Текст книги "Наладчик. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Василий Высоцкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 42 страниц)

Шуруп нервно рассмеялся, поправляя очки.

– Офигеть… Джеймс Бонд отдыхает. Ген, а нам… ну, ксивы какие‑нибудь дадут?

– Обойдешься без ксивы, шпион недоделанный, – я тепло усмехнулся. Напряжение спало. Я видел, что они приняли новую реальность. Я дал им идеологию, которая была сильнее жажды легких денег.

– Но, парни, – я виновато развел руками. – Я понимаю, что таскал вас втемную. Рисковал вашими шкурами. Я командир, и это был мой долг. Но как мужик перед мужиками – я виноват. Пришлось вам нервы потрепать.

Я подошел к старому металлическому шкафу в углу котельной. Распахнул скрипучие дверцы.

Внутри, тускло поблескивая стеклянными боками в полумраке, стояли два тяжелых деревянных ящика. Полные, под завязку забитые отборной «Столичной» водкой. Двадцать бутылок огненной воды, добытой мною через связи Вахтанга Шавловича специально для этого момента. И рядом – огромный бумажный сверток с дефицитной краковской колбасой, бородинским хлебом и солеными огурцами.

– Пришлось поставить два ящика, чтобы вы меня простили, – я с улыбкой посмотрел на остолбеневшую гвардию. – Штрафной батальон гуляет.

Подвал взорвался восторженным ревом.

– Гендос! Командир! Красава! – Кабан ринулся к шкафу, как изголодавшийся медведь к колоде с медом. – Да мы за тебя… Да мы Баксана еще раз из‑под земли достанем и закопаем обратно!

Михан уже сноровисто срывал зубами сургучные пробки. Шуруп суетливо расстилал газету «Труд» прямо на бетонном полу, нарезая колбасу моим трофейным складным ножом.

Это была дикая, первобытная мужская пьянка. Без баб, без сантиментов, в пыльном, промерзшем подвале, освещенном тусклой лампочкой. Мы пили из граненых стаканов, экспроприированных из столовой, не чокаясь, затаив дыхание, чтобы не обжечь горло ледяным алкоголем.

После третьего стакана языки развязались. Градус снял блокировки.

Пацаны наперебой вспоминали, как мы брали Баксана у ДК, как лежали в снегу у пищекомбината, ожидая штурма. Они приукрашивали свои подвиги, перебивали друг друга, хохотали до слез.

Я сидел на ящике, прислонившись спиной к теплой кирпичной кладке буржуйки. Водка приятно грела кровь, расслабляя стальные узлы в мышцах. Я смотрел на этих простых, грубых, но до одури преданных парней.

Они простили меня. Два ящика водки – смешная цена за их прощение. Но оно того стоило на все сто процентов.

– А помните, как этот Скрипач с козырька рухнул? – ржал Кабан, размахивая куском колбасы. – Как мешок с дерьмом! Шмяк! И готов! А мы лежим такие, снег жуем… Ох, Гендос, ну ты и стратег!

– Стратегия – это наука выживать, Серега, – я отсалютовал ему стаканом. – За вас, парни. За самую боевую и правильную гвардию в этой заснеженной Москве.

Мы пили. Пили долго и много. Но никто не устроил дебоша. Не было пьяных драк или блевотины по углам. Дисциплина, вколоченная мной в их подкорку, работала даже в состоянии сильного алкогольного опьянения.

Глубокой ночью мы, шатаясь, но поддерживая друг друга за плечи, вывалились из котельной на морозную улицу. Снег искрился под фонарями. Воздух был чистым и колким.

– Ген… – Витька Шуруп повис на моем плече, дыша перегаром. – А мы теперь правда… ну, хорошие? Как Тимур и его команда?

– Лучше, Витя. Мы – Тимур и его спецназ, – я усмехнулся, поправляя ему шапку. – Иди спать, герой. Завтра на учебу.

Мы разошлись по комнатам. Я рухнул на свою скрипучую кровать прямо в одежде. Голова слегка гудела, но на душе было абсолютно спокойно.

Операция завершилась полным, безоговорочным триумфом. Штерн сидел. Баксан исчез. Район был под моим контролем. Комсомол стал моим официальным щитом. А моя Гвардия превратилась в монолитную, идейно правильную силу, которой я мог управлять по щелчку пальцев.

