Текст книги "Наладчик. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Василий Высоцкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 42 страниц)

Наладчик 2

Глава 1

«Лопнула ценная магнитофонная лента, а записан на ней редчайший концерт „Битлз“ или Высоцкого? Не беда! Возьмите немного уксусной эссенции, аккуратно смочите концы порванной пленки внахлест и прижмите горячим лезвием обычного кухонного ножа на пару секунд. Спайка получится идеальной, и магнитофон даже не „зажует“ звук на этом месте».

Маленькие хитрости

Сентябрь в Москве тысяча девятьсот семидесятого года выдался золотым. Листва на тополях и кленах только‑только начала подергиваться желтизной, а солнце светило мягко, не выжигая асфальт, как это было суровым астраханским летом.

Третий курс – это вам не салаги‑первогодки, шарахающиеся от каждого окрика мастера. Третий курс в ПТУ – это деды. Элита. Мы ходили по гулким коридорам училища вразвалочку, руки в карманах, снисходительно поплевывая с высоты своего авторитета. А уж после того, как мне на грудь повесили правительственную медаль, наша банда и вовсе приобрела статус неприкасаемых.

Свято место пусто не бывает. Это закон не только физики, но и номенклатуры. Изгнанного в сибирскую тайгу Артурчика Залихватова на посту комсорга сменил новый кадр. Звали его Игорь Ростиславович Вельтищев.

Я срисовал его в первый же день. Двадцать два года. Костюм сидит так, словно его шили на Сэвил‑Роу, а не на фабрике «Большевичка». Волосы аккуратно уложены, улыбка белоснежная, дежурно‑приветливая. В отличие от Артура, который пер напролом, размахивая цитатником Ленина как дубиной, Игорек был скользким, умным и гибким, как ртуть. Говорили, что он вылетел из МГИМО за какую‑то мутную фарцовку валютой, и теперь, стиснув зубы, пробивался обратно наверх через пролетарские низы.

Встретились мы с ним на перемене у расписания.

– Геннадий! – Игорь подошел ко мне, широко улыбаясь и протягивая руку с идеальным маникюром. – Наслышан, наслышан! Герой труда, спаситель Астрахани и, как мне доложили, талантливый музыкант. Игорь Вельтищев, новый секретарь комитета комсомола.

Я пожал его ладонь. Хватка у него была крепкая, но ладонь – сухая и холодная. Как у рептилии.

– Гена Мордов. А вы, я смотрю, товарищ Вельтищев, быстро агентурную сеть раскинули, раз про многих всё знаете.

– Ну зачем же так грубо – «агентурную», – он мягко рассмеялся, ничуть не смутившись моего тона. – Просто держу руку на пульсе коллектива. Знаешь, Геннадий, я человек современный. Мне эти нафталиновые лозунги поперек горла. Я считаю, что комсомол должен быть с человеческим лицом. И ваша музыкальная группа – это именно то, что нужно для правильного имиджа нашего училища в районе.

Мой внутренний особист мгновенно сделал стойку. Мягко стелет, гнида.

– И в чем же заключается ваша современность, Игорь Ростиславович?

– Я хочу вывести вас на районный уровень. Выступим в ДК Железнодорожников на дне комсомола. Аппаратуру пробьем. Но, сам понимаешь, репертуарчик надо будет слегка… причесать. Никаких лохматых патл, тексты я лично буду утверждать. Зато слава, почет, грамоты. И тебе, как руководителю ансамбля, прямой путь в райком. Как тебе перспектива? Мы с тобой можем отличный тандем составить. Ты влияешь на массы, я решаю вопросы наверху.

Я смотрел в его ясные, улыбающиеся глаза и видел в них только холодный расчет. Он хотел оседлать волну нашей популярности. Сделать из нас ручных, карманных бунтарей.

