Текст книги "Наладчик. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Василий Высоцкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 42 страниц)

Наладчик 3

Глава 1

«Если вам нужно быстро и без шума открыть советский кабинетный замок, врезанный в шпонированную дверь, а ключа нет, не стоит бить ногой – оставите следы. Возьмите обычную плотную засвеченную фотопленку или кусок жесткого пластика от канцелярской папки. Просуньте в щель между косяком и дверью в районе язычка и плавно надавите вниз. Дверь откроется с тихим щелчком. Знание простых законов механики открывает любые кабинеты. Как, впрочем, и знание человеческих слабостей».

Маленькие хитрости

Март тысяча девятьсот семьдесят первого года ворвался в Москву звонкой, грязной капелью. Сугробы, которые еще неделю назад казались монолитными дотами, почернели, осели и превратились в чавкающую под сапогами кашу. Воздух пах сырым асфальтом, талым снегом и той неуловимой, пьянящей весенней тревогой, от которой у нормальных котов и студентов сносит крышу.

Но мне было не до весенних обострений.

Я сидел в своем уютном кабинетике в райкоме комсомола, закинув ноги в ботинках на казенный стол, и крутил в пальцах массивную перьевую ручку. Мой «Экспериментальный оперативный отряд» работал как швейцарские часы. Район Каширки вылизан до стерильности. Шпана ходила по струночке, уступает места старушкам в трамваях, а потом их же переводит через дорогу. Моя Гвардия во главе с Кабаном и Миханом обросла мясом, опытом и железной дисциплиной.

Нас уже пятьдесят человек, а это прямо‑таки отряд, что ни говори!

Легальная крыша крепка. Светочка счастлива. Казалось бы, сиди, пей чай из граненого подстаканника, строй карьеру аппаратчика и жди, пока на грудь повесят очередной значок или ко лбу прилепят грамоту.

Но внутри меня, старого, битого жизнью полковника, просыпался глухой, сосущий голод. Тот самый голод хищника, который вычистил свой лес от мелких шакалов и теперь тоскливо смотрит на высокую гору, где жируют настоящие медведи.

Дверь кабинета открылась без стука. На пороге нарисовался (хрен сотрёшь) Игорь Вельтищев. Наш непотопляемый комсорг ПТУ, а ныне – мой личный, ручной бюрократ.

Игорек выглядел взбудораженным. Его модный галстук сбился набок, глаза горели лихорадочным светом человека, который только что ухватил чёрта за бороду.

– Гена! – он захлопнул за собой дверь и привалился к ней спиной. – Мордов, ты даже не представляешь, что я сейчас выбил! Это бомба! Это выход на Орбиту!

Я неторопливо убрал ноги со стола. Положил ручку.

– Дыши ровно, Игорь Ростиславович. А то гипервентиляция легких до добра не доведет. Какую орбиту ты там покорил?

Вельтищев подошел к столу, оперся на него дрожащими руками.

– На следующей неделе! Колонный зал Дома Союзов! Закрытый съезд передовиков профсоюзного движения и комсомольского актива! Там будет вся номенклатура! Министры, секретари ЦК! И я… я пробил выступление вашей группы!

Он торжествующе уставился на меня, ожидая, что я сейчас подпрыгну до потолка и брошусь долбить его в десны.

– Вы будете закрывать неофициальную часть! – продолжал вещать Игорек. – Минут на пятнадцать. Но, Гена! Это же Колонный зал! Акустика, элита! Только, умоляю, никаких твоих философских диверсий. Сыграйте что‑нибудь бодрое. Про БАМ, про стройки. Вы же можете!

Я откинулся на спинку кресла. Мой мозг, натасканный на анализ оперативной обстановки, мгновенно выцепил из его словесного поноса главное.

Дом Союзов. Профсоюзы. Ступенька наверх!

– Игорь, – мой голос прозвучал тихо и вкрадчиво. – А кто курирует этот съезд? Кто председательствует?

Вельтищев отмахнулся.

– Ну кто‑кто. Александр Николаевич Шелепин, председатель ВЦСПС. Железный Шурик, как его в народе кличут. Но он там просто свадебный генерал, Гена. Его звезда заходит! Говорят, что сам Леонид Ильич его задвигает на задворки. Нам важны те люди из ЦК комсомола, которые будут в зале, а вовсе не Шелепин… Шурик уже сбитый лётчик…

Я перестал слушать его щебетание. Внутри меня щелкнул тумблер боевого взвода.

