и коррумпированные верхушки южных республик. Пока этот кран не перекрыт, они будут сопротивляться вашим реформам, скупая голоса на Пленумах.

Шелепин нажал кнопку селектора на столе.

– Соедините меня с Семичастным. Срочно. Пусть приедет в Волынское.

Я удовлетворенно кивнул и вернулся в свое кресло. Рубикон был пройден.

Ждать пришлось около часа. Я пил чай, листал подшивку «Правды», делая вид, что меня совершенно не волнует масштаб людей, с которыми я сейчас играю на одной доске.

Дверь кабинета стремительно распахнулась. На пороге появился Владимир Ефимович Семичастный. Бывший председатель КГБ, ныне вновь обретший колоссальную власть в силовом блоке под крылом Шелепина. Энергичный, резкий, с колючим, въедливым взглядом опытного опера.

Он бросил папку на стол, кивнул Шелепину и повернулся ко мне. В его глазах явственно читался скепсис. Еще бы. Перед ним сидел восемнадцатилетний пацан в вельветовой куртке и свитере. Пэтушник. А разговаривать с ним предстояло о вещах, от которых дрожали генералы.

– Александр Николаевич ввел меня в курс дела, – Семичастный оперся обеими руками о стол, нависая надо мной. – Ты утверждаешь, что у тебя есть схема перехвата алмазного трафика. Но, парень, ты хоть понимаешь уровень игры? Это не цеховиков на рынках щемить. Это Гохран. Это спецканалы КГБ и МВД. Там охрана такая, что мышь не проскочит. Почему я должен верить твоим сказкам?

Я медленно поднялся. Я не стал тушеваться. В моей прошлой жизни я ставил на место зарвавшихся генералов, которые пытались отправлять моих бойцов на убой ради красивых отчетов.

Я подошел вплотную к Семичастному и посмотрел ему прямо в глаза. Я включил тот самый взгляд, который невозможно подделать. Взгляд человека, который сам убивал, хоронил друзей и видел изнанку этого мира.

– Потому что я не предлагаю вам сказки, Владимир Ефимович. Я предлагаю вам хирургическую операцию. Без шума, без официальных запросов, которые мгновенно сольют Брежневским кротам в вашем же ведомстве.

Я достал из кармана сложенный листок бумаги – схему, которую мне передал Баринов, и которую я доработал своими аналитическими выкладками. Развернул ее на столе.

– Смотрите. Схема проста до безобразия. Неучтенные алмазы из Якутии не идут в Гохран. Они идут спецрейсами на юг. В Армению и Узбекистан. Там, на подпольных ювелирных фабриках, принадлежащих местным цеховикам под крышей первых секретарей республик, их огранивают. Превращают в драгоценные камни. А дальше – дипломатической почтой через страны соцлагеря в Швейцарию и Лондон. На счета тех самых людей, которые сейчас мешают Александру Николаевичу наводить порядок.

Семичастный нахмурился, вглядываясь в схему.

– Это теория. Где доказательства?

– Доказательства будут через три дня. В пятницу ожидается крупный транзит. Курьер с неограненным сырьем поедет не спецтранспортом, а обычным поездом «Москва‑Ташкент». Это старый, проверенный способ. Никто не будет искать миллионы в грязном чемодане у обычного командировочного в плацкарте. Его будут страховать двое топтунов из лояльных генералу Волкову милицейских чинов.

Я ткнул карандашом в точку на нарисованном маршруте.

– Вы не можете их взять официально. Они скинут груз, или у них окажутся непробиваемые документы прикрытия. Но это могу сделать я. Моя Гвардия. Мы зайдем в поезд на станции в Рязани. Работаем чисто, под видом поездных катал или хулиганов. Забираем груз. Курьер не пойдет в милицию писать заявление о краже контрабандных алмазов. А мы передаем камни вам. И вот тогда у вас на руках будет физическое доказательство – сырье, которое не числится ни в одном реестре, но имеет характерные признаки якутской добычи.

Семичастный выпрямился. Он посмотрел на Шелепина, потом снова на меня. Скепсис в его глазах начал сменяться профессиональным, холодным расчетом.

