Текст книги "Наладчик. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Василий Высоцкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 42 страниц)

– Стоп! – скомандовал я, когда увидел, что удары стали вялыми и смазанными. – Теперь локти и колени. Оружие ближнего боя. Когда вас прижали к стене, когда нет места для замаха.

Я показал им короткий, рубящий удар локтем сбоку, целясь в воображаемую челюсть.

– Дистанция всего полшага. Рука согнута, предплечье прижато. Скручивание корпуса – и локоть летит в цель. Защититься от локтя вблизи практически невозможно. А теперь голени. Забудьте про удары в пах – туда еще надо попасть, а адреналин часто гасит боль. Наша цель – бедро. Внешняя часть бедра, чуть выше колена.

Я подошел к одному из сварщиков.

– Встань ровно. Я покажу вполсилы.

Я сделал короткий удар голенью ему в боковую часть бедра. Парень взвыл, его нога мгновенно подогнулась, и он рухнул на асфальт, потирая ушибленное место.

– Это называется «сушняк» или удар в седалищный нерв, – спокойно пояснил я. – Мышца мгновенно спазмируется. Суть в том, что нерв оказывается между голенью ударяющего и костью бедра получающего пинок. Как между молотом и наковальней. В результате нога просто «отсыхает». На неё нельзя опереться потом несколько секунд, она не слушается. Есть такой же вариант с внутренней стороны бедра, но по нему ещё попасть нужно. Тут же легче. И противник теряет опору и падает. А лежачий противник – это половина победы. Отрабатываем! Локти в воздух, голени – легко, вполсилы по бедрам партнера! Погнали!

Тренировка превратилась в методичный, изматывающий конвейер. Я гонял их до тех пор, пока они не перестали соображать, что делают. Я ломал их привычные паттерны, заставлял двигаться не так, как они привыкли во дворах.

Когда солнце начало садиться, окрашивая небо в багровые тона, а бетон под ногами стал холодным, я перешел к самому глазному и страшному этапу.

– Внимание! – я достал из кармана деревянную палочку, размером и формой напоминающую финку. – Нож. То, с чем вы обязательно столкнетесь.

В строю послышалось нервное переминание. Одно дело махать кулаками, и совсем другое – лезть на перо.

– Главное правило ножевого боя, – я поднял палочку так, чтобы ее видели все. – Если вы видите нож, вы один и у вас есть возможность убежать – бегите. Это не трусость, это здравый смысл. В уличной драке победители с ножевыми ранениями редко бывают. Бывают те, кто умер на месте, и те, кто умер в скорой.

Я прошелся вдоль строя, глядя каждому в глаза.

– Но если бежать некуда. Если за спиной стена, подруга или ваш товарищ. Что вы делаете?

– Бьем в челюсть! – крикнул один из мотористов.

– Ошибка, – я покачал головой. – Пока ты бьешь в челюсть, он вгоняет тебе нож в живот. Вторая ошибка – пытаться перехватить лезвие. Вы останетесь без пальцев.

Я подозвал Михана. Отдал ему палочку.

– Бей меня. Прямо в живот, снизу вверх, как бьют зэки.

Михан неуверенно шагнул ко мне и сделал медленный, неуклюжий выпад.

– Быстрее! Жестче! Я тебе не девочка на танцах! – рявкнул я. – Хочешь жить – бей по‑настоящему!

Здоровяк разозлился. Он сделал резкий, страшный выпад деревяшкой мне в солнечное сплетение.

Я не стал отскакивать. Шаг вперед и в сторону, уходя с линии атаки под углом сорок пять градусов. Моя левая рука жестко, предплечьем, как стальным шлагбаумом, ударила Михана по предплечью вооруженной руки, сбивая траекторию удара наружу. Одновременно моя правая ладонь намертво вцепилась в его запястье.

– Первое и единственное правило: контроль вооруженной конечности! – я зафиксировал его руку так, что он не мог ей пошевелить. – Вы забываете про его лицо, про его ноги. Вас интересует только рука с ножом! Вы должны вцепиться в нее двумя руками и не отпускать, даже если он бьет вас свободной рукой!