Александр Николаевич Шелепин. Человек, который реформировал КГБ. Человек, который помог Брежневу скинуть Хрущева, а теперь сам оказался съеденным партийной бюрократией. Умный, жесткий, аскетичный. Настоящий государственник, запертый в золотой клетке профсоюзов.

В моем времени историки будут писать, что именно отстранение Шелепина и его «комсомольской группы» стало точкой невозврата, после которой СССР окончательно погрузился в вязкое болото Застоя, коррупции и геронтократии.

Брежнев и его старая гвардия боялись Железного Шурика до икоты. И правильно делали. Чуяли, что звездец им придёт, если Шелепин встанет во главе.

«Свадебный генерал, говоришь?» – мысленно усмехнулся я. – «Ну‑ну. Посмотрим, сколько пороха осталось в пороховницах у старого гэбиста».

– Добро, Игорек, – я широко, открыто улыбнулся комсоргу. – Ты молодец. Организуй пропуска для пацанов и аппаратуры Джими. Сыграем так, что потолок в Доме Союзов осыплется.

Вельтищев с облегчением выдохнул:

– Только тексты! Гена, тексты покажи заранее!

– Обязательно, Игорь. Исключительно идеологически выверенный материал, – я подмигнул ему.

Подвал районного ДК встретил меня привычным запахом канифоли и сигаретного дыма. Моя команда была в сборе. Шуруп терзал струны баса, пытаясь подобрать сложную партию.

Давид разминал кисти, выбивая дробь по коленям. Мальчишка подтянулся под моим влиянием, стал лучше учиться. Его отец не нарадуется на успехи сына. А уж то, что он в группе играет – вообще было предметом зависти всех окрестных пацанов. Девчонки бросали записки едва ли не каждый день.

Слава Джими, обложившись бобинами, паял какие‑то штекеры.

– Гвардия, появилась тема, от которой снесёт крышу, – я бросил куртку на диван и подошел к микрофону. – На следующей неделе мы играем в Колонном зале Дома Союзов. Перед высшим партийным руководством.

Витька Шуруп поперхнулся и выронил медиатор. Давид замер с поднятыми палочками.

– В Колонном… зале? – просипел Витька. – Генка, ты гонишь! Нас же туда на пушечный выстрел не пустят! Мы ж не Кобзоны или Магомаевы!

– Пустят, Витя. Уже пустили.

Я взял свою электрогитару. Перекинул ремень через плечо.

– Слава, аппаратуру готовить по высшему классу. Чтобы ни одного фона, ни одного хрипа. Выжми из своих колонок максимум. Мы должны звучать так, как звучит надвигающийся шторм.

– Мэн, – Джими поправил круглые очки. – Мы там будем играть про марионеток? Нас же прямо со сцены в автозаки упакуют. Лет на двадцать без права переписки!

– Нет, Слава. Марионетки – это мелко. Там будут сидеть волки. Старые, тертые волки, которые прошли войну, лагеря и партийные чистки. Для них мы сыграем кое‑что другое.

Я повернулся к пацанам.

– Это будет жесткая вещь. Маршевая. Без соплей. Запоминайте ритм.

Я ударил по струнам. Густой, тяжелый рифф разорвал тишину подвала. Я подобрал аккорды, которые в моем времени принадлежали группе «Кино». Но я утяжелил их. Сделал ритм стальным, рубящим.

– Вместо тепла – зелень стекла… – запел я, вкладывая в голос всю ту свинцовую тяжесть, которая накопилась во мне за две жизни. – Вместо огня – дым!

Из сетки календаря выхвачен день…

Пацаны подхватили. Они чувствовали музыку нутром. Мы репетировали до глубокой ночи, пока пальцы не стерлись в кровь. Я готовил свое звуковое оружие. Оружие, которое должно было пробить броню одного конкретного человека в этом зале.

Четверг. Дом Союзов.

Атмосфера была пропитана монументальным советским величием. Мрамор, хрустальные люстры весом в тонну, красные ковровые дорожки, поглощающие звуки шагов. За кулисами суетились артисты: хоры в народных костюмах, оперные певцы в строгих фраках.