– Восемнадцать лет… – тихо пробормотал он. – Откуда в тебе эта дьявольская хватка, Мордов?

– Я быстро учусь, товарищ Семичастный. Улица – хороший учитель. А книжки по истории – еще лучше.

Я шагнул к двери.

– Подумайте над этим, товарищи. И над тем, что я сказал про деревни в землянках и дотации республикам. Вы пытаетесь лечить рак анальгином. Пока вы не перекроете кислород их теневой экономике, они будут покупать власть на корню. Я помогу достать вам этот кислородный вентиль. Но решение за вами.

Я не стал дожидаться их ответа. Я открыл дверь и вышел из кабинета, оставив двух самых могущественных людей Советского Союза переваривать мою наглость и мою правду.

На улице дышалось легко. Весенняя Москва гудела, смеялась и звенела трамваями. Я отпустил правительственную машину у метро и спустился в подземку.

Мне нужно было возвращаться в свой мир. В мир, где я был не тайным агентом и политическим диверсантом, а заместителем заведующего отделом райкома комсомола, командиром Экспериментального Молодежного Центра и просто Геной Мордовым, студентом‑выпускником.

Жизнь моего Центра на окраине Каширки кипела, как вода в ядерном реакторе.

Здание старого кинотеатра «Авангард», выбитое мной через перепуганного комсорга Игоря Вельтищева, преобразилось до неузнаваемости. Мы вымели оттуда всю пыль и тлен застоя.

Когда я вошел в фойе, меня оглушил гул голосов, писк радиодеталей и ритмичные, хлесткие удары тел о борцовские маты.

На первом этаже Витька Шуруп, нацепив на нос толстые очки, стоял у длинного стола, усыпанного микросхемами, транзисторами и паяльниками. Вокруг него толпилось с десяток вихрастых пацанов лет четырнадцати‑шестнадцати. Местная шпана, которая еще вчера стреляла мелочь у метро, теперь завороженно смотрела, как Шуруп собирает портативный радиопередатчик из списанных деталей ДОСААФ.

– Поняли, салаги? – вещал Витька, авторитетно поправляя очки паяльником. – Контур должен быть замкнут чисто. Иначе вместо полезного сигнала поймаете переговоры таксистов.

– Привет, технари, – я похлопал Витьку по плечу. – Как успехи?

– О, командир! – Шуруп просиял. – Всё по плану. Вчера наладили прослушку… то есть, я хотел сказать, дистанционный микрофон направленного действия! Бьет на сто метров через стекло. Пацаны схватывают на лету!

Я одобрительно кивнул. Витька стал настоящим начальником технического отдела. Он нашел себя. А эти пацаны, вместо того чтобы пополнять ряды будущих ОПГ девяностых, сейчас получали навыки, которые сделают их элитой инженерии или связи.

Я прошел в бывший зрительный зал. Здесь всё было жестче.

Кресла давно демонтировали. Пол устилали плотные брезентовые маты. Запах пота, разогретых мышц и мужской агрессии висел в воздухе.

В центре зала Кабан и Михан – мои верные преторианцы, облаченные в темно‑синие спортивные костюмы с белыми лампасами – гоняли старшую группу. Человек тридцать крепких парней, с которых семь потов сходило под безжалостными командами моих сержантов.

– Не спать! Локоть выше! Корпус крути, кому сказал! – ревел Кабан, прохаживаясь между парами, отрабатывающими броски. – На улице тебе никто не будет кланяться! Убьют и фамилию не спросят! Жестче вход!

Я остановился у края матов, сложив руки на груди. Я наблюдал, как мои ребята куют из уличного сброда дисциплинированную, смертоносную машину. Я внедрил здесь элементы армейского рукопашного боя, смешанные с уличной грязной тактикой, которую выучил в своем прошлом‑будущем. Никаких красивых стоек из кино про карате. Только эффективное выживание: удары в горло, колени в пах, жесткие скрутки суставов.

Михан заметил меня, остановил тренировку коротким свистком и подбежал.

– Здоров, Гендос! – здоровяк вытер пот со лба полотенцем. – Как съездил к большим дядям?

– Нормально, Михан. Дяди думают, – я усмехнулся. – Как пополнение?