Я закрыл глаза. Перед внутренним взором возникло милое, улыбающееся лицо Светочки. Моей девочки, ради которой я и затеял всю эту войну в подворотнях. Завтра я куплю ей цветы. Самые дорогие, какие только смогу найти в этой зимней Москве. И мы пойдем в кино.

Старый солдат, запертый в молодом теле, наконец‑то мог позволить себе немного мирной жизни. До тех пор, пока родина или судьба не подкинут новую задачу. А они обязательно подкинут.

За окном выла метель, заметая следы вчерашних боев. Январь тысяча девятьсот семьдесят первого года вступал в свои права, неся с собой новые ветры перемен. И я был готов встретить эти перемены во всеоружии.

Глава 18

«Если пишущая машинка вдруг начала выдавать бледный, нечитаемый текст, а запасной ленты под рукой нет, советский бюрократ руки не опускает. Достаточно снять старую ленту. Смочить ватный тампон в тройном одеколоне и протереть катушку. Спирт растворит засохшую краску. Лента прослужит еще пару месяцев верой и правдой. В карьерных играх всё работает точно так же. Засохший, бледный авторитет начальника легко оживить. Нужно только плеснуть правильного „одеколона“ в нужные уши».

Маленькие хитрости

В мире бушевали страсти. Дикторы по радио бодрыми голосами вещали про открытие гигантской Асуанской плотины в Египте. Наши инженеры построили чудо на Ниле. А где‑то в далекой Уганде генерал Иди Амин устроил военный переворот. Газеты пестрели заголовками про запуск американского «Аполлона‑14» к Луне. Новости сыпались одна за другой. Жизнь кипела. Но здесь, в заснеженной Москве, я строил свою собственную империю. Легальную. Комсомольскую.

Я сидел в уютном кабинете комитета комсомола. Игорь Вельтищев нервно курил болгарскую сигарету. Он сидел напротив меня. Мой бывший враг превратился в моего карманного секретаря. Папка с его грехами лежала в надежном тайнике. Игорек стал шелковым.

Я положил ноги в тяжелых рабочих ботинках на край его полированного стола.

– Значит так, Игорь Ростиславович. Мы меняем тактику. Нашему Экспериментальному оперативному отряду нужен новый статус. Мы выходим на районный уровень.

Вельтищев поперхнулся дымом. Он вытер пот со лба рукавом модного пиджака.

– Гена… Мы и так гремим на весь район. Директор ПТУ сдувает с тебя пылинки. Райком прислал благодарность. Куда еще выше?

Я жестко посмотрел ему в глаза.

– Стабильность – это признак застоя, Игорек. Моя гвардия скучает. Энергию молодых, крепких парней нужно направлять в созидательное русло. Иначе они начнут искать приключения. Ты же этого не хочешь?

Комсорг судорожно замотал головой.

– Я предлагаю акцию, – я убрал ноги со стола. Я достал из кармана блокнот. – Мы берем шефство над ветеранами района. Мои пацаны – будущие автомеханики, слесари, мотористы. У многих стариков гниют в гаражах старые машины. Заборы косятся. Да даже дрова колоть некому. Мы организуем бригаду тимуровцев нового образца. Бесплатный ремонт техники для заслуженных людей.

Глаза Вельтищева округлились. До него дошел масштаб идеи.

– Гена… Да это же золотая жила! Это передовица в «Комсомольской правде»! Инициатива снизу!

– Именно, – я хлопнул ладонью по столу. – Ты составляешь списки ветеранов через собес. Выбиваешь нам инструменты и запчасти по линии ДОСААФ. Я беру на себя руководство процессом. А в конце месяца ты с гордым видом докладываешь в райкоме о небывалом росте сознательности среди пэтушников. И оформляешь мне билет.

Игорь моргнул.

– Билет?

– Комсомольский, Игорь. Пора мне легализоваться окончательно.

Пацаны восприняли новую задачу с огромным энтузиазмом. Кабан, Михан и Шуруп уже вкусили плоды легальной власти. Им понравилось быть героями. Они надевали чистые робы. Они цепляли красные повязки на рукава. Мы выходили на улицы района не для драки. Мы выходили созидать.

В один из морозных субботних дней мы заявились во двор старого двухэтажного барака. Там жил дед Матвей. Фронтовик, бывший артиллерист. У него в пристройке стоял ржавый «ГАЗ‑69». Дед не мог его завести уже три года. Руки не слушались.