И мы. В черных водолазках и строгих брюках. Никаких джинсов и патл. Мы выглядели почти как спецназ перед высадкой.

Кабан и Михан, которых я протащил под видом техников‑грузчиков, стояли у пультов Джими, скрестив на груди пудовые руки. Они отсекали любых лишних людей.

Из зала доносились долгие, скучные речи. Пленум ВЦСПС шел по накатанной колее.

Я чуть отодвинул тяжелую бархатную штору и посмотрел в зал.

Партер был забит людьми в серых и синих костюмах. Блестели лысины, поблескивали стекла очков. А там, в правительственной ложе, сидел он.

Александр Николаевич Шелепин.

Ему было пятьдесят два, но выглядел он старше. Суровое, волевое лицо с глубокими складками у рта. Взгляд тяжелый, направленный куда‑то сквозь сцену. Он сидел неподвижно, словно вырубленный из гранита. Вокруг него ощущалась зона отчуждения. Партийная номенклатура инстинктивно сторонилась бывшего председателя КГБ. Он был чужим на этом празднике надвигающегося Застоя. Волк Акела, который промахнулся…

– Готовность пять минут, – прошипел пробегающий мимо потный администратор с планшеткой.

Я повернулся к своим пацанам.

– Витя, Давид. Играем без эмоций. Лица каменные. Ритм держим как пулеметную очередь.

Закончил выступать какой‑то академический хор. Раздались дежурные аплодисменты.

Конферансье, нервно сглотнув, вышел к микрофону.

– А сейчас… Музыкальный подарок от передовой комсомольской молодежи. Выступает самодеятельный коллектив… «Гром»!

Мы вышли на сцену.

Ослепительный свет софитов ударил по глазам. Зал встретил нас настороженной тишиной. Кто это такие? Почему не в костюмах с галстуками?

Я подошел к микрофону. Посмотрел прямо в правительственную ложу. На Шелепина.

Я не стал ничего говорить. Я просто кивнул Давиду.

Удар в рабочий барабан. Жесткий, как выстрел. И сразу – тяжелый, перегруженный басовый рифф.

Акустика Колонного зала приняла наш звук и многократно его усилила. Музыка не полилась – она ударила по ушам, по грудной клетке, заставляя вибрировать диафрагму.

Зал оцепенел. Партийные бонзы в первых рядах дернулись, словно их ударило током.

Я склонился к микрофону.

– Покажи мне людей, уверенных в завтрашнем дне… – мой голос звучал низко, с угрожающей хрипотцой. Я пел знаменитую песню Цоя, но сейчас она обрела совершенно иной, зловещий политический смысл. – Нарисуй мне портреты погибших на этом пути…

Я смотрел на Шелепина. Железный Шурик перестал смотреть сквозь сцену. Он подался вперед. Его руки, лежавшие на подлокотниках кресла, сжались.

– Покажите мне того, кто выжил один из полка… Но кто‑то должен стать дверью! А кто‑то замком! А кто‑то ключом от замка!

Эта была песня про них. Про тех, кто выжил в сталинских чистках, кто прошел войну, кто делал революции в кабинетах, а теперь оказался заперт в комфортабельных клетках.

Слава Джими за пультом выкручивал звук на грань фола. Гитара стонала и рвалась наружу.

– Земля! Небо! Между землёй и небом – война!

Я видел, как в партере начинается паника. Какая‑то тучная дама из райкома закрыла уши руками. Администраторы за кулисами метались, не понимая, что делать.

Вырубить свет? Оборвать концерт?

Но в ложе сидит Шелепин, и он слушает!

Никто не решился взять на себя ответственность. Обычная советская бюрократическая импотенция.

Мы закончили на одной мощной, пронзительной ноте, оборвав ее внезапно, словно перерезали кабель.

Абсолютная, вакуумная тишина упала на Колонный зал.

Никто не хлопал. Никто не свистел. Люди были в шоке. Это был ледяной душ.

Александр Шелепин медленно поднялся со своего кресла в ложе. Он смотрел на меня. Я смотрел на него.

Бывший председатель КГБ сухо, скупо ударил ладонью о ладонь. Три раза.

Хлоп. Хлоп. Хлоп.

И только после этого зал, подчиняясь инстинкту преклонения перед сильным, разразился неуверенными, скомканными аплодисментами.

Я снял гитару.

– Гвардия, сворачиваемся, – бросил я пацанам.