– Звери, а не пацаны. Горят желанием работать. Вчера пару местных барыг, которые пытались на районе спекулировать, так упаковали и в милицию сдали, что Сидорчук нам магарыч выставил. Район чистый, как слеза.

– Молодцы. Готовьте основной костяк. В пятницу у нас будет выездное мероприятие. Командировка.

Кабан, подошедший следом, хищно оскалился.

– Поезд? Кого‑то брать будем?

– Да, Серега. Будем брать. Подробности завтра в котельной, узким кругом.

Глава 10

«Если в поезде дальнего следования вам попались шумные или подозрительные попутчики, а ехать еще долго, не пытайтесь вступать в открытый конфликт – проводница не поможет, а милиция на перроне может опоздать. Советский командировочный знает: достаточно демонстративно достать из портфеля толстую тетрадь, ручку и начать задумчиво, глядя на соседей, что‑то записывать, периодически поправляя значок на лацкане. В 90% случаев блатные и скандалисты решат, что вы „из органов“, и в купе до самого конца пути воцарится мертвая тишина».

Маленькие хитрости

Я поднялся на второй этаж, в святая святых нашего Центра – студию Славы Джими.

Здесь царила атмосфера чистого, незамутненного творческого безумия. Стены, обитые картоном, глушили звук, но бас‑бочка Давида пробивала даже эту преграду.

Слава Джими сидел за огромным, похожим на пульт управления космическим кораблем микшером, добытым немыслимыми путями у знакомых фарцовщиков. Он кивал в такт тяжелому, тягучему ритму, вскидывая длинные волосы.

На сцене, сооруженной из поддонов, стоял мой новый солист – паренек по имени Рома, с хриплым, луженым голосом, который я выцепил из заводской самодеятельности. Я больше не мог позволить себе торчать на сцене каждый вечер – статус функционера райкома обязывал соблюдать хоть какие‑то приличия, да и времени катастрофически не хватало. Я стал серым кардиналом группы «Гром», автором текстов и музыки, а лицом коллектива стали мои парни.

Они репетировали новую вещь, которую я написал для них пару дней назад.

– Я хочу быть с тобой! – хрипел Рома в микрофон, вжимаясь в стойку. – Я хочу быть с тобой… И я буду с тобой!

Илья Кормильцев и Слава Бутусов еще только ходили в школу, а их будущий гимн уже разрывал подмосковные динамики, заставляя вибрировать стекла.

Джими заметил меня, нажал кнопку и сдернул наушники.

– Мэн! Ты вовремя! – завопил звукорежиссер, вскакивая. – Это просто отвал башки! Твои тексты – это атомная бомба! Вчера ко мне подходили люди от Стаса Морозова из ЦК комсомола. Предлагают путевку на Всесоюзный фестиваль студенческой песни! Представляешь? Официальная сцена! Телек!

Мой взгляд заледенел. Стас Морозов. Тот самый мажор из ЦК ВЛКСМ, циничный карьерист, который пытался надеть на нас ошейник и приручить, сделав из «Грома» карманных бунтарей для показухи.

– Слава, – я подошел к пульту. – Пошли людей Морозова в известном направлении. Мягко, но непреклонно. Никаких фестивалей под их дудку. Мы не ручные пудели. Мы играем здесь, для своих. Если Морозов захочет нас купить, пусть приходит сам, ножками, в наш подвал. Я с ним поговорю.

Джими поник, но спорить не стал. Он знал, что моя воля в этом Центре – закон.

Вечером я сбежал от всей этой комсомольско‑диверсионной суеты. Мне нужен был глоток чистого воздуха. Мне нужна была она.

Светочка ждала меня на нашем любимом месте, у старого фонтана в парке Горького. Она была в легком весеннем плаще, с распущенными волосами, которые трепал теплый ветер. Увидев меня, она просияла той самой улыбкой, от которой у меня, битого жизнью солдата, переворачивалось всё внутри.

Я подошел, обнял ее, уткнувшись лицом в пахнущие ромашковым шампунем волосы.

– Геночка, ты пахнешь сигаретами и… чем‑то еще. Каким‑то железом, – она чуть отстранилась, заглядывая мне в глаза. В ее взгляде сквозила нежная, женская тревога.

