Текст книги "Наладчик. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Василий Высоцкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 37 (всего у книги 42 страниц)

Из купе начали высовываться испуганные головы пассажиров, привлеченные шумом борьбы.

– Всем оставаться на местах! Работает уголовный розыск! – рявкнул я командным голосом, сверкнув перед ними красной корочкой комсомольского билета. В полумраке коридора никто не стал вчитываться в золотые буквы. Головы мгновенно исчезли за дверями, щелкнули замки. Советские граждане не любили связываться с органами.

Раздался резкий, шипящий свист сбрасываемого воздуха из тормозной магистрали. Поезд, набиравший скорость, резко клюнул носом. Колеса заскрежетали по рельсам, высекая снопы искр. Вагон содрогнулся, пассажиры повалились с полок.

Состав остановился с тяжелым металлическим лязгом. Мы находились уже за пределами освещенного перрона, в зоне маневровых путей. Вокруг царила кромешная тьма.

– Уходим! – скомандовал я.

Мы выскочили в тамбур. Кабан с силой пнул дверь вагона, выбивая замок. Мы попрыгали прямо на крупный, острый щебень насыпи.

Холодный ветер ударил в лицо. Вдали, со стороны вокзала, уже слышались крики дежурных и свистки милиции. Кто‑то сорвал стоп‑кран, это всегда ЧП.

Мы рванули в темноту, скатываясь по насыпи, перепрыгивая через запасные пути и маневровые стрелки. Я крепко прижимал к груди дипломат. В нем лежала не просто горсть якутских алмазов. В нем лежал политический труп заместителя министра МВД Журавлёва и финансовый крах южного синдиката.

Мы бежали минут десять, петляя между ржавыми составами и заброшенными складами, пока не выскочили на глухую улицу, где нас ждал верный «головастик».

Запрыгнули в промерзшую кабину. Я бросил дипломат на колени. Дыхание со свистом вырывалось из легких. Кабан тяжело отдувался, вытирая кровь с разбитой костяшки.

– Командир… – прохрипел Серега, глядя на черный чемоданчик. – Мы это сделали. Мать честная, мы грабанули правительственных курьеров в поезде.

Шуруп, сидевший сзади, тихо подвывал от адреналинового отката, обхватив голову руками.

– Открывай, Гена. Давай посмотрим, ради чего мы чуть под пули не легли, – сказал Михан.

Я достал свой трофейный нож. Поддел замки дипломата. Они отщелкнулись с сухим звуком.

Я откинул крышку.

В слабом свете уличного фонаря мы увидели плотные, запечатанные сургучом холщовые мешочки. Я разрезал один из них ножом.

На мои ладони высыпалась горсть мутных, невзрачных камушков. Необработанные алмазы. Сырье. На вид – просто стекляшки. Но я знал, что после огранки на подпольных ювелирных заводах Армении эти «стекляшки» превратятся в миллионы инвалютных рублей на счетах продажных генералов.

Глава 11

«Если намертво прикипела старая бумажная наклейка, ценник или инвентарный номер, не пытайтесь содрать её ногтями – только испортите полировку и оставите липкий, собирающий пыль след. Советский человек знал: достаточно напитать ватку обычным столовым уксусом, приложить к бумаге на три минуты, а затем протереть всё это каплей подсолнечного масла. Клей свернется, бумага сойдет легко, не оставив и следа. С бюрократами, прилипшими к вашему делу, химия работает похожим образом. Только вместо уксуса нужен страх, а вместо масла – убийственный компромат».

Маленькие хитрости

Страна жила космосом, гордилась орбитальной станцией «Салют‑1» и верила, что мы вот‑вот посадим яблони на Марсе. А там, за океаном, по Америке катились многотысячные марши протеста против войны во Вьетнаме – полицейские дубинки ломали ребра студентам в Вашингтоне, и капиталистический мир трещал по швам.

Мне же, старому солдату в теле восемнадцатилетнего парня, было плевать на Марс и на Вашингтон. У меня здесь, на Каширке, разворачивались свои, вполне земные и очень грязные бои.