Мы ушли за кулисы. Там творился ад. Администратор бледнел и краснел, обещая нам все кары небесные. Игорек Вельтищев прятался где‑то в недрах здания, понимая, что его карьере только что пришел конец.

– Серега, – я схватил Кабана за плечо. – Берите аппаратуру и валите через служебный выход. Ждите меня у машины. Джими, провода потом смотаешь. Уходите быстро.

– А ты, командир? – нахмурился здоровяк.

– А у меня аудиенция.

Я отвернулся и быстрым, пружинистым шагом направился вглубь коридоров Дома Союзов. Я знал, где находится зона для важных гостей. Знал по памяти своей прошлой жизни, когда сопровождал первых лиц государства.

Сотрудники Шелепина стояла у массивных дверей комнаты отдыха за правительственной ложей. Двое крепких парней в неприметных серых костюмах. Девятое управление КГБ. «Топтуны».

Я не стал прятаться. Вышел прямо на них.

– Стоять. Куда прешь? – один из охранников мгновенно преградил мне путь, его рука скользнула под пиджак.

– Передайте Александру Николаевичу, что гитарист хочет сказать ему пару слов. О ключах и замках, – спокойно произнес я, остановившись в двух шагах и держа руки на виду.

Охранник скрипнул зубами.

– Пошел вон, сопляк, пока я тебе гитару в одно место не засунул.

Дверь за их спинами приоткрылась. На пороге возник Шелепин. Он был без пиджака и галстука, в одной белой рубашке.

Он смерил меня рентгеновским взглядом. Глаза у него были холодные, выцветшие, но невероятно цепкие.

– Пропусти, Володя, – негромко приказал он сотруднику.

Чекист неохотно отступил. Я прошел в комнату отдыха.

Здесь пахло дорогим чаем и старым деревом. На столе стояла нетронутая тарелка с бутербродами.

Шелепин закрыл дверь. Повернулся ко мне.

– Смелая песня, молодой человек. И поступок смелый. Или просто глупый. Чего ты хочешь? Автограф? Или чтобы я тебя от милиции отмазал за хулиганство на сцене?

Я не стал играть в стеснительного комсомольца. Я выпрямил спину. Мой взгляд стал жестким, оценивающим. Я смотрел на него не как на небожителя, а как на равного. Как офицер на офицера.

– Александр Николаевич. Давайте без прелюдий. У нас мало времени. Давайте я сразу опишу то, что вижу? Вы сейчас сидите в ВЦСПС и наблюдаете, как старая гвардия Брежнева методично отрезает вас от реальных рычагов управления. На грядущем XXIV съезде они попытаются выдавить вас из Политбюро окончательно. А Суслова и Подгорного оставят для баланса.

Брови Шелепина дрогнули. Его лицо окаменело. В глазах мелькнула вспышка неподдельного, ледяного гнева. Откуда какой‑то щенок в черной водолазке знает такие тонкости высшей партийной кухни?

– Кто тебя прислал? – его голос стал тихим, как шелест змеи. – Чья ты заготовка? Андропова? Или Щелокова?

– Я ничья не заготовка. Я сам по себе, – я сделал шаг к столу. – Я знаю, что ваша «комсомольская группа» разгромлена. Семичастный в отставке. Егорычев слит. У вас не осталось глаз и ушей на земле. Вы сидите в глухой информационной блокаде. Куда засунули Аджубея? А ведь он не абы кто!

Я оперся костяшками пальцев о стол.

– Я предлагаю вам свои услуги. И услуги моих людей. Мы вернем вам глаза и уши. Мы достанем компромат на тех людей из окружения Леонида Ильича, которые сейчас роют вам яму. Коррупция, левые доходы, связь с цеховиками. Вы дадите мне негласный допуск в кабинеты и прикрытие. А я дам вам папку, с которой вы выйдете на съезд и перевернете доску в свою сторону.

Шелепин долго, пристально смотрел на меня. В комнате было так тихо, что слышно было тиканье часов.

– С какой стати я должен тебе поверить? Ведь ты можешь быть простой подкладкой… Проверкой…

– Я сегодня похерил всю свою музыкальную карьеру только ради встречи с вами. Чтобы поговорить и обсудить всё. Я не прошу вас верить. Прошу вас только разузнать про меня, про Гену Мордова побольше. И если снова встретимся, то можем поговорить основательнее.

