Текст книги "Наладчик. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Василий Высоцкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 42 страниц)

Тишина была ему ответом. Рустам нахмурился. Он нутром почуял неладное. Хищный инстинкт подсказал ему, что слишком уж здесь тихо.

– Стволы на изготовку, – негромко скомандовал он своим людям. – Кажется, этот жирный баран решил с нами в прятки поиграть. Проверьте углы.

Четверо быков послушно сунули руки за пазухи и двинулись в нашу сторону, к штабелям поддонов.

Пора.

– НОЧЬ! – рявкнул я во всю мощь легких.

Щелк!

Шуруп сработал идеально. Рубильник упал. Ангар мгновенно, за долю секунды, погрузился в абсолютно непроглядную, чернильную, первобытную темноту. Свет исчез, как отрезанный ножом. Остались полоски с улицы.

– Твою мать! Что за херня⁈ – истошно завопил кто‑то из южных.

– Свет! Фары включите! – заорал Рустам.

Но они опоздали. Глаза, привыкшие к свету лампочек, ослепли в темноте. А мы сидели в этой темноте уже час. Наши зрачки были расширены, мы знали каждый метр этого лабиринта на ощупь – недаром я заставил ребят всё обойти в повязках на глазах.

Свист с переливом разорвал мрак. Команда к атаке.

Мы рванули из своих укрытий, как стая призраков. Быстро и бесшумно. Первый бык, ослепший и дезориентированный, пытался вытащить пистолет, лихорадочно шарил руками в темноте.

Я оказался рядом с ним в два шага. Не целясь, я нанес короткий, жестокий рубящий удар стальным прутом по его предплечью. Хруст кости прозвучал омерзительно громко. Бык дико завыл, выронив так и не извлеченный ствол. Мое колено тут же встретилось с его пахом, и он мешком осел на бетонный пол, мгновенно выключаясь из боя.

С левого фланга раздался утробный рев Кабана. Здоровяк врезался в толпу противников, как локомотив. В темноте он работал наотмашь. Его пудовые кулаки и черенок от лопаты крушили всё на своем пути. Раздались глухие удары дерева о плоть, вскрики боли, звук падающих тел.

– Стреляй! Вали их, сука! – в панике верещал кто‑то у грузовиков.

Грохнул выстрел. Яркая вспышка на секунду выхватила из темноты перекошенные лица. Пуля ударила в потолок.

– Не стрелять! – взвизгнул голос Рустама. – Своих положите, дурни!

Михан, используя вспышку выстрела как целеуказание, метнулся к стрелку. Огромная ручища сомкнулась на горле южного боевика, а вторая рука с размаху впечатала его затылком в борт «ЗИЛа». Стрелок обмяк, сползая по металлу.

Бой в темноте – это поле деятельности страха. И мы посеяли этот страх в их рядах. Они не видели нас. Они не знали, сколько нас. Им казалось, что на них напала целая армия спецназа. Они начали паниковать, бить друг друга, спотыкаться о поддоны.

Я скользнул к центру зала. Мне нужен был вожак. Мне нужен был Рустам.

Он стоял возле капота «Волги», тяжело дыша. В его руке блестел пистолет ТТ. Он крутился на месте, пытаясь выхватить цель во мраке.

Я подошел к нему сбоку, двигаясь в слепой зоне.

– Бросай ствол, Рустам, – негромко сказал я из темноты, стоя в двух метрах от него.

Он резко обернулся на голос, вскидывая пистолет.

Но я уже ушел вниз. Скользящий выпад. Моя нога ударила ему под колено опорной ноги – классический, ломающий сустав удар. Рустам крякнул и потерял равновесие. Пистолет выстрелил, пуля ушла в пол, выбив сноп искр из бетона.

Я не дал ему упасть. Перехватил его вооруженную руку в падении, выкрутил ее на жесточайший болевой рычаг и навалился всем телом, вдавливая его лицом в грязный пол ангара.

– А‑а‑а‑а! Руку сломаешь, сука! – взревел борец, пытаясь вырваться своей медвежьей силой. Но против рычага сила не работает. Пальцы разжались, пистолет лязгнул о бетон.