Наш Молодежный Экспериментальный Центр, вычищенный до блеска и гудящий от молодой энергии, подвергся атаке. И это была не уличная шпана с арматурой, против которой мои парни умели работать безупречно. На нас пошла в наступление та самая бюрократическая, номенклатурная гидра, которую я так надеялся обойти. Стас Морозов, мажор из ЦК ВЛКСМ, не простил мне унижения. Он решил раздавить нас по закону.

Я влетел в здание бывшего кинотеатра «Авангард» около двух часов дня. В фойе было неестественно тихо. Не гудели паяльники в радиокружке Шурупа, не слышались хлесткие удары тел о борцовские маты на втором этаже.

Возле раздевалки стоял Кабан. Его здоровенные кулаки то сжимались, то разжимались, а лицо приобрело багровый оттенок, предвещающий кому‑то скорую челюстно‑лицевую операцию. Рядом переминался с ноги на ногу бледный Михан.

– Что стряслось? – я подошел к ним, не снимая куртки. – Почему мертвая тишина?

– Комиссия, Гендос, – процедил сквозь зубы Кабан, мотнув головой в сторону тяжелых дверей актового зала. – Приперлись минут сорок назад. Человек шесть. С бумажками, с портфелями. Из райкома, из горкома и парочка вообще мутных, вроде как из инспекции по культуре. Выгнали пацанов на улицу. Сейчас Джими в подвале прессуют.

Мои челюсти рефлекторно сжались. Началось.

Я толкнул дверь и пошел по гулкому коридору к студии. Голоса я услышал еще на подходе.

– … это вопиющее нарушение всех норм противопожарной и идеологической безопасности! – вещал высокий, гнусавый тенор. – Что это за кустарщина? Откуда у вас, молодой человек, импортные звукозаписывающие устройства? Вы осознаете, что это незаконное использование радиоэлектронных средств?

Я шагнул в подвал.

Картина маслом. Слава Джими, в своей неизменной пацифистской футболке, сидел на комбике, вжав голову в плечи. Его круглые ленноновские очки сползли на нос. А над ним нависали проверяющие.

Трое в одинаковых серых костюмах, пахнущих нафталином и потом, усердно что‑то строчили в блокноты. А в центре композиции, по‑хозяйски расхаживая между нашими микрофонными стойками, находился он.

Аркадий Борисович Зильбер.

Я узнал его сразу по описаниям Славы.

Значит, всё‑таки явились… Ну да, ведь наша первая встреча была весьма драматичной!

В тот зимний день я направился в ДК. В подвале Славы Джими стоял дым коромыслом. Группа «Гром» репетировала новую композицию.

Но не успел я спуститься по ступеням, как увидел у дверей подвала незнакомого человека.

Ему было около тридцати. Холеный, в дорогом импортном вельветовом пиджаке, с американскими сигаретами «Мальборо» в руках. На лице – ленивая улыбка представителя золотой молодежи.

– Ты Мордов? – он выпустил струю дыма, преграждая мне дорогу.

– Допустим. А ты кто такой, чтобы у меня на пороге дымить?

– Станислав Морозов. Заведующий отделом ЦК ВЛКСМ, – он достал из кармана красную книжечку, махнул ей перед моим носом. – А ты борзый, как мне и докладывали. Слушай сюда, Слесарь. Ваша музыкальная самодеятельность дошла до верхов. Песенки у вас… с душком. Но звучат.

Морозов шагнул ко мне вплотную. От него несло элитным алкоголем.

– Я могу стереть вашу группу в порошок. А могу сделать вас звездами всесоюзного масштаба. Поедете на фестивали в ГДР, в Болгарию. Будете кататься в масле. Но для этого вы переходите под мое личное кураторство. Тексты будете согласовывать с Аркадием Зильбером из Минкульта, он же будет числиться соавтором. А концерты будет организовывать мой отдел. Процент пойдёт 70 на 30 в мою пользу. Понял расклад?

Я смотрел на этого лощеного мажора, который думал, что держит бога за бороду. Он еще не знал, что встал на пути у асфальтового катка.

– Понял, Стасик, – я мягко, но стальной хваткой взял его за лацканы вельветового пиджака и слегка приподнял на носках. Глаза аппаратчика округлились. – А теперь ты пойми. Мои песни Зильбер будет переписывать только после того, как у него новые пальцы вырастут. И если ты, гнида канцелярская, еще раз сунешься в мой ДК с такими предложениями, я заставлю тебя съесть твою хренову корочку без соли.