– Заманчиво, Игорь, – я ответил ему такой же белоснежной, но абсолютно пустой улыбкой. – Только вот мы ребята от станка. Темные. Мы ноты с трудом знаем, куда нам в райком? Да и тексты у нас такие… какие от души идут. Без утверждения сверху. Так что мы пока в своем гараже побренчим. Но за предложение – спасибо.

Вельтищев ни одним мускулом на лице не выдал раздражения. Только в зрачках мелькнула злая, колючая искра.

– Ну что ж. Дело добровольное. Но ты подумай, Геннадий. В нашем обществе талантам без правильной направляющей руки бывает… очень сложно.

Он развернулся и ушел, благоухая импортным одеколоном.

– Гнилой пассажир, – раздался бас Михана, который всё это время маячил у меня за спиной, изображая шкаф. – С таким в разведку пойдешь – он тебя за банку тушенки продаст, а потом еще и речь над могилой толкнет.

– В точку, Михан. За этим парнем глаз да глаз нужен. Он чужими руками привык жар загребать.

Когда в ПТУ не стало Михана, то я сошёлся близко с Михаилом Коростелёвым, здоровяком с нашего потока. Он был у меня вместо живой силы, в случае чего мог прикрыть в драке либо воздействовать массой.

Однако, в политике он был бесполезен. Но размышлять о кознях комсорга было некогда. Звонок пронзительно взвыл, сгоняя нас на урок.

А урок был не простой. Обществоведение в этом году нам поставили вести новому педагогу.

Когда мы с Миханом и Шурупом ввалились в аудиторию, там стоял классический пэтушный гул. Пацаны ржали, кидались бумажками и травили сальные анекдоты.

Возле доски сиротливо застыла наша новая преподавательница.

Это была катастрофа педагогического распределения. Марина Александровна, двадцати трех лет от роду. Тоненькая, как тростинка, в стильных роговых очках и юбке… О боже, в этой юбке, которая была на ладонь выше колена, скрывалась такая геометрическая безупречность, что у половины группы гормоны мгновенно ударили в голову, напрочь отключив мозги.

Она стояла у доски с кусочком мела в руках, бледная, растерянная, и пыталась перекричать первобытный хаос тонким, срывающимся голоском:

– Т‑товарищи учащиеся! Пожалуйста, тише! Тема нашего сегодняшнего урока… Базис и надстройка в марксистско‑ленинской философии…

Но ее никто не слушал. С задней парты, где восседала местная гопота, уже неслись скабрезные комментарии.

– Слышь, училка! А какая у тебя надстройка? Может, обнажишь свой базис? – заржал Сенька Хромов с прыщавой физиономией.

Марина Александровна густо покраснела, на ее глазах выступили слезы. Она выронила мел. Ее идеалы о светлом воспитании рабочего класса разбивались о суровую чугунную реальность ПТУ. Не так она представляла свою учительскую практику.

Меня вдруг взяла такая глухая, мужицкая злоба. Я терпеть не мог, когда унижают женщин. В любом времени, при любом строе.

Я неспешно прошел к первой парте, бросил свой потертый дерматиновый портфель на стол так, что звук громыхнул выстрелом. Развернулся лицом к аудитории.

– А ну, хлопушки защёлкнули! – мой голос мгновенно срезал все смешки.

В аудитории повисла мертвая тишина. Я медленно обвел взглядом замерших пацанов. Михан, поняв мой маневр, молча и выразительно хрустнул пудовыми кулаками.

– Кто там про базис и надстройку вякал? – я вперил ледяной взгляд в Хромова. Тот вжался в парту, мгновенно растеряв всю свою борзость. – Еще один звук не по теме – и я тебе этот базис лично в глотку забью, вместе с конспектом. А потом Михан добавит. Доступно излагаю?

Тишина стала такой плотной, что ее можно было резать ножом. Второгодник судорожно кивнул.

Я повернулся к остолбеневшей Марине Александровне. Ее огромные, подведенные глаза смотрели на меня с нескрываемым шоком. Я наклонился, поднял упавший мел, сдул с него пылинку и вежливо протянул ей.