Я пнул оружие в сторону. Надавил коленом ему на позвоночник.

– Лежать, животное. Твой курорт закончился, – я нагнулся к его уху. – Этот город закрыт для таких, как ты. Передай своим: если хоть одна падла еще раз сунется в Москву с претензиями, мы вас будем резать прямо на вокзалах. Усек? Не слышу!

– Усёк, – прохрипел он, плюясь кровью в бетон.

Я отпустил его, и он побрёл в сторону полоски света.

В ангаре стало тихо. Стоны и кряхтение раненых южан раздавались из разных углов. Моя Гвардия сработала блестяще. Двенадцать вооруженных боевиков были обезоружены за неполные три минуты. В кромешной темноте. Без единой потери с нашей стороны. У Кабана только куртка была порвана, да пара ссадин на лицах у пацанов.

Я посмотрел на светящиеся стрелки своих командирских часов. Пора.

– Витя! Давай свет! – крикнул я.

Щелчок рубильника. Ангар вспыхнул тусклым, но после темноты ослепительным желтым светом.

Картина была эпичной. Хваленые боевики, гордость криминального синдиката, валялись на полу в нелепых позах. Кто‑то держался за сломанную ногу, кто‑то баюкал челюсть. Возле машин валялись три пистолета и пара финок. Мои парни стояли над ними с черенками от лопат, тяжело дыша, но в их глазах горел абсолютный, пьянящий триумф победителей.

Почему в глазах? Потому что загодя сшили балаклавы. Не стоит светить наши рожи перед этими… Сами мы не боимся, но вот за родных и близких переживаем.

– Гвардия! Отход! – я махнул рукой. – Оружие не трогать. Оставляем всё как есть. Уходим через задние ворота, растворяемся в снегу.

Мы побежали к выходу. Мы успели перемахнуть через забор и промчаться по улице ровно за минуту до того, как территорию базы потряс рев сирен.

Майор Смирнов сработал с пунктуальностью швейцарских часов.

В открытые ворота базы влетели черные машины. КГБ высыпал на снег, беря ангар в плотное кольцо.

Мы лежали в сугробах и наблюдали, как оперативники врываются внутрь. Как они изумленно замирают, увидев готовых, упакованных, переломанных боевиков, которые даже не могли оказать сопротивления.

– Ну, Гендос, – прошептал Кабан, вытирая пот со лба. Пар валил от него, как от закипевшего самовара. – Это было… Это было просто охренеть. Мы их как котят раскидали. Они даже пикнуть не успели!

– Это дисциплина и тактика, Серега, – я улыбнулся, глядя на своих пацанов. – Вы сработали идеально. Горжусь вами, мужики.

Мы поднялись и бесшумно растворились в зимней ночи.

На следующий день район гудел. Слухи о том, что неизвестная, неуловимая «теневая бригада» в кромешной темноте уничтожила банду вооруженных южных цеховиков и сдала их КГБ, разлетелись по Москве со скоростью света.

Криминальный мир был в панике. Никто не понимал, кто эти люди. Никто не знал их лиц. Моя Гвардия стала легендой, призраком, пугающим уличную шпану до икоты.

А я сидел в своем теплом кабинете в райкоме комсомола. На столе лежал свежий номер «Комсомольской правды». В нем красовалась большая статья о том, как передовой Экспериментальный отряд ПТУ‑31 помог починить крышу детскому саду и собрал рекордное количество макулатуры. Фотография Игоря Вельтищева, пожимающего мне руку, прилагалась.

Два мира. Две реальности. И я был кукловодом в обеих.

Вечером я зашел в рыбный отдел Универмага. Светочка стояла за прилавком в белоснежном халатике, аккуратно раскладывая банки с килькой. Увидев меня, она расцвела.

– Геночка! А мне Зоя Михайловна сказала, что ты вчера до ночи на комсомольском собрании пропадал. Устал, наверное?

Я подошел к прилавку. Взял ее прохладную руку. Поцеловал пальчики.

– Очень устал, Светик. Прения были жаркие. Долго спорили, как лучше родине служить. Но мы пришли к консенсусу.