Он подошел к столу. Налил себе полстакана воды. Выпил.

– Ты сумасшедший. Тебе восемнадцать лет, парень. Ты хоть понимаешь, в какие жернова ты лезешь? За такие игры стирают в порошок. Закатывают в бетон. Не только тебя. Твоих родителей, твоих друзей.

– У меня нет родителей, Александр Николаевич. Я сирота из ПТУ‑31. Мне терять нечего, – я криво усмехнулся. – А что касается жерновов… Я знаю, как их ломать. Я могу вскрыть любой кабинет. Я могу залезть в любой сейф. Мои люди преданы мне лично, а не системе. Вам нужны доказательства?

Я полез во внутренний карман куртки.

Дверь мгновенно распахнулась, в комнату ворвался охранник с пистолетом в руке.

– Спокойно, Володя, – Шелепин даже не шелохнулся.

Я медленно достал сложенный вчетверо тетрадный листок. Положил на стол.

– Это списки контрабандных поставок артели инвалидов «Красный кожевник». А также фамилии двух заместителей председателя горисполкома, которые получали с этого процент. Чекисты Андропова недавно взяли директора артели, Штерна. Но они не знают о тех, кто сидит выше. А я знаю.

Шелепин взял листок. Пробежал глазами. Его лицо осталось непроницаемым, но я видел, как побелели кончики его пальцев.

– Откуда у тебя это?

– Я лично сдал Штерна КГБ. Но кое‑что из чёрной бухгалтерии оставил себе. Как входной билет в высшую лигу.

Бывший глава КГБ СССР положил листок на стол. Он посмотрел на меня с холодным уважением.

– И что ты хочешь взамен, Мордов? Власть? Деньги?

– Я хочу, чтобы эта страна не сгнила в болоте Застоя, – жестко, без пафоса ответил я. – Если Брежнев останется, через пятнадцать лет мы проиграем всё, что с таким трудом завоёвывали и созидали. Я хочу, чтобы у руля стояли жесткие, трезвые люди. Такие, как вы. А взамен… Взамен, когда вы вернетесь на вершину, моя структура станет вашей личной, независимой преторианской гвардией. Невидимой и всесильной.

Шелепин молчал. Для него это был шок. Человек, привыкший оперировать дивизиями и министерствами, получал предложение от уличного бойца. Но он был прагматиком. Он видел, что его время уходит. И странный, пугающий парень с гитарой мог стать соломинкой, за которую стоило ухватиться.

– Мне нужны факты на первого заместителя Щелокова, – тихо, не глядя на меня, произнес Шелепин. – И документальные подтверждения махинаций с хлопком по линии ЦК УзССР. Сможешь?

Я позволил себе скупую, хищную улыбку. Договор был заключен.

– Мне нужны адреса, графики работы охраны и план помещений. Остальное – дело техники.

– Иди, – Шелепин отвернулся к окну. – С тобой свяжутся. И Мордов… Если ты провалишься, я тебя не знаю.

– Как скажете, товарищ Шелепин.

Я развернулся и вышел из комнаты отдыха. Охранник в коридоре проводил меня злым, недоумевающим взглядом.

Я шел по красным ковровым дорожкам Дома Союзов к черному ходу. Сердце колотилось так, что отдавалось в ушах. Я только что сделал ставку в игре, где на кону стояла история целой империи.

На улице меня ждал наш обшарпанный УАЗик. Снег медленно падал в свете желтых фонарей. Кабан и Михан курили у капота, зябко кутаясь в куртки.

– Ну че, командир? – Серега бросил окурок в лужу. – Не повязали? Что там эти перцы из президиума?

Я открыл дверцу кабины. Взглянул на своих верных, надежных пацанов. Они еще не знали, что с этой ночи они больше не уличная дружина. С этой ночи они – спецотряд по ликвидации политического фундамента эпохи Застоя.

– Всё в порядке, гвардия. Концерт удался, – я усмехнулся. – Погнали на базу. Нам нужно готовить инструмент. И на этот раз не гитары. Нам нужны хорошие отмычки, фомки и много черного бархата.

Мотор взревел. Мы покатили по ночной, мокрой Москве. Весна семьдесят первого года обещала быть не просто теплой. Она обещала быть обжигающе жаркой. Я нажал на газ, уводя свой отряд в тень большой политики. Игра по‑крупному началась.