Она чувствовала. Женщины всегда чувствуют, когда их мужчины готовятся к войне.

– Это запах типографской краски, Светик. Отчеты в райкоме писал весь день, – соврал я, мягко целуя ее в нос. – Пойдем в кино? В «Иллюзионе» показывают французскую комедию. Проветрим головы.

Мы шли по аллее, держась за руки. Света щебетала о каких‑то забавных покупателях в Универмаге, о новых туфлях, которые «выкинули» в продажу в конце месяца. Я слушал ее голос, как самую прекрасную музыку на свете.

Рядом с ней я забывал о Шелепине, о КГБ, об алмазах и прогнившей номенклатуре. Рядом с ней я был просто молодым, влюбленным парнем. И я понимал: если я не вычищу эту гниль из системы сейчас, то через двадцать лет эта гниль сожрет страну, и моя Светочка будет стоять в очередях за гуманитарной тушенкой, сжимая в кармане обесценившиеся миллионы рублей.

Я не мог этого допустить. Я не имел права проиграть.

Ночь перед операцией «Огранка» выдалась бессонной.

Я сидел в нашей котельной один. Кабан, Михан и Шуруп уже были проинструктированы, экипированы и отправлены спать.

На столе перед мной лежал разобранный, смазанный и готовый к бою пистолет ТТ – трофей, добытый у баксановских урок и тщательно припрятанный «на черный день». Я не собирался убивать. Но я слишком хорошо знал, что такое непредвиденные обстоятельства на задании. Если курьеры с алмазами окажутся вооружены и начнут стрелять, я не отправлю своих парней под пули с голыми руками.

Я собирал пистолет, щелкая деталями в тишине подвала. Лязг металла успокаивал нервы.

Пятница. Поезд «Москва‑Ташкент». Курьер с камнями.

Мы должны были зайти на станции в Рязани, отработать чисто, как поездные воры, и сойти до того, как сопровождающие поймут, что произошло. Без крови. Без шума.

Дверь котельной тихо скрипнула.

Я мгновенно перекинул собранный ствол, наводя его на дверной проем. Палец лег на спуск.

На пороге стоял Димка «Штопор». Пятнадцатилетний волчонок, которого мы подобрали на рынке и сделали «сыном полка». Пацан стоял, засунув руки в карманы потертой куртки, и бесстрашно смотрел на направленный на него пистолет.

– Не стреляй, командир. Это я, – хрипловато произнес он, не отводя взгляда.

Я опустил ствол. Поставил на предохранитель и сунул за пояс под куртку.

– Ты почему не спишь, боец? Завтра тренировка в восемь ноль‑ноль. Кабан с вас три шкуры спустит.

Штопор прошел в подвал, сел на перевернутый ящик напротив меня.

– Я знаю, что вы завтра идете на дело, Ген. На серьезное дело, – подросток посмотрел на меня исподлобья. – Я не дурак. Я вижу, как Кабан монтировки в тряпки заматывает, чтобы не звенели. Как Шуруп рации настраивает.

Он шмыгнул носом.

– Возьми меня с собой, командир.

Я тяжело вздохнул. Подошел к пацану, сел рядом.

– Штопор. Послушай меня внимательно. То, куда мы завтра идем – это не рыночных барыг щипать. Это игры, где за ошибку не ставят фингал. За ошибку там дырявят голову и закапывают в лесу без креста. Тебе пятнадцать лет. Твое дело – учиться электронике у Шурупа, качать мышцы у Михана и читать книги, которые я тебе дал.

– Я маленький. Юркий. Я в любую щель пролезу, – упрямо гнул свое Штопор, сжимая кулаки. – Я могу на стреме постоять. Могу отвлечь. Гена, вы меня из такого дерьма вытащили. Отчим меня чуть не убил, а вы мне жизнь дали. Я за вас любому глотку перегрызу. Возьми меня!

Я смотрел на этого колючего, битого жизнью пацана. В нем не было страха. В нем была только фанатичная, собачья преданность. Та самая преданность, на которой строятся лучшие спецподразделения мира.

Но брать ребенка на перехват контрабандистов с крышей в МВД я не имел права. Ни юридического, ни морального.