Она нежно улыбнулась.

– Какой ты у меня правильный. Настоящий комсомолец. Идем сегодня в кино? Говорят, «Белое солнце пустыни» снова показывают.

– Идем, родная. Обязательно идем.

Я смотрел на эту чистую, наивную девочку и понимал, что всё это было не зря. Сломанные кости, риск, грязные игры с КГБ и цеховиками. Всё это было ради того, чтобы она могла спокойно стоять здесь и улыбаться, не боясь, что завтра в этот магазин ворвутся урки Баксана или отморозки Рустама.

Мой район был чист. Моя совесть старого солдата была спокойна.

Впереди был март тысяча девятьсот семьдесят первого года. Впереди были новые вызовы. Но я знал: пока моя Гвардия держит периметр, а я держу руку на пульсе, этот город будет спать спокойно.

Глава 21

«Если струны на вашей гитаре засалились, потеряли звонкость и звучат глухо, как бельевая веревка, не торопитесь бежать в подворотню к спекулянтам и отдавать втридорога за новый импортный комплект. Советские музыканты знают проверенный рецепт: снимите струны, сверните их аккуратным кольцом и прокипятите минут пятнадцать в обычной воде с добавлением пары ложек пищевой соды. Жир и грязь уйдут, а металл снова запоет ярко, чисто и с надрывом».

Маленькие хитрости

Февраль тысяча девятьсот семьдесят первого года выдался суровым, снежным и колючим. Зима не собиралась сдавать позиций, но в воздухе уже чувствовалось едва уловимое, звенящее напряжение грядущей весны. Для кого‑то двадцать третье февраля в этом времени было просто очередным красным днем календаря. Днем Советской Армии и Военно‑Морского Флота. Очередным поводом для казенных речей с трибун, вручения гвоздик и законных ста граммов под селедочку.

Но для меня, старого кадрового офицера, чья душа была намертво спаяна из пороховой гари Афгана, ледяной грязи чеченских гор, чести и доблести, этот день всегда был святым. В моей прошлой, навсегда сгоревшей в 2026 году жизни, мы в этот день пили молча, не чокаясь, глядя в стылое небо. И сейчас, находясь в теле восемнадцатилетнего пэтэушника, я не мог позволить, чтобы этот праздник превратился в дежурную комсомольскую отписку с унылым чтением стихов про «границы на замке».

К этому концерту в Доме культуры мы с моей Гвардией готовились так, словно нам предстояло брать штурмом укрепленный укрепрайон. Мы сутками торчали в засыпанном снегом подвале Славы Джими. Волосатый звукорежиссер, привыкший к западному року и психоделике, поначалу крутил носом, когда я принес ему репертуар. Но стоило мне взять пару аккордов и спеть вполголоса, как его круглые ленноновские очки поползли на лоб, а руки сами потянулись к тумблерам микшерного пульта.

– Мэн, – выдохнул тогда Джими, роняя самокрутку. – Это же… это как пулей в грудь. Это не совок. Это настоящий, рвущий душу хард‑рок, только про войну. Откуда ты берешь такие аккорды?

– Из жизни, Слава, – мрачно ответил я, подстраивая струну. – Из той жизни, которую лучше никому не видеть. Пиши давай.

И вот настал этот вечер. Двадцать третье февраля.

Актовый зал ДК был набит битком. Воздух густо пах мастикой, дешевым парфюмом, хвоей, влажной шерстью шинелей и пальто. В первых рядах сидели они – ветераны Великой Отечественной. Мужики, которым сейчас было по сорок‑пятьдесят лет. Многие с сединой, с глубокими морщинами, некоторые с пустыми рукавами пиджаков. На их груди тускло поблескивали настоящие, заработанные кровью ордена Боевого Красного Знамени, Красной Звезды, медали «За отвагу».

Рядом с ними сидело руководство района, директора заводов, наш неутомимый комсорг Игорь Вельтищев и, разумеется, директор ПТУ. Галерка гудела – там собралась местная молодежь, наши друзья, стиляги и просто ребята с района, пришедшие послушать «тех самых отмороженных музыкантов», про которых шепталась вся Каширка.