Кабан с Миханом за полдня перебрали двигатель. Они вычистили карбюратор. Они поменяли свечи. Я руководил процессом и настраивал зажигание. Шуруп починил деду ламповый радиоприемник и наколол целую гору дров на зиму.

Когда старый «козлик» чихнул и затарахтел сизым выхлопом, дед Матвей заплакал. Он обнял огромного Кабана. Ветеран достал из потертой телогрейки бутылку домашней наливки.

Но Кабан гордо выпятил грудь. Серега отрицательно покачал головой.

– Не положено, батя. Мы комсомольский оперативный отряд. Служим трудовому народу. Водка нам ни к чему.

Это была фантастика. Я смотрел на своих бойцов и радовался. Я вылепил из них настоящих людей. Они чувствовали свою силу. Они тратили ее на добро. Майор Смирнов был бы мной доволен. Мы создали идеальную ширму. Мы стали героями района.

В середине января меня официально приняли в комсомол. А через пару дней вызвали в райком партии.

Игорь Вельтищев суетился вокруг меня в фойе. Комсорг поправлял мне воротник. Он сдувал невидимые пылинки с моего пиджака.

– Гена, только без резких заявлений, – шептал он мне на ухо перед массивными дубовыми дверями. – Там первый секретарь сидит. Михаил Аркадьевич. Он мужик суровый. Не перечь ему.

Я усмехнулся. Я прекрасно помнил свою прошлую встречу с этим «суровым мужиком». Я тогда бросил его на диван и заставил плясать под свою дудку. И он это тоже помнил.

Мы вошли в просторный кабинет.

Михаил Аркадьевич сидел за длинным полированным столом. Залихватов‑старший увидел меня. Его лицо на секунду побледнело. Он нервно сглотнул. Память о нашем жестком разговоре сидела в нем глубоко.

Рядом с ним сидели еще несколько серьезных товарищей в строгих серых костюмах. Аппаратчики.

– Товарищ Мордов, – Залихватов выдавил из себя начальственную улыбку. – Проходите. Садитесь. Мы тут изучаем рапорты вашей комсомольской организации.

Я сел. Расправил плечи.

– Слушаю вас, Михаил Аркадьевич.

Один из аппаратчиков, сухой мужчина в роговых очках, откашлялся.

– Геннадий Семенович. Ваш Экспериментальный отряд показывает феноменальные результаты. Уличная преступность среди молодежи на вашем участке упала до нуля. Ваша шефская помощь ветеранам вызывает огромное уважение у партии. Мы посовещались. Мы хотим выдвинуть вашу кандидатуру в районный комитет комсомола. Вы станете заместителем заведующего отделом оборонно‑массовой и спортивной работы.

Я мысленно поаплодировал сам себе. Шах и мат. Я получал официальную власть. Я получал хотя и маленький, но собственный кабинет. Я получал неприкасаемый статус.

– Я готов служить на благо Родины, – мой голос звучал твердо и уверенно.

Залихватов‑старший попытался вернуть себе инициативу. Первый секретарь нахмурил густые брови.

– Это большая ответственность, Мордов. Здесь нужны не только пудовые кулаки. Здесь нужен широкий политический кругозор. Понимание международных процессов. Вы следите за мировой повесткой? Как вы оцениваете текущий момент?

Я включил свой аналитический аппарат на полную мощность. Я старый офицер. Геополитика – моя родная стихия.

Я встал. Оперся костяшками пальцев о зеленое сукно стола. Я посмотрел прямо в глаза партийным боссам.

– Мировая повестка диктует нам жесткие условия, Михаил Аркадьевич. Посмотрите на Африку. Буквально на днях в Уганде генерал Иди Амин сверг президента. Западные империалисты хлопают в ладоши. Они думают про контроль над ресурсами. Они получили удобную марионетку. Но этот переворот еще аукнется всей Африке большой кровью. А мы в это же самое время открываем Асуанскую плотину в Египте. Мы несем созидание. Мы укротили Нил! Наши инженеры доказали неоспоримое превосходство социалистического строя. И мы здесь, на местах, обязаны соответствовать этому высокому уровню. Мы должны строить, а не разрушать. Мы должны ковать надежные кадры. Кадры, готовые к любым вызовам извне.

В кабинете повисла мертвая тишина. Аппаратчики смотрели на меня с открытыми ртами. Восемнадцатилетний слесарь из ПТУ только что выдал им расклад уровня старшего аналитика из МИДа.