Глава 2

«Опечатывание кабинетов пластилином и суровой ниткой – классика советской бюрократической паранойи. Но если вам нужно проникнуть внутрь, не оставив следов, не нужно рвать нить. Возьмите обычную бритву „Нева“, нагрейте лезвие зажигалкой и аккуратно, ювелирно срежьте тонкий верхний слой пластилина вместе с оттиском печати. После завершения дел просто приложите „шляпку“ с печатью обратно и слегка прогрейте края тем же лезвием. Ни одна проверка, если только не будет смотреть под лупой, не заметит вмешательства».

Маленькие хитрости

Март тысяча девятьсот семьдесят первого года.

Пока весь прогрессивный мир обсуждал кровавый переворот в Уганде и высадку американцев из «Аполлона‑14» на Луну, Советский Союз жил в едином, монолитном порыве.

Страна готовилась к эпохальному событию – XXIV съезду КПСС. До его открытия в Кремлевском дворце съездов оставались считанные дни. На улицах множились кумачовые транспаранты, заводы брали повышенные соцобязательства, а по телевизору дикторы с металлическими нотками в голосе рапортовали о небывалых удоях и выплавке чугуна.

Именно на этом съезде Леонид Ильич Брежнев должен был окончательно, намертво зацементировать свою власть, зачистив Политбюро от последних нелояльных элементов. Именно отсюда возьмет свой отсчет та самая эпоха «Застоя», которая медленно, сладко и неотвратимо потащит великую империю на дно.

И именно этот сценарий я, полковник спецназа из 2026 года, запертый в теле молодого пэтушника, собирался сломать через коленку. Сумасшествие? Да может быть. Однако, я помнил ту безысходность, с которой доживала свои последние дни великая страна. Страна‑победительница. Сколько было надежд на перемены и как это всё обернулось в итоге.

Нет, всё‑таки не смотря ни на что Россия выжила, но… Какой страшной ценой удалось это сделать? Почти десять миллионов человеческих жизней унесли «лихие девяностые», а это треть от погибших в Великую Отечественную!

Так что надо бы это избежать!

Мы сидели в нашей заброшенной котельной. Буржуйка жадно пожирала уголь, который Михан честно экспроприировал с ближайшей сортировочной станции. На импровизированном столе из деревянной катушки лежала подробная карта центра Москвы.

Я обвел взглядом свою Гвардию. Кабан, Михан, Шуруп. Трое близких парней, которые еще полгода назад были обычной шпаной, готовой махать кулаками за бутылку портвейна. Сейчас передо мной сидели бойцы. Собранные, жесткие, научившиеся подчиняться приказам и бить на поражение. Но сегодня мне нужно было перестроить их функционал.

– Значит так, гвардейцы, – я негромко начал брифинг, опершись кулаками о стол. – Уличные войны закончены. Баксан исчез, Штерн на нарах. Район спит спокойно. Но это для нас была только разминка. Песочница.

Я выдержал паузу. Кабан нахмурился, почесывая шрам на брови.

– А что теперь, командир? – пробасил он. – В другие районы пойдем порядки наводить?

– Мы пойдем туда, где решаются судьбы страны, Серега, – я посмотрел ему прямо в глаза. – Мы переходим в высшую лигу. Мы больше не пехота. С сегодняшнего дня мы – разведывательно‑диверсионная группа. Призраки своего рода.

Шуруп нервно поправил очки на носу. Вот прикипел он к этим колёсам и хрен отберёшь!

– Ген… звучит жутко. Какие еще призраки? Кого диверсировать будем?

– Бюрократию, Витя. Ту самую гниль, которая жрет страну изнутри, – я вытащил из кармана папиросу и прикурил. – В высоких кабинетах сидят люди, которые воруют миллионами. У них всё схвачено. Милиция, ОБХСС – всё под ними. Взять их за жабры законными методами невозможно. Значит, мы будем действовать незаконными.

Я подошел к доске, на которой мелом набросал схему.

– У меня есть заказчик. Человек из самого верхнего эшелона власти. Ему нужны документы. Доказательства коррупции на самом верху. Списки взяток, номера левых счетов, накладные на контрабанду хлопка из Узбекистана. Вся эта макулатура лежит в сейфах. И нам нужно эти сейфы подчистить. Не ради денег. Ради бумаги, которая называется «компромат».