Я показал, как перевести захват в рычаг локтя, заставляя Михана согнуться пополам.

– Как только рука с ножом зафиксирована – ломайте сустав. Бейте коленями в пах, в бедро, ломайте ему ноги, но не отпускайте руку с ножом! Отрабатываем! Один с деревяшкой нападает, второй уходит с линии и фиксирует руку! Медленно! По фазам!

Они начали возиться. Это было самое сложное. Психологический барьер перед оружием, даже деревянным, был огромен. Они инстинктивно отшатывались, закрывали лицо, забывая про нож.

Я вклинивался в пары, матерился, показывал снова и снова.

– Не пяться назад! Он тебя достанет на втором шаге! Иди на него, режь угол!

– Фиксируй запястье, а не предплечье! Он вывернется!

– Не стой на прямых ногах!

Мы возились с ножом больше часа. Сгустились сумерки. Бетонная площадка за гаражами освещалась только тусклым светом фонаря с улицы. Воздух был пропитан едким запахом мужского пота, пыли и перегара от дешевых сигарет.

– А теперь – закрепление материала, – мой голос был хриплым. – Физуха. Боевая выносливость. Вы должны уметь бить, даже когда ваши легкие горят огнем, а руки весят по пуду.

Я указал на длинную, темную аллею за гаражами.

– Челночный бег. Пятьдесят метров туда, полтинник обратно. На максимуме. Кто прибежит последним – отжимается двадцать раз. Пошли!

Они рванули в темноту. Я слышал их тяжелое, хриплое дыхание, топот ботинок. Они возвращались, задыхаясь, опираясь руками о колени.

– Последний – Кабан! Упор лежа принять! Двадцать раз!

Серега, пыхтя как раненый медведь, рухнул на бетон и начал отжиматься.

– А теперь – переноска раненого! – скомандовал я, едва он встал. – Разбились по парам! Один взваливает второго на плечи – «мельницей» – и тащит пятьдесят метров! Потом меняетесь! Пошли!

Это был ад. Носить на себе пятьдесят‑шестьдесят килограммов живого веса, когда твои собственные ноги уже не держат, – это испытание не для слабых. Они падали, матерились, роняли друг друга, но вставали и тащили. Я бежал рядом с ними, неся на своих плечах Шурупа, чтобы показать, что командир не требует того, чего не делает сам.

Мое восемнадцатилетнее тело стонало, но мышечный корсет, наработанный годами спецназовских тренировок в прошлой жизни, держал нагрузку. Я контролировал дыхание, распределял вес.

– Встать! – орал я на тех, кто пытался сдаться. – Если твоего товарища порежут, ты его так же бросишь в грязи⁈ Тащи, сука! Тащи его, или сдохнете оба!

Они тащили. Злость на меня, на Баксана, на собственную слабость придавала им сил.

Когда они закончили челночный бег с отягощением, я не дал им и минуты на отдых.

– Круговая тренировка! Три упражнения! Минута на упражнение, переход без отдыха! Первое упражнение – бой с тенью на максимальной скорости. Второе – приседания с выпрыгиванием. Третье – отжимания с хлопком! Погнали!

Я включил секундомер на своих командирских часах.

Минута казалась им вечностью. Они били воздух невидимыми противниками, хрипя от натуги. Они выпрыгивали из приседа, словно к их ногам привязали гири. Они отжимались, падая лицами в бетонную пыль.

– Терпеть! – ревел я, перекрывая их стоны. – В драке никто не даст вам тайм‑аут! Адреналин сожжет кислород за двадцать секунд! Вы должны уметь драться на анаэробном гликолизе! Бейте! Прыгайте!

Вторая серия. Третья.

К концу четвертого круга площадка напоминала поле битвы после артиллерийского обстрела. Парни валились на землю, не в силах даже стонать. Кабан лежал на спине, раскинув руки, его грудная клетка ходила ходуном. Михана рвало желчью в кустах. Сварщики сидели, прислонившись к стене гаража, тупо глядя перед собой остекленевшими глазами.