Я положил тяжелую руку ему на плечо. Сжал так, чтобы он почувствовал мою силу и уверенность.

– Дима. Ты – наш брат. Ты часть Гвардии. И именно поэтому ты завтра останешься здесь.

Я заглянул ему в глаза, заставляя слушать.

– Если мы завтра не вернемся… Если что‑то пойдет не так и нас закроют, ты останешься за старшего на районе. Ты пойдешь к участковому Сидорчуку и передашь ему один конверт, который я спрятал в тайнике. И ты должен будешь охранять Светочку. Ни на шаг от нее не отходить. Понял меня? Это приказ командира. Самый важный приказ.

Штопор побледнел. Он понял, что я не шучу и не пытаюсь от него отмахнуться. Я доверил ему самое ценное.

Он судорожно сглотнул, выпрямил худую спину и кивнул.

– Понял, командир. Ни одна мразь к ней не подойдет. Я всё сделаю.

– Вот и молодец. А теперь марш спать.

Когда пацан ушел, я остался в котельной один. Проверил рации. Сунул в карман запасную обойму.

Завтрашний день должен был переломить хребет южной алмазной мафии. И если Семичастный и Шелепин не струсят, если они пустят эти доказательства в ход – мы перепишем историю.

Я выключил свет. Погрузился во тьму. Спать не хотелось. Мой разум уже ехал в том поезде, просчитывая тайминги, пути отхода и сектора обстрела.

Завтра. Всё решится завтра.

Железнодорожный вокзал Рязани встретил нас промозглым пятничным вечером. Ветер гонял по перрону мусор, пахло креозотом, жареными беляшами и угольным дымом. Пассажиры с необъятными чемоданами и перевязанными шпагатом коробками суетились, ожидая прибытия поезда № 5 «Москва‑Ташкент».

Мы с Гвардией стояли в тени багажного отделения, сливаясь с толпой провожающих. Одеты неприметно: потертые куртки, кепки‑восьмиклинки, надвинутые на глаза. Ничто в нас не выдавало ни комсомольских активистов, ни уличных бойцов. Четверо обычных работяг, едущих на шабашку.

– Время, командир, – тихо сказал Кабан, покосившись на огромные вокзальные часы. – Через пять минут прибытие. Стоянка всего десять минут.

– Знаю, Серега, – я достал из кармана мятый билетик. Мы взяли билеты заранее, чтобы легально зайти в нужный вагон. – Повторяем диспозицию. Курьер – вагон номер семь, купе номер четыре. Он едет под видом инженера‑геолога. Приметы: лысеющий, в роговых очках, на левой щеке шрам. Дипломат с камнями из рук не выпускает.

Я обвел пацанов тяжелым взглядом.

– В соседнем, третьем купе, едет его сопровождение. Двое топтунов. Это не урки Баксана, это менты в штатском из управления Журавлёва. Стволы у них боевые.

Шуруп нервно сглотнул, поправляя воротник.

– Ген, а как мы их… того? В поезде же люди, крик поднимется. Нас на следующей станции ОМОН с собаками встретит.

– Никакого крика не будет, Витя. Мы отработаем как классические поездные клофелинщики, только без химии. Исключительно биомеханика и эффект неожиданности.

Я посмотрел на Михана.

– Михан, Кабан. Вы заходите первыми. Ваша цель – третье купе. Топтуны. Блокируете им дверь снаружи. Если дернутся выйти – глушите жестко, но без крови. Усыпляете их.

– А ты, Гендос? – пробасил Михан.

– Я беру курьера. Шуруп на стреме в коридоре, контролирует проводницу. Как только дипломат у меня, срываем стоп‑кран в тамбуре и уходим в зеленку до того, как поезд наберет скорость. Всем ясно?

Вдалеке раздался густой, вибрирующий гудок электровоза. Мощный прожектор разрезал мглу, освещая рельсы. Тяжелый состав, лязгая буферами, начал медленно вкатываться на перрон.

Мой пульс замедлился. Адреналин холодным током побежал по венам, вымывая все сомнения. Я переключился в боевой режим. В этот момент я больше не был Геной Мордовым. Я был полковником спецназа, выполняющим ликвидацию цели.