Я отшвырнул его к стене.

– Свободен.

Морозов, побледнев от бешенства и унижения, поправил пиджак.

– Ты пожалеешь об этом, Мордов. Ты даже не представляешь, с кем ты связался. Я вас раздавлю. Всех раздавлю, как клопов.

– Давилка не выросла, рэкетир доморощенный, – хмыкнул я вответ.

Он развернулся и быстро пошел вверх по лестнице.

Я спустился в подвал. Музыка грохотала. Мои пацаны рубили рок‑н‑ролл.

И вот теперь Зильбер здесь! Композитор‑плагиатор, функционер от культуры. Ему было под пятьдесят. Ухоженный, полноватый, в дорогом костюме из импортной шерсти. На мизинце правой руки блестел массивный золотой перстень с агатом. От него за версту несло французским коньяком и сладковатым, приторным парфюмом, который перебивал даже наш стойкий запах канифоли. Настоящий эстрадный мафиози эпохи развитого социализма.

– А тексты? Вы посмотрите на эти тексты! – Зильбер брезгливо двумя пальцами поднял со стола листок с распечаткой нашей песни «Скованные одной цепью». – «Где выше голов находится зад…» Это же поклеп на советскую действительность! Это диссидентство! Кто автор этой грязи?

– Я автор, – мой голос ударил по стенам подвала, как лязг затвора.

Комиссия синхронно обернулась. Зильбер прищурился, оценивающе разглядывая меня с ног до головы.

– А, товарищ Мордов, – он растянул губы в маслянистой улыбке. Глаза при этом остались холодными и колючими. – Заместитель заведующего отделом райкома комсомола. Мы наслышаны. Нам товарищ Морозов из ЦК много о вас рассказывал. Говорил, талантливый юноша, но… сбившийся с пути.

Он бросил листок с текстом обратно на пульт.

– Вы понимаете, Геннадий, что ваш Центр – это рассадник антисоветчины? Несанкционированные концерты, использование аппаратуры неустановленного происхождения. Мы вынуждены изъять эти магнитофоны на экспертизу. А помещение опечатать до выяснения обстоятельств.

Я медленно спустился по ступенькам. Остановился в метре от Зильбера. В моей прошлой жизни я таких «решал от культуры» насмотрелся вдоволь. Они крали чужие таланты, переписывали на себя авторские права, а неугодных закапывали, используя связи в министерствах.

– Аппаратуру вы не тронете, Аркадий Борисович, – спокойно, без единой эмоции сказал я. – Она стоит на балансе Центра. И опечатывать здесь ничего не будете. У нас есть все разрешительные документы.

– Документы? – Зильбер издевательски хохотнул, повернувшись к своим серым мышам‑клеркам. – Вы слышали? У него документы! Молодой человек, приказ о приостановке вашей деятельности уже подписан на уровне горкома. Ваше самоуправство закончено. Либо…

Он сделал паузу. Подошел ко мне ближе, понизив голос так, чтобы слышал только я. Из его пасти воняло.

– Либо мы с тобой договариваемся, Гена. Стас Морозов просил передать: предложение всё еще в силе. Вы отдаете мне тексты, мы делаем правильные аранжировки. Я становлюсь вашим официальным худруком и соавтором. И вы получаете всё: сцену, гастроли, деньги. А если упрешься… завтра сюда приедет ОБХСС. И твой волосатый друг поедет в Мордовию валить лес за спекуляцию радиодеталями. Подумай, мальчик.

У меня внутри всё сжалось в стальной, ледяной комок. Шаблонный наезд. Они пытались взять нас на испуг, используя административный ресурс.

Я смотрел прямо в его холеные, заплывшие жирком глаза.

– Знаете, Аркадий Борисович, – я улыбнулся одними губами. – В моем дворе за такие предложения обычно ломают челюсть. Но мы же культурные люди. Поэтому я скажу вам вежливо. Засуньте свое предложение себе в задний карман брюк. Аппаратуру вы не заберете. А если ОБХСС сюда приедет… поверьте, они найдут здесь документы, от которых Стас Морозов будет бледнеть на допросах.