Их мышцы были забиты молочной кислотой, легкие горели. Я выжал из них всё, до последней капли. Ох, как же у них завтра всё будет ломить…

Я прошелся между распластанными телами. Мое дыхание было глубоким и ровным. Лицо блестело от пота, водолазка прилипла к телу, но я стоял на ногах твердо.

Я остановился в центре площадки. И вдруг заметил движение.

Среди стонущих, блюющих и лежащих тел, пошатываясь, как пьяный матрос в шторм, встал один человек. Витька Шуруп.

Он был бледным как полотно. Его вечно измазанный мазутом нос заострился. Худые, жилистые руки дрожали мелкой дрожью. Колени подкашивались, он то и дело опускал голову, ловя ртом воздух, но он стоял. Стоял, упрямо сжав зубы и глядя на меня исподлобья.

Он не обладал массой Кабана или мышцами Михана. Он был тощим автомехаником, фанатеющим от «Битлз». Но прямо сейчас, в этом замурзанном ПТУшнике, я увидел стержень, который не ломается ни под какими нагрузками.

– Витя… – я сделал шаг к нему. – Сядь. Тренировка окончена. Ты молодец.

Шуруп мотнул головой, разбрызгивая пот с волос.

– Не сяду, командир… – прохрипел он срывающимся голосом. – Пока ты стоишь… я тоже буду стоять. Мы же… гвардия.

У меня внутри что‑то дрогнуло. Я подошел к нему вплотную, положил руку на его худенькое, вздрагивающее плечо и крепко сжал.

– Вольно, гвардия. Ты сдал норматив.

Витька слабо улыбнулся и, только почувствовав мою поддержку, медленно, по стеночке, сполз на асфальт.

Я обвел взглядом свою побитую, измотанную, но теперь уже настоящую армию.

– Завтра в это же время. Здесь же, – негромко сказал я в темноту. – И так каждый день. Пока вы не станете монолитом. Пока ваши кулаки не станут кувалдами, а реакция – как у мангуста. Баксан думает, что он хозяин улиц. Мы докажем ему, что улицы принадлежат нам.

Я поднял свою куртку с ящика.

– Отдыхайте, бойцы. Вы заслужили. Это было жёстко, но вы показали, что можете отстоять свою улицу, свой дом.

Я развернулся и пошел прочь с площадки, в сторону ярко освещенного проспекта. Ночная прохлада приятно студила разгоряченное лицо.

Моя гвардия выдержала жёсткую проверку. Они еще не знали этого, их мышцы стонали от боли, но я уже вложил в их головы главный код победителя: никогда не сдаваться!

Завтра они будут проклинать меня. Послезавтра они захотят меня убить. А через месяц они станут машиной, которая сметет любую банду на своем пути.

Глава 4

«Можно подсовывать винные пробки под ручку кастрюль и сковородок, чтобы не обжигать руки горячим металлом. А еще перед прополкой нацарапать под ногти мыла – потом не придется с трудом вымывать землю»

Маленькие хитрости

Сентябрьский ветер гнал по аллеям парка желтые листья, шурша ими по щербатому асфальту. Погода стояла осенняя, с бодрящим холодком.

Мы сидели с майором КГБ Смирновым на облупленной зеленой скамеечке. Между нами, на дощатом столике, вкопанном прямо в землю, стояла потертая шахматная доска. Архип Ильич тактично ретировался под предлогом покупки свежей прессы, оставив нас один на один.

Надо было поговорить и поговорить о многом. Я был инициатором этого разговора, так как уже кое‑что появилось по факту операции. Майор согласился, поэтому мы выбрали место чуть поодаль от возможных глаз.

Я сделал ход пешкой, перекрывая диагональ слону, и, не поднимая глаз от доски, негромко заговорил:

– Когда власти нужно помочь, Валерий Петрович, то добропорядочные советские люди всегда приходят на помощь. Я поговорил со своими людьми. Они согласны. Готовы патрулировать улицы, поддерживать порядок на нашей территории и, если надо, ломать рога залетным гастролерам. Однако нас мало. Пока мало. Тридцать рыл Баксана против моего десятка – арифметика не в нашу пользу, даже с учетом моих… тренировочных методик.