– Прошу прощения за нерабочую атмосферу, Марина Александровна. Коллектив молодой, неотесанный, к философским диспутам не привыкший. Вы продолжайте. Внимательно слушаем.

Она дрожащими пальцами взяла мел.

– С‑спасибо… Мордов, кажется? – она сглотнула, поправляя очки. – Итак, Карл Маркс утверждал, что экономический базис формирует идеологическую надстройку…

Урок пошел как по маслу. Пацаны сидели тише мышей. А я, расслабившись, просто слушал ее восторженный лепет про светлое коммунистическое будущее. В какой‑то момент, когда она запуталась в определении диалектического материализма, я, сам от себя того не ожидая, поднял руку.

– Разрешите дополнить? – я встал. – Если брать Гегелевскую диалектику, которую Маркс, как известно, перевернул с головы на ноги, то суть не только в экономике. Проблема в том, что надстройка – то есть бюрократия, культура, мораль – имеет свойство отрываться от базиса и начинать диктовать ему свои условия. И тогда система начинает жрать сама себя, порождая дефицит и номенклатурные привилегии. Закон отрицания в действии.

Я сел на место. В классе снова стало тихо, но теперь уже от того, что никто ни хрена не понял.

А вот Марина Александровна… Она смотрела на меня так, словно я только что на ее глазах открыл новый химический элемент. В ее взгляде промелькнуло такое глубокое, искреннее интеллектуальное восхищение, что я мысленно дал себе подзатыльник.

«Зачем выпендривался, старый дурак?» – одернул я себя. – «Тебе Светочки мало? Теперь эта молодая училка с тебя глаз сводить не будет».

И действительно. После звонка она попросила меня задержаться.

– Геннадий… – она подошла ко мне, нервно перебирая в руках журнал. От нее тонко пахло ленинградскими духами и бумагой. – Я поражена. Откуда у вас такие глубокие познания? Вы же… автомеханик. Вам бы в университет, на философский или исторический!

– Издержки бессонницы, Марина Александровна, – я обаятельно улыбнулся. – Читаю много. В основном Плеханова на сон грядущий. Очень, знаете ли, успокаивает нервную систему.

– Вы… вы удивительный молодой человек, – она покраснела, и эта краска невероятно шла к ее светлой коже. – Если вам будет интересно, у меня дома есть потрясающая подборка самиздата. Стругацкие, ранний Вознесенский. Я могла бы принести вам почитать.

Мой внутренний радар тревожно запищал. Молодая, интеллигентная, одинокая девушка, ищущая родственную душу в море пролетариата, нашла меня. Это грозило серьезными осложнениями на личном фронте.

– Буду крайне признателен за литературу, – я галантно кивнул, мягко, но уверенно отступая к двери. – Но приносить сюда не стоит, мало ли кто увидит. Давайте как‑нибудь в библиотеке пересечемся. До свидания, Марина Александровна.

Выйдя в коридор, я выдохнул. Учебный год начался с форменного дурдома. Идеологический враг в лице Игоря, юная училка, дышащая ко мне неровно. И это я еще не знал, что главный сюрприз поджидает меня вечером.

* * *

Развитие нашей рок‑банды после астраханских приключений требовало выхода на новый уровень. Играть в гараже на самопальных «дровах», подключенных к списанному армейскому радиоузлу, было романтично, но для серьезного звука нам нужна была нормальная аппаратура. А главное – нам нужна была запись. «Магнитиздат» в 1970 году был единственным способом пустить свою музыку в народ в обход цензуры.

Витька Шуруп, который после Астрахани оброс какими‑то немыслимыми хипповскими связями на музыкальной толкучке, принес благую весть.