Зильбер побагровел. Его щеки затряслись от бешенства. Никто и никогда не смел так разговаривать с ним, вхожим в кабинеты Минкульта.

– Хам! Пэтэушное быдло! – взвизгнул он. – Опечатать помещение! Немедленно!

Клерки суетливо достали сургуч и печать.

Дверь подвала заскрипела, и в проеме выросла фигура Кабана. Серега, оценив тон разговора, шагнул внутрь, поигрывая желваками. За ним маячил Михан.

– Гендос, им помочь подняться по лестнице? – пробасил Кабан. – А то у них, смотрю, ножки дрожат. Могу придать ускорение.

Зильбер отшатнулся, увидев габариты моих парней. Клерки испуганно сбились в кучу.

– Вы… вы угрожаете комиссии⁈ Это статья! – композитор попятился к лестнице. – Мы еще вернемся, Мордов! С милицией!

– Ждем с нетерпением, – я издевательски поклонился. – Только валерьянку не забудьте.

Они ретировались, громко топая по ступеням и сыпля угрозами.

Когда хлопнула входная дверь, Слава Джими просто сполз по стене на корточки, обхватив голову руками.

– Мэн… Нам кранты. Они же нас закроют. Они аппаратуру конфискуют. Я эти «Акаи» по крупицам собирал, я за них столько бабок дипломатам отвалил… Гена, что делать?

Я подошел к столу, достал из кармана пачку сигарет, прикурил.

– Отставить панику. Никто ничего не заберет. Это война, Слава. Они сделали первый выстрел, теперь наша очередь.

Я повернулся к парням.

– Кабан, Михан. Начиная с этой ночи, в Центре круглосуточное дежурство. Двери на засов. По периметру расставить наших ребят из старшей группы. Если приедет милиция – звоните мне, внутрь никого без ордера прокурора не пускать. Будут ломать двери – пускай ломают. Мы запротоколируем для будущих отчётов в КГБ.

– Понял, командир, – кивнул Кабан. – Муха не пролетит.

– Витя! – я выцепил взглядом Шурупа, который жался в углу. – Дуй в свою каморку. Мне нужна полная прослушка.

– Кого слушать будем, Ген? – Витька нервно поправил очки.

– Игоря Вельтищева. Нашего доблестного комсорга. Эта гнида точно в курсе планов Морозова, он его шестерка. Вмонтируй «жучок» ему в телефонный аппарат или в розетку в его кабинете. Сделай это сегодня ночью. Я хочу знать о каждом его шаге.

Я затушил сигарету. Мой мозг переключился в режим боевого планирования. Защищаться – значит проиграть. Нужно было перехватить инициативу. Нужно было нанести два удара одновременно. Один – публичный, чтобы показать, что нас не закрыть бумажками. Второй – теневой, бьющий прямо по болевым точкам врага.

– Слава, – я подошел к звукорежиссеру. – Как быстро ты сможешь перебросить часть аппаратуры в другое место? Не всю, только самое необходимое для живого звука.

Джими поднял глаза.

– За пару часов. А зачем?

– Мы устроим концерт. Подпольный. Прямо под носом у этой комиссии. Они хотят запретить нашу музыку? Мы соберем столько народа, что они подавятся своими запретами.

Я вспомнил о Вахтанге Шавловиче. У директора плодоовощной базы на окраине района был заброшенный ангар, который он давно не использовал.

– Завтра я еду к Вахтангу. Мы проведем рок‑фестиваль. Первый подпольный сейшен. Пусти слух по всем школам, по ПТУ, по общагам. Никаких афиш. Только сарафанное радио.

Пацаны переглянулись. Идея была сумасшедшей, дерзкой, в духе нашего Экспериментального отряда. Глаза Кабана заблестели азартом.

Но одного концерта мало. Зильбер и Морозов не успокоятся. Их нужно было уничтожить морально и аппаратно.

Вечером того же дня я стоял у телефонного автомата на проспекте. Бросил две копейки. Набрал номер.

– Слушаю, – раздался в трубке холодный, бесцветный голос Баринова, моего связного от Шелепина.