Залихватов тяжело сглотнул. Он понял окончательно: я серьезная фигура. Я опасен и полезен одновременно.

– Браво, – тихо сказал сухой мужчина в очках. Он захлопал в ладоши. – Вы приняты, товарищ Мордов. Мы ждем вас на следующем пленуме. Поздравляю с должностью.

Я вышел из райкома победителем. Морозный воздух обжег легкие. Карьерная лестница комсомола расстелила передо мной ковровую дорожку. И я твердо ступил на ее первую ступеньку.

Вернувшись в ПТУ, я столкнулся в гулком коридоре с Мариной Александровной. Молодая учительница обществоведения выглядела прекрасно. Морозный румянец украшал ее бледные щеки. На ней была модная вязаная кофточка и строгая юбка.

Она увидела меня. Ее глаза радостно вспыхнули. Марина бросилась мне навстречу.

– Гена! Я слышала новости! Тебя вводят в райком комсомола! Это же потрясающе! Поздравляю от всей души!

Я вежливо кивнул. Я держал безопасную дистанцию.

– Спасибо, Марина Александровна. Стараемся соответствовать оказанному доверию.

Она подошла ближе. От нее тонко пахло дорогими ленинградскими духами и старой бумагой.

– Гена, ты должен использовать эту площадку. Я могу помочь тебе. У меня есть потрясающие материалы по истории диссидентского движения. Копии редких статей. Мы могли бы организовать под эгидой райкома клуб политических дискуссий. Свободное обсуждение… Поиск новых путей…

Мой внутренний радар завыл боевой сиреной. Эта наивная девочка тянула меня в болото. Диссидентство в семьдесят первом году – это прямая путевка на лесоповал или в психушку. Контора не дремлет. Я не собирался ломать себе и друзьям жизнь ради чужих романтических иллюзий.

Я жестко перебил ее.

– Марина Александровна. Вы забываетесь. Свободные дискуссии – это прекрасно на теплой кухне под сладкий чай. А в райкоме мы занимаемся реальной работой. Диссиденты не чинят моторы ветеранам. Они не патрулируют темные улицы в мороз. Они только чешут языками. Мне болтуны не нужны. Мне нужны люди дела.

Ее улыбка мгновенно увяла. В глазах мелькнула горькая обида.

– Ты стал аппаратчиком, Гена, – с горечью произнесла она. – Ты продался системе. Ты предал свой светлый ум.

Я усмехнулся. Я посмотрел на нее холодным, усталым взглядом старика.

– Я не продался, Марина. Я грамотно встроился в систему. И я заставил ее работать на пользу конкретным людям. А ваши подпольные стихи и тексты Солженицина никого не согреют. Они никого не накормят. Всего доброго.

Я развернулся и ушел прочь. Жестоко. Но необходимо. Я обрезал опасные концы. Мне не нужны были слабые звенья в цепи. Моя армия должна быть чистой. Моя официальная биография должна быть кристально идеальной.

Вечером того же дня я зашел за Светочкой.

Моя любимая девочка ждала меня возле служебного входа в Универмаг. Она была плотно закутана в пушистую серую шапку. Щеки ярко горели на морозе. В руках она держала перевязанные бечевкой фигурные коньки.

– Геночка! – она радостно бросилась мне на шею.

Я подхватил ее. Я закружил ее в воздухе. Морозный воздух смешался с тонким ароматом ее земляничного мыла. Мое ледяное сердце старого солдата таяло каждый раз рядом с ней.

– Ну что, великая фигуристка? Покоряем лед? – я забрал у нее тяжелые коньки.

Мы поехали на ВДНХ. Знаменитый открытый каток переливался разноцветными гирляндами. Из громкоговорителей лилась задорная музыка. Люди смеялись. Молодежь носилась паровозиками.

Я туго зашнуровал ей ботинки. Света неуверенно встала на гладкий лед. Она пошатнулась. Я крепко взял ее за руку.

– Держу. Не бойся. Я рядом.

Мы покатились по сверкающему кругу. Мороз нещадно щипал лицо. Скорость опьяняла. В моей прошлой жизни я катался на коньках крайне редко. Мои колени ныли от старых боевых ран. А сейчас мое восемнадцатилетнее тело работало как идеальная, смазанная пружина. Я легко скользил спиной вперед. Я тянул Свету за собой.