Мы стояли за тяжелыми бордовыми кулисами. Давид нервно крутил в пальцах барабанные палочки. Шуруп, бледный как полотно, протирал гриф своего чехословацкого баса. Кабан и Михан, одетые в строгие костюмы (которые едва сходились на их могучих плечах), дежурили по краям сцены, обеспечивая глухой периметр безопасности.

Я выглянул в зал. Нашел взглядом пятый ряд. Там, в скромном, но безумно идущем ей платье, сидела моя Светочка. Она поймала мой взгляд, и ее губы тронула нежная, ободряющая улыбка. Ради таких глаз хотелось свернуть горы.

Конферансье, сухонький мужичок в бабочке, откашлялся в микрофон, пробурчал дежурные слова о величии советского оружия и наконец объявил:

– А сейчас перед вами выступит вокально‑инструментальный ансамбль «Гром»! С музыкально‑патриотической композицией!

Зал ответил вежливыми, жидкими аплодисментами ветеранов и свистом галерки.

Мы вышли на сцену. Я подошел к микрофону. Отрегулировал стойку. Взял свою самопальную электрогитару, в которую Слава Джими впаял какие‑то немыслимые японские звукосниматели, добытые за бешенные деньги у дипломатов.

В зале стоял тихий гул. Люди ждали чего‑то привычного. «Дан приказ ему на запад» или бодрых маршей в исполнении детского хора.

Я посмотрел на первый ряд. На седых мужиков с орденами. Они прошли через ад. Они брали Берлин. Они видели то, что мне только предстояло увидеть в своих будущих, еще не начавшихся войнах. Я знал, о чем буду петь.

– Добрый вечер, – мой голос, усиленный аппаратурой, низким, густым басом ударил по залу, заставив гул мгновенно стихнуть. – Сегодня праздник тех, кто знает цену мирному небу. Тех, кто оставлял свою молодость и кровь в снегах под Москвой, в степях под Сталинградом и на улицах чужих городов. Этот концерт – для вас, солдаты и офицеры!

Я кивнул Давиду.

Резкий, хлесткий удар по тарелкам. Шуруп выдал тяжелый, пульсирующий басовый рифф. Я ударил по струнам, врубая жесткий овердрайв.

Это была песня группы «Любэ». «За тебя, Родина‑мать». Игорь Матвиенко напишет ее еще очень не скоро, но ее энергетика была вечной, вневременной. В ней не было казенного советского пафоса. В ней была своя окопная правда.

    Да, пришлось изменить слово «Богу» на «народу», во избежание возможных проблем. Но и так вышло неплохо. Зал вздрогнул. Ветераны в первых рядах выпрямились. Этот ритм, тяжелый, маршевый, пробивал до печенок. Это была музыка идущей в атаку пехоты. Звук лязгающих траков.

– За тебя, Родина‑мать! Мы до конца будем стоять! – я рубил по струнам, чувствуя, как зал начинает раскачиваться вместе с нами.

Молодежь на галерке ревела. Они не знали таких песен, но драйв был сумасшедшим. Ветераны слушали, замерев. В этой песне они слышали отголоски своей собственной молодости.

Едва стих последний аккорд, я, не давая залу опомниться, перешел на чистый, прозрачный звук акустики. Давид взял щетки, задавая легкий, почти невесомый ритм.

– Выйду ночью в поле с конём… – запел я тихо, почти а капелла, позволяя голосу лететь под своды ДК. – Ночкой тёмной тихо пойдём…

«Конь». Песня, которая рвет русскую душу на британский флаг в любую эпоху. В зале повисла такая тишина, что было слышно, как скрипят старые кресла. Я закрыл глаза. Я пел и видел перед собой не сцену советского ДК, а выжженные горы, лица своих погибших ребят, бескрайнее звездное небо над блокпостом. Я вкладывал в каждое слово тоску человека, потерявшего всё и получившего шанс начать заново.