– Добрый вечер, Олег Иванович. Погода портится. Ожидаются грозы со стороны ЦК комсомола.

– Слышал о твоих проблемах, Мордов, – хмыкнул старый чекист. – Морозов решил тебя приручить. Мальчик заигрался. Чего ты хочешь?

– Мне нужен компромат на Станислава Морозова. Я знаю, что он не святой. Он курирует распределение путевок во Всесоюзные здравницы, в «Артек» и «Орленок». Уверен, что половина этих путевок идет не детям передовиков производства, а продается за бешеные деньги цеховикам с юга и завмагам. Мне нужны факты. Имена. Суммы.

В трубке повисла долгая, задумчивая тишина.

– Ты просишь информацию из папок Пятого управления, Гена. Морозов – номенклатура. Но… он действительно зарвался. Его связи с южными дельцами раздражают Александра Николаевича. Дай мне сутки. Я скину тебе копии накладных. Что ты с ними будешь делать?

– Покажу ему фокус с разоблачением, – я жестко усмехнулся. – Спасибо, Олег Иванович. И да, можно попросить несколько людей для того, чтобы проконтролировали милицию?

– Боишься, что сорвут концерт?

– Бережённого и государство бережёт, – хохотнул я.

– Будет тебе прикрытие. Мою внучку с собой возьми, пусть тоже послушает. До встречи.

Я повесил трубку. Первая часть плана была запущена.

Теперь оставался Аркадий Зильбер. Композитор, привыкший воровать чужую славу и чужие жизни. Он думал, что может пугать меня ОБХСС. Он не понимал, что связался с человеком, для которого угрозы – это лишь повод для применения силы.

Я нашел Кабана и Михана в котельной. Парни как раз переодевались после патрулирования.

– Серега, Михан. Нам нужно передать музыкальный привет товарищу Зильберу. Исключительно физического характера. Но без членовредительства. Мы же культурные люди.

Я достал листок бумаги.

– Он ездит на новенькой, бежевой «Волге» ГАЗ‑24. Ставит ее во дворе своего дома на Котельнической набережной. Мне нужно, чтобы завтра утром он вышел из подъезда и понял, что его музыкальная карьера может закончиться очень трагично.

Михан почесал затылок.

– Колеса проколоть? Краской облить?

– Мелко, Михан. Это хулиганка. А нам нужен символ. Послание.

Я вспомнил одну историю из девяностых, когда должникам оставляли прозрачные, но пугающие намеки.

– Витя говорил, что на свалке за станцией техобслуживания валяется остов старого пианино? Рассохшийся, без клавиш, чисто деревянный гроб с чугунной станиной?

Кабан заржал, поняв мою мысль.

– Есть такое! Мы его еще зимой хотели на дрова пустить, да чугунина мешает!

– Вот и отлично. Берете наш УАЗик. Грузите это пианино. Ночью едете на Котельническую. Ваша задача – аккуратно, без лишнего шума, поднять это пианино и поставить его ровно на капот его «Волги». Не бросить! А именно поставить, чтобы капот прогнулся, но лобовое стекло осталось целым. И сверху положите нотную тетрадь. Пусть маэстро знает: искусство требует жертв.

Кабан и Михан переглянулись, их лица расплылись в злорадных улыбках.

– Сделаем в лучшем виде, командир. Это будет самая громкая нота в его жизни.

Следующие два дня Москва не видела такого броуновского движения со времен фестиваля молодежи.

Слух о подпольном концерте группы «Гром» распространялся по столице со скоростью лесного пожара. Мы не напечатали ни одной афиши. Мы не дали ни одного объявления. Но Шуруп и Слава Джими задействовали всю свою сеть фарцовщиков, спекулянтов винилом и просто знакомых хиппарей.

«В субботу. В восемь вечера. На заброшенном ангаре за плодоовощной базой на окраине Каширки. Будет настоящий, тяжелый рок. Будут играть запрещенку».

Этот шепот передавался в курилках институтов, в туалетах ПТУ, на лавочках в скверах. Молодежь, уставшая от приглаженных, приторных вокально‑инструментальных ансамблей с их песнями про березки и комсомольские стройки, жаждала бунта. И мы давали им этот бунт.