Михан тяжело вздохнул, переваривая информацию.

– Гендос… Одно дело – уркаганам челюсти ломать на пустыре. Там всё понятно. А лезть в государственные учреждения… Это же статья. Это тюрьма. Контора нас в порошок сотрет, если поймает.

– Контора нас не поймает, – холодно отрезал я. – Потому что мы будем работать чище Конторы. Мы будем заходить в кабинеты как тени, фотографировать документы и уходить, не сдвинув даже пылинки на столе. Никто не должен знать, что мы там были.

Я повернулся к Витьке.

– Шуруп. Ты у нас теперь начальник технического обеспечения. Мне нужен фотоаппарат. Зеркалка. «Зенит‑Е» или «ФЭД». И обязательно – удлинительные макрокольца для пересъемки документов с близкого расстояния при слабом освещении. Слава Джими сможет достать у своих фарцовщиков?

Витька закивал, хотя по лицу было видно – парень напуган. Ну да, перебздел парнишка. В самом деле это весьма серьёзное дело. И тут уже если попадёшься, то не отделаешься сломанной конечностью – скорее, тут может закончиться сломанной жизнью.

И всё же, на такой риск стоило пойти, если Шуруп хочет, чтобы его дети продолжали жить в хорошей и процветающей стране. А не бегать с мокрой тряпкой между машин и по вечерам нюхать клей.

– Достанет, Ген. За хорошие бабки всё достанет. Я пленку чувствительную найду. И проявитель с фиксажем.

– Отлично. Ванная в общаге по ночам станет твоей фотолабораторией, – я перевел взгляд на здоровяков. – Кабан, Михан. Ваша задача – внешний периметр. Физическое прикрытие. Внутрь кабинетов вы не лезете, у вас грация слонов в посудной лавке. Вы контролируете охрану, улицы, пути отхода. Если нас запалят – вы обеспечиваете шумовую завесу и отвлекаете внимание на себя. В драку не вступать, а бегать вы умеете быстро.

Я затушил папиросу о край буржуйки.

– Завтра у нас боевое крещение. Тренировочный, но абсолютно реальный выход.

Я подошел к карте и ткнул пальцем в нужный квадрат.

– Управление снабжения текстильной промышленности. Скромное пятиэтажное здание на Ордынке. Там сидит некий товарищ Нестеров. Через него идут транзиты хлопка и шерсти. По оперативной информации, он – промежуточное звено в передаче взяток наверх. Сегодня пятница. Конец недели. Бухгалтерия сведена. В его кабинете, в железном ящике, лежит черновая книга учета. Мы должны ее откопировать. Вопросы?

Вопросов не было. Парни молчали. Они понимали, что детство окончательно закончилось. Мы шагнули на территорию, где правил не дворовый закон, а государственная измена.

Ночь с пятницы на субботу выдалась мерзкой. С неба летела мокрая, липкая дрянь – не то снег, не то дождь. Город утопал в чернильной, промозглой темноте.

Мы подъехали к зданию Управления на нашем верном песочном «УАЗике», оставив его в соседнем проходном дворе.

Здание было темным, только в окне первого этажа, у проходной, тускло горел дежурный свет. Там сидел вахтер. Старый, пенсионного возраста мужик. Я наблюдал за объектом два дня. Режима там не было никакого. Ведомство считалось «бумажным», секретов государственной важности не хранило.

ВОХРа здесь не водилась, только ВОХР‑пенсионеры.

Мы стояли в арке, кутаясь в темные куртки.

– Кабан, Михан. На позиции, – шепнул я. – Контроль двух улиц. Рации включить только на прием.

Технику, к слову, мы тоже экспроприировали у Штерна – отличные портативные японские рации, которые тот использовал для своей охраны. Сейчас они были нашим главным козырем.

Здоровяки бесшумно растворились в темноте.

Я повернулся к Шурупу. На шее у Витьки висел тяжелый кофр с «Зенитом», под курткой прятался компактный фонарик с красным светофильтром – чтобы не засветить окна с улицы.

– Готов, Витя?

– Ага, командир. Руки только трясутся немного.

– Забудь про руки. Дыши животом. Пошли.