– Дай‑ка я пойду посмотрю… Где рождает поле зарю…

Когда я закончил, в зале не было оваций. Была долгая, тяжелая, звенящая пауза. А потом седой мужик без левой руки в первом ряду тяжело поднялся со своего места. И медленно, гулко зааплодировал. За ним встал второй. Третий. И зал взорвался.

Я кивнул, благодаря. Пот заливал глаза. Я скинул куртку, оставшись в черной водолазке.

– А следующую песню я хочу посвятить командирам. Тем, кто поднимал людей в атаку. Тем, кто не прятался за спинами солдат, – я подошел вплотную к краю сцены.

Ударил по струнам. Знакомый, щемящий перебор. Олег Газманов. «Офицеры».

– Товарищи офицеры, по натянутым нервам… Я аккордами веры эту песню пою… – мой голос хрипел, срывался, но именно этот срыв делал исполнение настоящим. – Тем, кто, бросив карьеру, живота не жалея, свою грудь подставляет за Россию свою!

Слово «господа» в 1971 году на советской сцене могло резануть слух партийным чиновникам, поэтому пришлось его тоже заменить. Я видел, как в первом ряду перекосило лицо какого‑то функционера из горкома. Как напрягся наш комсорг Игорек Вельтищев, вжав голову в плечи и затравленно оглядываясь. Но мне было плевать. Я смотрел только на ветеранов.

– Офицеры, офицеры, ваше сердце под прицелом… За Россию и свободу до конца!

И тут произошло то, чего я сам не ожидал. Мужик с орденом Красной Звезды, сидевший по центру, вытер глаза рукавом пиджака. Слезы блестели на его изрезанном морщинами лице. Они поняли меня. Они приняли эту песню. Они не знали новых авторов, они не понимали музыкального стиля, но они безошибочно чувствовали правду. Правду, которую не вычитаешь в передовицах газеты «Правда».

– Офицеры, россияне, пусть свобода воссияет… Заставляя в унисон звучать сердца!

Мы сорвали бурю. Галерка свистела, ветераны аплодировали стоя. Я дышал тяжело, словно только что пробежал марш‑бросок в полной выкладке.

– А теперь… то, что знают все, – тихо сказал я в микрофон.

Я взял первые аккорды «Журавлей». Бессмертная классика Марка Бернеса на стихи Расула Гамзатова. Здесь не нужно было ничего придумывать. Никакого перегруза, никаких ударных. Только чистый звук гитары и пронзительная, светлая грусть.

– Мне кажется порою, что солдаты… С кровавых не пришедшие полей…

И тут зал запел вместе со мной. Тихо, нестройно, сотнями голосов. Пели ветераны, пели женщины, вытирая слезы платочками, пели даже стиляги на галерке. Это был момент абсолютного единения. В эту секунду я, старый солдат из будущего, запертый в теле восемнадцатилетнего парня, и этот зал из семьдесят первого года слились в один живой, пульсирующий организм. Мы оплакивали одних и тех же людей. Мы смотрели в одно и то же небо.

Я дождался, пока стихнут последние отголоски музыки.

Тишина в зале стала плотной, почти осязаемой. Эмоции были накалены до предела. Люди выдохлись, их души были раскрыты настежь. Самое время для финального, контрольного выстрела.

Я подошел к самому краю рампы. Отстегнул гитару и передал ее подоспевшему Кабану. Обернулся к Давиду и Шурупу. Они поняли меня без слов. Инструменты замолчали.

Я остался один перед микрофоном. В повисшей тишине было слышно только мое ровное, глубокое дыхание.

– Есть слова, которые не нуждаются в музыке, – произнес я негромко, но так, что каждое слово вбивалось в барабанные перепонки. – Есть память, перед которой нужно просто склонить голову. И есть сила, которая заставляет нас подниматься даже тогда, когда кажется, что сил больше нет.

Я медленно обвел взглядом зал. Встретился глазами со Светочкой. Посмотрел на ветеранов. На комсорга Игоря.

И я запел. А капелла. Только голос. Низкий, вибрирующий, наполненный болью будущих и прошлых войн. Песня Шамана «Встанем», которая в моем времени стала гимном новой эпохи, здесь, в семидесятых, должна была прозвучать как набат.