Смирнов неторопливо закурил сигарету. Дымок смешался с запахом прелой листвы и сырой земли. Я тоже прикурил от бензиновой зажигалки Смирнова.

– Мы поможем, Геннадий, – так же тихо, почти не разжимая губ, ответил майор, двигая коня. – Но поможем неявно. Использовать официальный ресурс милиции или светить наши удостоверения нельзя. Если мы начнем открыто «паковать» шпану Баксана, Штерн мгновенно почует неладное. Он осторожен, как старая крыса. Заляжет на дно, обрубит концы, и мы будем ловить его еще лет пять. Шах.

Я хмыкнул, уводя короля из‑под удара.

– Хорошо. Помощь из тени – это нормально. Тогда у меня встречный вопрос, товарищ майор. Что именно вы хотите от нас увидеть? Какую глобальную роль вы нам приготовили? Просто остановить Баксана и набить ему морду? Или сломать ему ноги?

– Ну, как вариант.

– Этого вряд ли будет достаточно. На место одного мудилы придет другой. У криминала скамейка запасных длинная. Какой‑то чёткий план у Конторы есть? Или мы просто будем играть в уличных дружинников, прессуя одного заходящего за другим, пока нам головы не проломят арматурой в темной подворотне?

Смирнов затянулся, выпустил тонкую струйку дыма и одобрительно прищурился. Похоже, ему нравилось, что я мыслю категориями стратегии, а не уличной потасовки.

– План есть, Мордов. Как только вы себя проявите и начнете жестко щемить людей Баксана, вами неизбежно заинтересуются госорганы. Насчет этого не переживай – вас будут вызывать на допросы к участковым, будут проверять на сознательность, трясти через дирекцию училища. Это создаст вам нужный, правильный фон. Но самое главное – люди Штерна заинтересуются тобой. Теневикам всегда нужна надежная, зубастая пехота.

– Пока ещё зубастая, но с каждым разом зубов будет становиться всё меньше.

Майор стряхнул пепел мимо урны. Чуть подумал и сходил конём.

– Они попытаются тебя подкупить и перетащить на свою сторону. И ты как раз должен будешь сыграть лидера правильной, идейной группировки, который в итоге лоялен к «уважаемому человеку» Штерну. Когда ты сможешь пару раз ему «помочь» – например, разогнать назойливых конкурентов или «уговорить» несговорчивого директора – ты станешь одной из его фигур. Пешкой. А может быть, даже слоном, который будет иметь доступ к телу. И вот тогда ты сможешь предупреждать его о грядущих рейдах БКД, о милицейских операциях, о разных напряженных ситуациях с властями, сливая ему нашу дезу. Внедришься, станешь своим.

Я откинулся на спинку скамейки и откровенно, чуть цинично усмехнулся:

– То есть, вы предлагаете мне перевести моих ребят в статус Боевой комсомольской дружины? Нацепить красные повязки, официально гонять алкашей, а потом с этими самыми повязками идти пробиваться в доверие к матерому теневику Штерну?

Смирнов непонимающе нахмурился:

– А что тебя смущает? Ты вполне способен справиться с этой ролью. У тебя авторитет, медаль, подвешенный язык.

Я сокрушенно покачал головой.

– Увы, Валерий Петрович, это будет плавать на самой поверхности. Дерьмо не тонет и моя работа тоже всплывёт. Вы сами сказали, что Штерн преступник. Подпольный цеховик, ворочающий миллионами. Вы серьезно думаете, что он поверит идейному комсомольцу‑дружиннику, который вдруг решил стать «оборотнем» и работать на криминал? Да он меня проверять будет до десятого колена! Преступный мир всегда больше поверит лидеру уличной, полукриминальной группировки, чем правильному мальчику из БКД с комсомольским значком на груди.

Движение боевых комсомольских дружин (БКД) возникло в конце пятидесятых годов. В те годы дружины и отряды создавались по инициативе комсомола в учебных заведениях, на предприятиях, заводах.