– Гендос! Я нашел нам звукача! – Витька влетел в общагу, размахивая руками. – Пацана кличут Слава Джими. В честь Хендрикса, понял? Он сын каких‑то крутых дипломатов, предки за бугром, а он тут в подвале местного ДК оборудовал себе берлогу. У него там аппаратура – космос! Магнитофоны «Акай», микрофоны венгерские! Он подпольные концерты пишет! Я с ним замазал, он готов нас послушать.

– Джими, значит… – я задумчиво потер подбородок. – Ну, веди к своему Джими. Посмотрим, что за фрукт. И да, Давиду надо позвонить, всё‑таки как мы без барабанщика?

Подвал Дома культуры пах сыростью, канифолью и едва уловимым, но характерным сладковатым дымком. Дверь нам открыл колоритнейший персонаж. Двадцать четыре года, патлы ниже плеч, на носу круглые ленноновские очки‑«велосипеды», а на худом теле – настоящие, потертые американские джинсы‑клеш и растянутая футболка с пацифистским значком.

– Пис, чуваки, – он вяло махнул нам рукой, пропуская внутрь. – Я Слава. Вы те самые пэтушники, что весной порвали «Громом над страною»? Слышал‑слышал, мощно стелете. Проходите, только на провода не наступайте, я их вчера из ГДР‑овского кабеля спаял.

Его «берлога» действительно впечатляла. Вдоль стен громоздились катушечные магнитофоны, микшерные пульты и колонки, собранные из динамиков от киноустановок. В углу валялись стопки импортного винила.

– Аппарат у тебя что надо, Слава, – я по‑хозяйски оглядел помещение. – Записать нас сможешь? Нам нужна качественная бобина.

Слава Джими почесал волосатую грудь, скептически разглядывая мою самопальную гитару, которую я притащил в чехле, сшитом Люсей из старой плащ‑палатки.

– Записать‑то я могу. Только у меня тариф, мэн. За пленку и износ головок. Либо башли, либо хороший импортный пласт. Да и играть вы должны так, чтобы меня вставило. А то я вчера тут одних слушал – пионерия полная, «взвейтесь кострами» под фузз. Не мой формат.

Я усмехнулся. Достал гитару, воткнул штекер во вбитый в стену советский усилитель, который Слава перепаял под свои нужды.

– Формат, говоришь? Ну, слушай формат. Давид, отбей ритм. Ровно, как метроном.

Давид, который притащился с нами, послушно сел за стоявшую в углу потертую, но настоящую барабанную установку и выдал четкий, пульсирующий бит.

Я закрыл глаза. Мои пальцы сами нашли нужные лады. Я решил не церемониться и ударить самым мощным калибром, который только мог вспомнить из русского рока 80‑х.

Я взял первый аккорд. Резкий, перегруженный, рваный. Теперь откашляться, чтобы голос нужный поймать и…

– Группа крови на рукаве! Мой порядковый номер на рукаве!  – мой голос, низкий и хриплый, наполнил подвал мрачной энергетикой. – Пожелай мне удачи в бою! Пожелай мне… Не остаться в этой траве!

Я рубил по струнам, выдавая тот самый цоевский драйв, которого в семидесятом году еще просто не существовало в природе. Эта была музыка будущего. Она была холодной, злой и невероятно искренней.

Слава Джими замер. Он стоял, приоткрыв рот, и его круглые очки медленно сползали на нос. Он даже забыл затянуться своей самокруткой. Когда я закончил и оборвал звук, прижав струны ладонью, в подвале повисла звенящая тишина.

– Твою… же… мать… – выдохнул хиппарь, хватаясь за голову. – Чувак… Что это было? Это… это же просто отвал башки! Это не Битлы, это не Стоунз! Это вообще что‑то другое! Откуда ты это взял⁈ И почему группа крови на рукаве? Она же в военном билете.

– Сам написал, – не моргнув глазом соврал я. Прости, Виктор Робертович, но твое время еще не пришло, а песня должна жить. – А что до группы крови на рукаве, то это… Это о тех пацанах, которые до сих пор сражаются в подворотнях и вытирают разбитые носы рукавом. Это о тех, кто не боится выйти и отстоять своё мнение. Ну что, Джими? Вставило? Писать будем?