Мы обошли здание со двора. Подошли к пожарной лестнице. Нижний пролет был спилен, чтобы не лазила шпана, но для меня это не было преградой. Я разбежался по стене, подпрыгнул, ухватился за ржавую перекладину, подтянулся и оказался на лестнице. Свесил руку вниз.

– Давай, Витя. Тянись.

Я втащил щуплого Шурупа наверх. Мы осторожно поднялись на третий этаж. Арматурные перекладины были покрыты ржавчиной и холодили пальцы.

А вот и окно в женский туалет. Классика жанра. Форточки в таких местах всегда старые, с рассохшимися шпингалетами. Я достал из кармана тонкую стальную линейку. Просунул ее в щель между рамами. Чуть надавил. Тихий щелчок. Ещё раз. Ещё раз – и форточка приоткрылась.

Дальше в ход пошла проволока, которой поддели внутренние шпингалеты. После открытия окон мы скользнули внутрь. В нос шибануло сыростью и хлоркой.

Я прикрыл за нами окно. Мы замерли, прислушиваясь. Здание дышало. Гудели трубы отопления, где‑то далеко внизу мерно тикали настенные часы. Вахтер спал.

Мы вышли в длинный, темный коридор, устланный ковровой дорожкой. Кабинет Нестерова находился в самом конце.

Подошли к массивной дубовой двери. Я включил маленький фонарик с узким лучом. На двери висела круглая фанерная плашка с куском пластилина, через который была пропущена суровая нитка.

– Опечатано, Ген, – прошептал Шуруп. – Если порвем – утром хай поднимут.

– Не порвем. Учись, студент.

Я достал зажигалку и безопасное лезвие. Нагрел сталь. Аккуратно, ювелирно провел горячим лезвием под самым верхним слоем пластилина, срезая его вместе с оттиском печати, как скальпелем. Тонкая «шляпка» осталась у меня в руке. Нитка освободилась.

Вскрыть обычный советский врезной замок от кабинета было делом десяти секунд. Отмычка‑крючок, легкое напряжение в кисти, щелчок – и дверь распахнулась.

Мы вошли в кабинет чиновника.

Здесь пахло пылью и табаком. Массивный стол, кожаные кресла. В углу стоял тот самый железный шкаф – советский сейф серии «КЗ».

Я подошел к нему. Замок сувальдный, простенький. Медвежатник Седой, конечно, посмеялся бы над такой преградой. Только где теперь этот самый медвежатник? Ха! Я достал свой набор отмычек.

– Витя, готовь камеру. Красный свет. Как только открою дверцу – работаем в темпе.

Я вставил «натяжок», аккуратно просунул щуп. Начал прощупывать сувальды. Щелк. Щелк. Механизм был старым, смазанным плохо. Третья сувальда упорно не хотела вставать в паз. Я прикрыл глаза, концентрируясь только на тактильных ощущениях на кончиках пальцев. В моей прошлой жизни я учился этому у инструкторов ГРУ.

Щелк. Последний штифт встал на место.

Я повернул ручку. Тяжелая дверца скрипнула и открылась.

Внутри лежали папки с официальными отчетами. А в самом низу, под стопкой газет, лежал пухлый блокнот в черном коленкоровом переплете.

Я вытащил его, положил на стол Нестерова.

– Давай, Витя.

Шуруп включил фонарик с красным светофильтром. Встал над столом, навел объектив. Раздался первый, сухой щелчок затвора.

Я аккуратно, кончиками пальцев в тонких хирургических перчатках, переворачивал страницы. Витя щелкал.

Это была бомба. Черная бухгалтерия. Столбики цифр, аббревиатуры, пометки «откат в ГУВД», «доля С. М.». Тысячи рублей, которые расхищались из государственного бюджета и оседали в карманах партийной номенклатуры. Хлопковое дело, о котором просил Шелепин, разворачивалось перед моими глазами в цифрах и фамилиях.

Мы отсняли половину блокнота, когда рация в моем кармане дважды коротко зашипела.

Сигнал от Кабана. Опасность.

Я мгновенно нажал тангенту.

– Что там? – едва слышно шепнул я.

– Командир… – голос Сереги дрожал от напряжения. – К парадному входу подъехала милицейская «канарейка». Двое патрульных вышли. Идут к вахтеру.

Черт. Внеплановая проверка или кто‑то вызвал наряд?

– Витя, сворачиваемся! – скомандовал я.