Действовали они в тесном сотрудничестве с органами внутренних дел: с уголовным розыском, ГАИ, ОБХСС, инспекцией по делам несовершеннолетних, ведя борьбу со многими негативными проявлениями в обществе. Одна из казанских улиц носит имя Артема Айдинова, члена БКД КАИ, погибшего в начале шестидесятых годов в схватке с дебоширившими на улице хулиганами.

В начале девяностых годов вместе с упразднением ВЛКСМ исчезли и комсомольские правоохранительные отряды. Но в некоторых вузах добрые традиции, поддерживаемые энтузиастами, сохранялись, отряды реформировались в студенческие службы безопасности.

Я подался вперед, опираясь локтями о колени.

– Вы пьесу Шварца «Дракон» читали? Там всё четко сказано: победивший дракона сам становится драконом. Нельзя победить Баксана на комсомольских порывах и стать авторитетом для цеховика. Мы должны победить их банду и… сами занять их место. Мы должны стать для Штерна той самой зубастой, голодной стаей, которая выгнала предыдущих шакалов и теперь ищет нового хозяина с толстым кошельком.

Майор КГБ замер, глядя на меня. Сигарета тлела в его пальцах. Он оценивал риски моего предложения.

– И на идейных порывах своих ребят я поднимусь над шайкой Баксана, – жестко продолжил я, вколачивая аргументы. – Мы их размотаем, возьмем район под свой контроль и сами войдем под крыло Штерна. Не как стукачи из комсомола, а как молодая, дерзкая братва.

Смирнов помрачнел:

– Гена, ты понимаешь, что это значит? Тебе придется реально преступить черту. Твоих ребят рано или поздно задержат. Придется слегка подвести их под статью о хулиганстве, чтобы легенда была идеальной. Коллеги из милиции будут шить вам дела.

– Вот именно! – я сделал ход и смахнул его пешку. – И в свете этой грядущей операции вы, товарищ майор, должны будете вытаскивать всех моих людей, если случится что‑то плохое. Я обеспечу внедрение. Я войду в окружение Штерна со всей его бухгалтерией. Но вы обеспечите нам абсолютное, непробиваемое прикрытие по всем фронтам.

Смирнов пожевал губами, обдумывая мои слова.

– Хорошо. Если не будет убийств и нанесения тяжких телесных, связанных с инвалидностью, то…

– Я вас перебью, Валерий Петрович, – мой голос стал ледяным. – ВСЁ должно быть снято. Абсолютно всё. Мы действуем в интересах государственной безопасности. Если в драке с урками кто‑то из моих пацанов случайно сломает Баксану ключицу или проломит башку его быку – это издержки производства. Вы обязаны будете это замять.

Майор тяжело вздохнул, понимая, что я загоняю его в угол. И слон нацелился на крайнюю линию, и ферзь на подходе.

– Гена, ты требуешь невозможного. Я приложу максимальные усилия и обеспечу полное прикрытие, но пойми…

Я усмехнулся, глядя в уставшие глаза:

– Да всё я прекрасно понимаю, Валерий Петрович. КГБ и милиция… мягко говоря недолюбливают друг друга. И товарищ Андропов с товарищем Щёлоковым будут только рады вставить коллеге палки в колеса. А тут, представляете картину? Из цепких милицейских рук, с уже готовым обвинительным заключением, вдруг нагло вытаскивают «уличного хулигана» по прямому велению Комитета. Ну, это же будет прямо футбольным пендалем под зад милиции! Щелчком по носу их начальнику от вашего!

В глазах Смирнова мелькнула искра. Я ударил в самую точку – в ведомственную грызню, которая на верхах шла не на жизнь, а на смерть. Использовать уличную шпану, чтобы утереть нос конкурентам из МВД – это для Конторы был приятный бонус.

Мне не хотелось ссориться ни с теми, ни с другими, и уж тем более подставлять честного служаку Сидорчука, но если уж я ввязался в эту грязь, то надо было дожимать до конца.