Она громко смеялась. Ее глаза светились абсолютным, незамутненным счастьем.

– Гена, ты такой молодец! – кричала она сквозь встречный ветер. – Ты всё умеешь! Зоя Михайловна сказала про райком! Ты теперь большой начальник!

Я резко затормозил. Ледяная крошка брызнула из‑под стальных лезвий. Я притянул ее к себе.

– Я не начальник, Светик. Я твой личный охранник. И твой личный музыкант. Остальное – это просто инструмент.

Я крепко поцеловал ее. Ее губы были холодными, но быстро согрелись. Мир вокруг перестал существовать. Не было ни КГБ, ни комсомола, ни уличных банд. Была только эта чистая девочка в пушистой шапке. И был я. Человек, получивший второй шанс.

Жизнь бурлила. Наша музыкальная группа «Гром» тоже не стояла на месте. Мы собирались в теплом подвале у Славы Джими. Волосатый звукорежиссер был в настоящем экстазе.

– Чуваки! – вопил Джими. Он размахивал бобиной с магнитной лентой. – Наша первая запись разошлась по району! Ко мне вчера приходили фарцовщики с Арбата. Просили скопировать! Вы становитесь легендой! Вы рвете шаблоны!

Шуруп гордо гладил гриф своей чехословацкой бас‑гитары.

Давид лупил палочками по барабанам. Сын второго секретаря обкома окончательно влился в наш пролетарский коллектив. Он нашел здесь свободу.

Я взял гитару. Я подключил шнур к ламповому усилителю.

– Слава, готовь пульт. Сегодня пишем новую вещь. Лирику.

Парни удивленно переглянулись. Они привыкли к моему жесткому ритму. Они привыкли к злому, бескомпромиссному року.

– Лирику? – недоверчиво переспросил Витька. – Про любовь, что ли?

– Про жизнь, Витя. Про то, что у каждого солдата должен быть дом. И у каждого пацана должна быть мечта.

Я ударил по струнам. Перебором. Мягко. Без перегруза. Я решил сыграть им песню, которая в моем времени рвала гитарные струны у каждого подъезда. Я настроился на нужный лад.

Голос мой зазвучал хрипло, но тихо.

– Напои меня водой твоей любви. Чистой, как слеза младенца… Прилети ко мне стрелой, восхитительной стрелой, в сердце, в сердце…

Гарик напишет эту песню еще нескоро. Но здесь, в подвале ДК, в семьдесят первом году, она звучала как гимн нашей собственной молодости. Парни замерли. Бас Шурупа вступил мягко, тактично. Давид ритмично отбивал такт щеточками.

Слава Джими сидел за пультом. Он закрыл глаза. Он качал головой в такт музыке. Звук лился легко и свободно. Я пел о любви. О чувствах, которые пробиваются сквозь серые будни.

Когда я закончил, в подвале повисла долгая тишина.

Джими медленно стянул наушники.

– Мэн… Это порвет все девичьи сердца в этом городе. Ты просто гений.

Я отложил гитару. Я не гений. Я просто ретранслятор. Но этот ретранслятор работает без сбоев.

Идиллия не могла длиться вечно. Любой карьерный взлет привлекает стаи завистников.

В конце января я пришел в свой новый кабинет в райкоме. На двери блестела свежая табличка с моей фамилией. «Заместитель заведующего отделом». Звучит солидно. Пахнет деревом и властью.

Я открыл дверь. В моем кресле сидел посторонний человек.

Это был незнакомый мне тип. Лет тридцати. Лицо острое, мышиное. Волосы гладко прилизаны. На столе перед ним лежала пухлая папка.

Я спокойно закрыл дверь. Я уверенно подошел к столу.

– Доброе утро. Вы ошиблись кабинетом. Попрошу освободить место.

Тип мерзко усмехнулся. Он не встал.

– Геннадий Мордов. Очень приятно. Я – товарищ Смирновский из городского комитета комсомола. Ревизионная комиссия.

Я внутренне напрягся. Смирновский. Фамилия похожа на моего куратора из КГБ, но это был совершенно другой человек. Типичный бюрократ. Крючкотвор. Канцелярская крыса.

– Слушаю вас, товарищ Смирновский. Какими судьбами на нашу территорию?

Ревизор похлопал ладонью по папке.