– Встанем… – я выдохнул это слово, словно команду перед атакой. – Пока ещё с вами мы живы и правда за нами… Там сверху на нас кто‑то смотрит родными глазами… Они улыбались, как дети, и в небо шагали… Встанем…

Мой голос креп, набирая силу, заполняя собой каждый кубический сантиметр огромного зала ДК.

– Встанем! – рявкнул я, вкладывая в этот призыв всю свою командирскую, стальную волю. Приказ, не терпящий возражений. – И бьётся сильнее в груди наша вечная память… Между нами!

В первом ряду медленно, тяжело опираясь на трость, поднялся тот самый седой фронтовик без левой руки. Он вытянулся по стойке смирно, подняв подбородок. За ним, скрипя старыми суставами, начали подниматься его товарищи. Звеня орденами и медалями, они вставали один за другим.

– Встанем… Герои России останутся в наших сердцах до конца…

Поднялась Светочка. Поднялся участковый Сидорчук, стоявший в проходе, и снял фуражку, прижав ее к груди. Задвигалась, зашуршала одеждами галерка. Молодежь, хулиганы, ПТУшники – все поднимались со своих мест. Никто не остался сидеть. Даже перепуганный партийный функционер в первом ряду, забыв про субординацию, неуверенно встал, глядя на стоящих рядом ветеранов.

Зал стоял. Весь, до последнего человека.

Я пел, закрыв глаза, чувствуя, как по щекам текут злые, соленые слезы. Я вспоминал своих пацанов, оставшихся на перевале в девяносто пятом. Вспоминал вертолеты, уходящие в свинцовое небо Афгана. И я пел для них. И для этих седых мужиков, стоящих передо мной.

Когда затихла последняя, протяжная нота, в зале не было аплодисментов. Была абсолютная, глухая, святая тишина. Слышны были только приглушенные женские всхлипывания да тяжелое, надсадное дыхание стариков.

Я молча поклонился. Развернулся и ушел за кулисы.

И только тогда, когда я скрылся из вида, зал взорвался. Это был даже не гром. Это был обвал, цунами, шквал оваций, свиста, криков «Браво!» и «Спасибо!». Здание Дома культуры содрогалось от этого рева.

За кулисами пахло пылью и потом. Я прислонился спиной к прохладной кирпичной стене, пытаясь восстановить дыхание. Руки слегка дрожали. Адреналиновый откат давал о себе знать.

Шуруп и Давид подошли ко мне молча. В глазах пацанов был неподдельный трепет. Они понимали, что сегодня мы сделали нечто большее, чем просто отыграли концерт. Мы сломали время.

Вдруг из‑за кулис, расталкивая технический персонал, вылетел Игорь Вельтищев. Наш непотопляемый комсорг. Лицо его было красным, галстук сбился набок, глаза горели лихорадочным, безумным огнем.

Он подлетел ко мне, тяжело дыша.

– Гена… Мордов… Это… это что было⁈ – он схватил меня за локоть, но тут же отдернул руку под моим тяжелым взглядом. – Это же гениально! Ты понимаешь, что ты сделал⁈ Весь президиум райкома, первый секретарь… они плакали! Они стоя хлопали!

Игорек судорожно шарил по карманам в поисках сигарет, но руки его тряслись.

– Слова… Гена, мне нужны тексты этих песен! Срочно! Завтра же утром они должны лежать у меня на столе! Мы отправим их в обком, в ЦК комсомола! Это же прорыв в патриотическом воспитании молодежи! Мы будем первыми! Ты понимаешь, какая это слава⁈

Я смотрел на этого скользкого, извивающегося карьериста, который еще недавно пытался писать на меня доносы и шантажировал Светочкой. Он понял, что на этой волне можно въехать прямо в номенклатурный рай. И ради этого он был готов забыть все обиды и целовать мне ботинки.

Я медленно отлепился от стены. Достал из кармана пачку «Родопи», неторопливо прикурил.

– Успокойся, Игорь Ростиславович. Дыши ровно, а то инфаркт хватит, – мой голос был ровным, насмешливым. – Тексты будут. Я лично тебе их напечатаю.