Я повернулся к майору всем корпусом и чеканя каждое слово, сказал:

– И еще одно, самое главное условие. Когда всё это закончится. Когда Штерн и его империя рухнут, всех моих ребят приставить к государственной награде.

Смирнов поперхнулся дымом и закашлялся.

– Что⁈ Каждому по государственной награде? А хлебало не треснет?

– Не треснет. Хотя бы какую‑нибудь медальку выбить! За содействие, за доблесть, за что угодно. Или грамоты от ЦК комсомола, и отличия, вписанные в личные дела красными чернилами! Не всё же одной словесной благодарностью ограничиваться.

Майор хмыкнул, оттирая слезы, выступившие от дыма:

– А не до хрена ли ты просишь, Мордов? Еще не убив медведя, уже его шкуру делишь. Да и за что им медали? За уличные драки?

Я укоризненно покачал головой. Тут уж не до иронии. На кону были человеческие жизни тех, кто мне доверял.

– При всем моем к вам уважении, Валерий Петрович. Ребята должны быть награждены. Обязательно. Поймите простую вещь: я сейчас беру простых, честных советских пацанов. Рабочий класс. Я буду учить их ломать челюсти, бить исподтишка, жить по волчьим законам улицы и играть в криминальную банду. Им придётся запачкать руки.

Я посмотрел на гуляющих вдалеке мамочек с колясками.

– И только так, через официальное признание государством их подвига, через эти самые медали и грамоты, мы сможем вырвать их обратно. Вернуть к нормальной жизни из той пучины, в которую мы же сами их сейчас и толкаем. Иначе они почувствуют вкус безнаказанной силы и крови, и после Штерна вы получите реальную… организованную преступную группировку, с которой вашей милиции придется воевать по‑настоящему. Медаль для них будет своего рода якорем, который удержит их в нормальном обществе.

Смирнов долго молчал, барабаня пальцами по краю шахматной доски. Он смотрел на меня как на равного. На бойца, который заботится о своем личном составе больше, чем о собственной шкуре.

Наконец, майор КГБ коротко кивнул.

– Хорошо, полководец. Твоя взяла. Каждый из твоих ребят будет награжден и отмечен на работе или в учебе. Гарантирую. Но смотри у меня, Гена… – он ткнул в меня пальцем. – Держи их в узде. Чтобы твои бойцы не сильно зарывались и не слетели с катушек. А то вместо одной банды Баксана, мы своими руками вырастим другую – куда более мотивированную, тренированную и опасную. И тогда мне придется сажать уже вас.

– Не придется, товарищ майор, – я протянул ему руку. – Я их командир. А свои не предают и в спину не стреляют. Мат, кстати.

Смирнов опустил глаза на доску. Его король был плотно зажат моим ферзем и ладьей. Отступать некуда.

Он усмехнулся, крепко пожимая мою ладонь.

– Мат так мат. Действуй, Мордов. Контора прикроет.

* * *

Каширка гудела слева, как растревоженный улей. Потоки «Москвичей» и «Побед» тарахтели, выплевывая сизый дымок, а я неспешно топал по набережной. Хорошо‑то как, ёлы‑палы. В моем родном двадцать шестом тут всё в плитке и камерах, а сейчас – старый добрый асфальт с трещинами и вольный ветер с реки.

Возле передвижной тележки «Мороженое» стояла дородная тетка в белом халате и откровенно скучала. По случаю прохладной погоды торговля не спорилась. Клиентов было мало.

– Гражданочка, можно одно эскимо? – я протянул мелочь.

Взял холодный цилиндр на палочке за двадцать две копейки. Схрямкал его чуть ли не моментально, пока шел. Ммм, красотень! Вкусно до одури! Даже пожалел, что одно взял – надо было ещё хотя бы парочку зацепить.

Следом наткнулся на желтую пузатую бочку с квасом. Очереди почти не было.

– Маленькую? – спросила продавщица, когда взглянула на меня.

– Давайте большую, за шесть, гулять так гулять.