– Писать⁈ Да я вам студию бесплатно отдам! – Слава заметался по подвалу, включая тумблеры на своих «Акаях». – Чуваки, мы такую бомбу сделаем! Весь московский андеграунд на уши встанет!

Мы ударили по рукам. Так у нашей группы появилась первая подпольная студия звукозаписи и гениальный звукорежиссер.

Но радость от творческого прорыва была недолгой. Жизнь, как известно, любит бить под дых в самый неожиданный момент.

Вечером того же дня, когда я возвращался в общежитие, у подъезда меня ждал сюрприз. На лавочке, опираясь двумя руками на свою неизменную трость, сидел Архип Ильич. Старый контрразведчик смотрел на меня из‑под кустистых бровей.

А рядом с ним стоял человек.

На вид ему было лет сорок. Ничем не примечательный серый плащ, шляпа, скучное, стертое лицо советского служащего. Но выправка… Эту выправку и этот тяжелый, сканирующий взгляд я узнал бы из тысячи.

Такие взгляды в основном у людей из Комитета Государственной Безопасности СССР.

– Геннадий, – Архип Ильич сухо кивнул мне. – Присядь. Разговор есть. Знакомься, это Валерий Петрович Смирнов. Мой хороший друг. И очень внимательный слушатель.

Я подошел, спокойно сел на край скамейки и достал сигарету. Смирнов не сводил с меня глаз. Как будто зондировал и пытался просмотреть насквозь.

– Здравствуй, Мордов, – голос у майора КГБ был тихим, ровным и абсолютно лишенным эмоций. – Интересная у тебя биография складывается. В мае ты раскрываешь преступление. В июле ты блестяще предсказываешь эпидемию холеры в Астрахани и организуешь там карантинную логистику на уровне начальника штаба фронта. А на досуге собираешь автоматы с завязанными глазами и поешь песни.

Он достал из кармана плаща зажигалку, щелкнул ей, давая мне прикурить.

– Кто ты такой, Гена? – Смирнов заглянул мне в самые зрачки. – Архип Ильич считает тебя уникумом, самородком. А у меня в конторе такие совпадения принято считать результатом качественной агентурной или спецподготовки. Только вот чьей?

Я затянулся, выпустил дым в осеннее небо. Играть в дурачка было бессмысленно. Передо мной сейчас находились профессионалы высшей пробы. И играть с ними надо было на пределе своих возможностей.

– Я, Валерий Петрович, гражданин Советского Союза, – я посмотрел на майора максимально честными глазами. – И все мои действия были направлены исключительно на спасение жизней советских граждан. А откуда у меня информация… Считайте это аналитическим складом ума. Путём того же анализа я понимаю, что вы меня не арестовывать пришли. Иначе мы бы сейчас не на лавочке сидели, а в подвале на Лубянке. Значит, я вам зачем‑то нужен. Верно? И нужен для сохранения государственного спокойствия и партийного благополучия.

Смирнов едва заметно усмехнулся одними уголками губ. Архип Ильич довольно крякнул и постучал тростью по асфальту.

– Умен. Чертовски умен, – констатировал майор. – Ты прав, Мордов. Арестовывать тебя не за что. Более того, твоя помощь государству неоценима. И поэтому я хотел бы поговорить с тобой вот о чём.

Смирнов сел рядом со мной на лавочку, понизив голос так, что его мог слышать только я.

– Ты получаешь хорошую поддержку. Такую, когда тебя трогать никто не посмеет. По крайней мере государственные органы. Твоя музыкальная группа будет играть, где захочет. Но взамен… ты будешь работать на нас. Внештатно. Как аналитик и… оперативный сотрудник по особым поручениям.

– Каким поручениям? – я прищурился.