Я протянул ему руку:

– Мы же с тобой делаем одно общее дело, Игорек. Строим светлое будущее. Укрепляем патриотизм. Зачем нам старые счеты? Мир?

Вельтищев замер. Он посмотрел на мою протянутую руку, потом на мое лицо. Он всё понял. Он понял, что я предлагаю ему пакт о ненападении. Я даю ему славу и тексты, на которых он сделает карьеру, а взамен он становится моим верным, карманным чиновником на самом верху.

Его лицо расплылось в широчайшей, благодарной улыбке. Он обеими руками схватил мою ладонь и горячо, с чувством потряс ее.

– Мир, Гена! Конечно, мир! Ты настоящий товарищ! Мы с тобой такие горы свернем…

– Свернем, – я жестко высвободил руку. – А теперь иди к начальству, Игорек. Успокаивай их. А мне нужно отдохнуть.

Еще одна ступенька в карьерной лестнице была успешно преодолена. Мои тылы в партийном аппарате стали железобетонными. Игорек теперь будет молиться на меня, охраняя мои секреты лучше любого сейфа.

Через час официальная часть закончилась, ветераны разъехались по домам, и в фойе ДК грянула дискотека.

Стулья отодвинули к стенам. Из массивных колонок ударила зажигательная, беззаботная музыка шестидесятых. Мелодии, под которые отплясывали твист и рок‑н‑ролл, несмотря на комсомольские запреты. Зал наполнился смехом, стуком каблуков и шелестом платьев.

Я стоял у колонны, попивая прохладный лимонад, и наблюдал за этим праздником жизни.

– Геночка!

Теплые руки обвили мою шею сзади. Знакомый запах земляничного мыла и морозной свежести ударил в голову. Я обернулся и подхватил Светочку на руки.

Она была ослепительна. Лицо раскраснелось, глаза блестели от гордости и восторга.

– Ты был невероятен… – прошептала она мне на ухо, прижимаясь всем телом. – Когда ты пел про то, чтобы встали… У меня мурашки по коже бежали. Я так тобой горжусь, мой хороший!

Я мягко поставил ее на ноги и усмехнулся.

– Брось, Светик. Я просто спел то, что нужно было спеть. Пойдем лучше потанцуем. А то я уже забыл, как ноги передвигать.

Мы вышли в центр зала. Я не был танцором диско. В своей прошлой жизни мои танцы ограничивались вальсом на офицерских балах да полупьяными плясками под магнитофон на свадьбах сослуживцев. Но здесь, в теле восемнадцатилетнего парня, ноги сами поймали ритм.

Я танцевал как умел. Просто, по‑мужски, без лишних выкрутасов и пижонских пассов ногами. Вел партнершу уверенно, крепко прижимая ее к себе. Света смеялась, кружилась в моих руках, ее юбка колоколом взлетала в воздух. Мне было так легко и спокойно на душе, как не было, наверное, лет сорок.

Краем глаза я отмечал ребят из своей команды.

Шуруп, скинув пиджак и оставшись в рубашке, залихватски выплясывал твист со своей пышнотелой Люсей. Он крутил ее так, что казалось, они сейчас взлетят. Люся визжала от восторга, а Витька сиял, как начищенный пятак. Кабан с Миханом скромно жались у стеночки, попивая газировку и снисходительно поглядывая на местную шпану, которая, завидя их красные повязки, старалась обходить эту часть зала десятой дорогой.

Мой взгляд скользнул дальше и зацепился за знакомую фигуру у дальнего выхода.

Марина Александровна. Наша восторженная преподавательница обществоведения.

Я ведь велел ей уехать из города, когда запахло жареным с КГБ. А она, видимо, вернулась. Ну что же, рисковая, ничего не скажешь.

Она стояла у дверей, одетая в строгий костюм. Якобы следила за порядком среди учащихся. Но самое интересное было в том, с кем она стояла.