Кружка была тяжелая, из толстого стекла. Квас ядреный, с кислинкой, в нос шибанул сразу. Выпил залпом эту живительную влагу, аж на душе полегчало. Посмотрел на Москву‑реку. На деревья уже потихоньку наползала осенняя позолота, багрянец в листве проклюнулся. Красота, глаз не оторвать.

А в башке тем временем шестеренки крутились. Как сделать так, чтобы майор Смирнов нас не кинул?

Контора – она такая: сегодня ты ценный кадр, а завтра – расходный материал в папке с грифом «Секретно». Как бы придумать нечто этакое, чтобы мы не расходным материалом стали, а ценным ресурсом?

И ведь придумал!

Чтобы показать всю серьёзность своих намерений, мы должны…

– Гена! – раздался за спиной звонкий голос, от которого у меня внутри потеплело. – Привет!

Я обернулся. Светочка! В легком светлом плащике, волосы ветерок треплет. Красивая – сил нет. Я подошел, приобнял ее за талию, чувствуя, как она вся так и лучится радостью.

Мы пошли вдоль парапета. Я травил ей байки из «армейской жизни» (конечно, сильно причесанные), анекдоты про Чапаева и Петьку, которые в этом времени были самым писком. Она смеялась, заливисто так, и терлась плечом о мою руку. Кайфово, честное слово.

– Генечка, ты иногда такие вещи говоришь, – она глянула на меня своими огромными глазами, – будто ты жизнь прожил. Откуда в тебе это?

– Да так, Светик, – я усмехнулся, глядя на проплывающую мимо баржу. – В библиотеке ПТУ книги правильные на полках лежат. Читать надо между строк.

– Ты у меня такой умный, – она чуть прижалась сильнее. – Только… ты в последнее время какой‑то напряженный. Будто ждешь чего‑то.

– Работа такая, Светик. Слесарь – он ведь как сапер, один неверный поворот ключа, и гайка сорвана. А я люблю, чтобы всё по резьбе шло.

– А я сегодня в Универмаге Зое Михайловне помогала с отчетом, – защебетала она. – Она про тебя всё спрашивает. Говорит, Генка твой – парень с двойным дном, но рука золотая.

– Зоя Михайловна – женщина проницательная, – хмыкнул я. – Ей бы в разведке служить.

Мы остановились у самого края, там, где вода плещется о бетон.

– Гена, – она вдруг стала серьезной, – пообещай мне одну вещь.

– Какую? – я прищурился.

– Не лезть в драку. Я слышала, в районе какие‑то залетные появились… Страшно мне.

Я аккуратно взял ее за подбородок, заглянул в глаза.

– Света, посмотри на меня. Ты за моей спиной как за каменной стеной?

– Как за крепостной, – прошептала она, краснея.

– Вот и не дёргайся. Моя задача – чтобы ты по улицам спокойно ходила и улыбалась. А остальное – это всё мужские заботы. Понятно?

– Понятно, – вздохнула она, но глаза всё равно тревожные.

Я обнял ее крепче. Сентябрьское солнце пригревало спину. Хорошо. Но где‑то там, в лабиринтах проходных дворов и подворотен, Баксан уже точил зубы. И мне надо было быть готовым вырвать эти зубы вместе с челюстью. Но Светочке об этом знать необязательно. Для неё я просто Гена из ПТУ, который любит анекдоты и мороженое. И пусть так оно и будет как можно дольше.

– Ладно, – бодро сказал я, – хватит о грустном. Ты слышала, что на той неделе в «Космосе» новый фильм показывают? Французский, про любовь.

– «Мужчина и женщина»? – у неё аж глаза загорелись.

– Он самый. Пойдём?

– Конечно!

– Ну вот и ладненько. А сейчас пошли за семечками, тут за углом бабка козырные продает, каленые.

Мы зашагали дальше. Конечно, я не был любителем мелодрам, но ради своей подруги – на какие жертвы не пойдёшь? К тому же сидение в темноте кинотеатра бок о бок было чем‑то этаким, эротичным и необычным. О таком в моём времени уже стали забывать…

А зря!