Поезд остановился со скрипом тормозных колодок. Проводницы в синей форме выскочили в тамбуры, откидывая подножки.

Мы двинулись к седьмому вагону. Смешались с толпой садящихся.

– Ваши билетики, молодые люди, – устало пробурчала проводница, не глядя на нас.

Я сунул ей билеты, мы прошли в узкий, душный коридор вагона. Пахло жареной курицей, вареными яйцами и специфическим вагонным потом.

Свет в коридоре был тусклым. Пассажиры суетились, распихивая вещи по багажным полкам.

Мы быстро миновали первые купе.

Третье купе. Дверь закрыта. Из‑под щели пробивался свет. Там сидели менты‑топтуны.

Кабан и Михан бесшумно прислонились к стене по обе стороны от двери, слившись с тенями. Серега достал из кармана короткий, туго обмотанный изолентой обрезок черенка от лопаты.

Я подошел к четвертому купе. Сердце отбивало ровный ритм.

Дверь была приоткрыта на пару сантиметров. Я заглянул в щель.

Курьер сидел у окна. Лысеющий мужик в очках. Пальто он не снял. На коленях он мертвой хваткой сжимал потертый, но добротный черный дипломат. Его глаза бегали, он явно нервничал, ожидая отправления поезда. Соседей по купе у него не было – кураторы выкупили всё купе целиком, чтобы избежать лишних глаз.

Идеально.

Я резко, без стука рванул дверь на себя и шагнул внутрь, мгновенно закрыв ее за спиной. Щелкнул блокиратором замка.

Курьер вздрогнул, его глаза округлились от ужаса. Он попытался вскочить, инстинктивно прижимая дипломат к груди, и открыл рот, чтобы позвать на помощь.

Он не успел издать ни звука.

Мой рывок был молниеносным. Я сократил дистанцию за долю секунды. Правая рука жестко, вилкой из большого и указательного пальцев, ударила его в кадык – не ломая хрящи, но мгновенно перекрывая дыхание и вызывая спазм голосовых связок.

Курьер захрипел, выпучив глаза.

Одновременно моя левая рука перехватила ручку дипломата, выкручивая запястье мужика на болевой излом. Он пискнул от боли, пальцы разжались. Дипломат оказался у меня.

Но курьер оказался не так прост. Поняв, что теряет груз ценой в свою жизнь, он впал в отчаяние. Свободной рукой он полез за пазуху пальто. Я увидел блеск вороненой стали. У него был ствол.

Не в мою смену, дружок!

Я не стал бить его по лицу. Места было мало. Я просто с силой впечатал колено ему в солнечное сплетение. Воздух со свистом покинул его легкие. Он согнулся пополам, роняя пистолет – блестящий «ТТ» – на коврик.

Я добавил короткий, рубящий удар ребром ладони по основанию шеи. Курьер обмяк и мешком рухнул на нижнюю полку, потеряв сознание.

Чисто. Никакого шума.

В этот момент в коридоре раздался глухой удар и сдавленный мат. Топтуны в третьем купе почуяли неладное!

Я выскочил из купе с дипломатом в левой руке, а правой выхватил из‑за пояса свой собственный ТТ.

Дверь третьего купе была распахнута. Кабан и Михан боролись в узком проходе с двумя здоровенными мужиками в костюмах. Менты оказались тренированными. Один из них уже успел вытащить ствол и пытался навести его на Михана.

Времени на раздумья не было.

Я шагнул вперед и с размаху, тяжелой рукояткой пистолета, всадил менту прямо в висок. Кровь брызнула на стену вагона, мент закатил глаза и рухнул под ноги Кабану.

Второй топтун, увидев, что напарник готов, а перед ним стоит парень с пистолетом, мгновенно оценил расклад. Он бросил свой ствол на пол и поднял руки.

– Лежать, сука! – рявкнул Кабан, подсекая его под колени и вдавливая лицом в ковровую дорожку.

Поезд дернулся. За окном медленно поплыли фонари перрона. Мы поехали.

– Шуруп, стоп‑кран! Живо! – крикнул я, пряча пистолет и перекидывая тяжелый дипломат.

Витька, который всё это время стоял на стреме, побелевший от ужаса, рванул в тамбур.