Рядом с ней, возвышаясь на полголовы, стоял наш участковый, старшина Федор Иванович Сидорчук. В идеально отглаженной форме, усы щеточкой, грудь колесом. Он о чем‑то увлеченно рассказывал Марине, наклонившись к ней, а она, поправляя очки, с интересом его слушала и даже кокетливо улыбалась.

Я хмыкнул про себя. Надо же, какая интересная композиция вырисовывается. Суровый служака‑фронтовик и рафинированная интеллигентка с диссидентскими замашками. Противоположности притягиваются. Я искренне надеялся, что после моей жесткой профилактической беседы и сожжения самиздата на пустыре она выбросила всю эту дурь из своей красивой головы. А уж Федор Иванович, мужик основательный и правильный, быстро выдует из нее остатки вольнодумства, переключив ее энергию на борщи и создание крепкой советской ячейки общества. Слава Богу, одной проблемой стало меньше.

Музыка сменилась на медленную, лирическую композицию.

Я притянул Светлану к себе. Она положила голову мне на грудь. Мы медленно покачивались в такт мелодии.

Я смотрел поверх ее головы на кружащиеся пары, на мигающие огни гирлянд, на своих пацанов, которые смеялись и были счастливы.

Всё налаживалось. Понемногу, шаг за шагом, я выстраивал этот мир под себя.

Район Каширки, который еще полгода назад стонал от уличной шпаны и залетных урок, теперь был, пожалуй, самым безопасным и тихим местом во всей Москве. Местные хулиганы ходили по струнке. Пришлые криминальные элементы предпочитали обходить нашу территорию десятой дорогой, зная, что здесь правит «Экспериментальный оперативный отряд» – группа отмороженных ребят, которые не боятся ни Бога, ни черта, ни уголовного розыска, потому что сами являются неофициальной властью. Мы держали периметр жестко и справедливо.

Штерн сидел за решеткой. Баксан исчез без следа. Комсорг был у меня в кармане. КГБ в лице майора Смирнова закрывал глаза на наши методы, получая взамен спокойствие на улицах и бесперебойный поток агентурной информации. А моя Гвардия из простых ПТУшников превратилась в монолитную, дисциплинированную силу, готовую по первому моему слову свернуть любые горы.

Я глубоко вдохнул запах Светочкиных волос. Пока что здесь, на вверенной мне непонятно кем территории, наступил долгожданный, заслуженный покой. Я навел порядок в своем маленьком королевстве.

Но мозг старого оперативника и командира никогда не умел останавливаться на достигнутом. Если я смог переломить хребет преступности в одном отдельно взятом районе… Если я смог заставить систему работать на себя… Если я смог изменить судьбы десятков людей здесь, в этой холодной Москве тысяча девятьсот семьдесят первого года…

То почему бы не замахнуться на большее?

Ведь впереди была целая эпоха. Эпоха застоя, которая неизбежно приведет к распаду этой великой страны. Впереди был Афганистан, где полягут тысячи таких же молодых пацанов, как мой Шуруп или Давид. Впереди были лихие девяностые с их кровавым беспределом, Чечня, развал армии и обнищание народа. Я знал всё это. Я помнил каждую рану, нанесенную моей родине.

И у меня в запасе были десятилетия. Мое молодое, сильное тело и мой семидесятипятилетний, безжалостный опыт.

А что? – мысленно усмехнулся я, крепче обнимая свою девушку. – Где наша не пропадала? Мы брали высоты и покруче. Мы выживали там, где выжить было невозможно. Если я смог создать островок мира и порядка здесь, на Каширке, то почему бы не попробовать создать его во всем мире? Ну, или хотя бы в масштабах одной отдельно взятой, огромной страны.

Точка опоры у меня уже была. Моя Гвардия, мои связи, моя легальная крыша в виде комсомола. Оставалось только найти правильный рычаг и начать переворачивать этот мир. Медленно, методично, безжалостно к врагам и с любовью к своим.

Я улыбнулся своим мыслям. Мелодия медленно затихала. Впереди была весна семьдесят первого года. Впереди была вся жизнь. И я собирался прожить ее так, чтобы когда‑нибудь, там, за гранью, мне не было стыдно смотреть в глаза своим павшим товарищам.