– Сейчас в городе поднимает голову новая криминальная структура, – тон Смирнова стал сухим, рабочим. – Теневики. «Цеховики». Они шьют левый товар, гонят контрафакт, аккумулируют у себя колоссальные неучтенные суммы. Начинают скупать чиновников, милицию. Их главарь – Лев Борисович Штерн. Умная, безжалостная и очень осторожная тварь. Официально – директор артели инвалидов. Неофициально – подпольный миллионер.

Майор достал из кармана черно‑белую фотографию и протянул мне. С глянцевой бумаги на меня смотрел холеный мужчина в дорогих очках, с интеллигентной бородкой и презрительной ухмылкой.

– Штерну стало тесно в его норах. По нашей информации, он ищет выход на крупные легальные склады, чтобы отмывать через них свой левый товар и пускать фуры под видом овощей. И глаз он положил на центральную плодоовощную базу.

Я почувствовал, как напряглись мышцы спины. База Вахтанга Шавловича?

– Штерн может действовать грязно. Через шантаж, подкуп, рэкет, – продолжил Смирнов. – Официально Комитет пока не может в это влезть – нет железных доказательств, а есть только домыслы и слухи. А у Штерна сильные покровители в министерствах. Нам нужен человек, который сможет внедриться в эту ситуацию снизу. Со стороны улицы. Человек, который сможет защитить базу, спровоцировать Штерна на ошибку и вытащить его за… кхм, за ушко и на солнышко.

Я смотрел на фотографию цеховика. Значит, вот она, моя новая война?

– Если Штерн захочет повлиять на Вахтанга, то он пойдет через криминал, – задумчиво произнес я. – Через уличные банды. Будет прессовать продавцов…

– Именно, – кивнул майор. – В ваш район сейчас заходит отмороженная банда какого‑то Толика Баксана. Урки, живущие по беспределу. Они уже пару раз тряханули твоего знакомого фарцовщика Эдика, подбираются к Универмагу. Это пехота Штерна.

Я выдохнул. Мой тыл, моя Светочка в Универмаге, Вахтанг на базе, мои друзья. Какие‑то утырки решили посягнуть на мою территорию?

Семьдесят пять лет боевого опыта внутри моего восемнадцатилетнего тела радостно оскалились. Я слишком долго играл в мирного пэтушника. Может, пришла пора слегка оскалиться и показать, что у Мордова есть клыки и при посягательство на его территорию, он не преминет ими воспользоваться?

– Я согласен, Валерий Петрович, – я поднял глаза на офицера КГБ. – Но работать я буду своими методами. И если Баксан со своими урками полезет на моих людей, я не буду читать им лекции о морали. Я буду воздействовать другими методами. Вы это прикроете?

Смирнов посмотрел на Архипа Ильича. Старик молча кивнул.

– Делай то, что должен, Мордов, – майор поднялся со скамейки и одернул плащ. – Мы закроем глаза на… уличную самооборону. Главная цель – Штерн. Жду результатов, Гена. Архип Ильич, а не отведать ли нам вашей настоечки? Её до сих пор вспоминают в наших кабинетах.

– А почему бы и нет? Идёмте, угощу. Мне тут на днях ещё такое сало из Тамбовской области привезли, что пальцы можно съесть! Идёмте же… Пока, Гена, до встречи.

– До встречи, товарищи, – вздохнул я.

Они ушли, растворившись в вечерних московских сумерках.

Я остался один на скамейке. Осенний ветер гнал по асфальту сухие листья. Впереди была долгая, холодная зима тысяча девятьсот семидесятого года. Зима, в которой мне, бывшему полковнику, а ныне слесарю‑автомеханику, предстояло сколотить из бригады ПТУшников настоящую боевую группу, выбить уличную банду с района и переиграть подпольного миллионера.

Я погасил окурок, бросил его в урну и улыбнулся. Жизнь определенно налаживалась. И в ней наконец‑то появился настоящий, достойный враг.