– Знаете, Мордов. Ваш стремительный карьерный взлет вызывает серьезные вопросы у руководства горкома. Еще вчера вы – уличный драчун. А сегодня – надежда района. Вы создали странный отряд. «Экспериментальный». Без утвержденного горкомом устава. Ваши люди ходят в спортивных костюмах. Они применяют силу к гражданам. У нас есть тревожные сигналы.

Он достал из папки лист бумаги.

– Анонимные сигналы. Граждане жалуются на произвол ваших дружинников. Говорят, вы занимаетесь откровенным самоуправством. Превышаете полномочия.

Я мгновенно просчитал ситуацию. Это был пламенный привет от Игоря Вельтищева. Комсорг испугался моего возвышения. Он испугался за свое место. Он натравил на меня городскую проверку через свои связи. Он решил бить чужими руками. Грязной бумажной волокитой.

Ревизор победно смотрел на меня. Он ждал путаных оправданий. Он ждал испуга.

Я не стал оправдываться. Оправдывается только виноватый. Я сразу перешел в жесткую атаку.

Я медленно обошел стол. Я встал у него за спиной. Наклонился к самому его уху.

– Анонимки, значит? – мой голос упал до зловещего, холодного шепота. – Товарищ Смирновский. Вы опытный работник. Вы обязаны знать одну вещь. Анонимки пишут трусы и саботажники. А реальные дела делают люди на земле. Своим потом.

Я вытащил из нижнего ящика стола толстую канцелярскую книгу. Я с грохотом бросил ее прямо перед ревизором.

– Открывайте. Немедленно.

Он недоуменно открыл тяжелый журнал.

– Читайте вслух. Громко.

– Починка крыши ветерану Иванову… Сбор металлолома бригадой Кабанова – три тонны… Ремонт автомобиля фронтовика… Предотвращение кражи в продуктовом магазине… – забубнил ревизор, пробегая глазами по строчкам.

– Это официальный журнал нашего отряда, – жестко сказал я. – Каждое действие задокументировано. Под каждым добрым делом стоят подписи благодарных жителей. Адреса. Телефоны. Мои парни пашут как проклятые. Они вычистили район от грязи. Они помогают старикам.

Я вернулся на свое место. Я навис над столом, подавляя его своим авторитетом.

– Вы пришли искать грязь? Вы ее здесь не найдете. Зато я могу найти кое‑что интересное. Вы же знаете правила игры, товарищ ревизор? Вы поднимаете пыль на пустом месте. Вы мешаете полезной партийной инициативе снизу. Я прямо сейчас могу снять трубку и позвонить второму секретарю обкома. Георгий Шавлович очень внимательно следит за нашей работой. И ему очень не понравится самоуправство. Ему не понравится, что горком пытается зарубить лучшее начинание года из‑за пары жалких анонимок.

Имя Георгия Шавловича сработало как мощное магическое заклинание. Ревизор поперхнулся воздухом. Он знал политические расклады. Обком – это высшая лига. Горком – просто мелкие исполнители.

– Вы… вы угрожаете мне, Мордов? – Смирновский попытался сохранить лицо. Но голос его предательски дрогнул.

– Я констатирую непреложные факты. Собирайте свою папку. Возвращайтесь в горком. Напишите красивый, подробный отчет. Напишите о том, как передовой опыт ПТУ‑31 нужно срочно распространять на всю Москву. А авторов гнусных анонимок я найду сам. И проведу с ними суровую профилактическую беседу.

Ревизор суетливо сгреб бумаги со стола. Он вскочил с моего законного кресла. Он понял свое поражение. Он нарвался на глухую бетонную стену.

– Мы еще вернемся к этому разговору, Мордов, – пробормотал он для проформы и пулей выскочил из кабинета.

Я сел в кресло. Я тяжело, с облегчением вздохнул.

Первый бюрократический бой выигран всухую. Вельтищев получил крепкий щелчок по носу. Я отбил коварную атаку.

Я взял перьевую ручку. Я начал заполнять официальные бланки. Я – старый солдат. Я привык воевать автоматом и острым ножом. Но теперь моя война переместилась в высокие кабинеты. Моим оружием стали строгие приказы, отличные характеристики и гербовые печати.

И в этой новой войне я тоже собирался победить.

Я посмотрел в большое окно. Январское солнце робко пробивалось сквозь морозную дымку. Зима семьдесят первого года была суровой. Но мой личный механизм работал без малейших сбоев. Я плеснул спирта в систему. Я разогрел картер. Я давил на газ.