Вахтанг Шавлович, когда я пришел к нему с просьбой одолжить ангар, сначала схватился за голову.

– Гэна‑джан! Ты с ума сошел! Меня же расстреляют! Подпольный концерт на государственной базе! А если ОБХСС? А если милиция⁈

Но я умел уговаривать. Я напомнил ему, кто спас его от банды Рустама. Кто прикрыл его логистику от КГБ. Я пообещал, что милиции не будет.

Участковый Сидорчук, которому я занес бутылку хорошего коньяка, клятвенно пообещал, что в субботу вечером его патрули будут проверять дальний конец района, и в сторону базы даже не посмотрят.

В субботу к семи часам вечера к заброшенному бетонному ангару начала стекаться толпа.

Я стоял на крыше пристройки, кутаясь в куртку от пронизывающего весеннего ветра, и смотрел вниз. Зрелище было потрясающим.

Сотни молодых людей. Парни в потертых джинсах и кожаных куртках. Девчонки с начесами и ярким макияжем. Студенты из МГУ в модных свитерах, ПТУшники в рабочих ботинках. Их было не меньше пятисот человек, и толпа всё прибывала. Они шли пешком от метро, стягивались ручейками, образуя море гудящей, наэлектризованной молодости.

Внутри ангара Слава Джими сотворил чудо. Он притащил генератор, подключил гигантские колонки, собранные из динамиков кинотеатра. Сцену сколотили из пустых деревянных поддонов. Света не было, только три мощных прожектора, украденных со стройки, били прямо в центр импровизированной сцены.

В 20:00 я спустился вниз.

За кулисами (если так можно было назвать кучу рваного брезента) царил мандраж. Шуруп трясся, настраивая бас. Давид крутил палочки в потных пальцах. Наш вокалист Рома, паренек с луженым горлом, нервно пил воду.

– Гвардия, – я подошел к ним. Я не стал говорить долгих речей. – Сегодня мы не просто играем музыку. Сегодня мы показываем этим кабинетным крысам, что они не могут запретить нам дышать. Мы играем для своих. Порвите этот зал.

Я кивнул Роме.

– Выходи.

Мы выскочили на поддоны.

Толпа, до этого гудевшая в полумраке ангара, взорвалась диким, неистовым ревом. Пятьсот человек заорали так, что бетонная пыль посыпалась с потолка.

Давид ударил по тарелкам. Шуруп взял жесткий, пульсирующий бас. Я врезал по струнам своей электрогитары, включая максимальный фузз. Звук был грязным, тяжелым, он бил по барабанным перепонкам, заставляя вибрировать внутренности.

Рома схватил микрофонную стойку обеими руками. Он закрыл глаза и выдал в зал ту самую энергию, которой так не хватало этому времени.

Мы играли хиты будущего. Мы играли «Группу крови», мы играли раннюю «Алису», мы выдали им «Скованные одной цепью».

Толпа сошла с ума.

Это не было чинным советским концертом. Это был Вудсток в миниатюре. Парни скидывали куртки, прыгали, врезаясь друг в друга в первобытном танце. Девчонки визжали, размахивая руками. В воздухе стоял густой запах пота, дешевых сигарет и абсолютной, ничем не скованной свободы.

Я рубил по струнам, глядя на это море лиц. Я видел в первом ряду Кабана и Михана, которые с трудом сдерживали напирающую толпу, работая живым щитом. И я видел Светочку. Она стояла чуть сбоку, прижав руки к груди, и смотрела на меня такими глазами, в которых гордость смешивалась со слезами.

Приехавшей милиции люди в серых костюмах показали документы и попросили постоять в сторонке. Для создания видимости порядка. Милиция не смогла отказать этим корочкам.

Мы играли два часа без остановки. Мы выжали из себя всё до последней капли. Когда прозвучал финальный аккорд, я думал, что мои пальцы отвалятся.

Ангар ревел. Они скандировали: «Гром! Гром! Гром!».

Я подошел к микрофону. Дыхание сбивалось. Пот заливал глаза.

– Спасибо, Москва! – крикнул я, и мой голос эхом разнесся под бетонными сводами. – Никто не сможет выключить ваш голос, пока вы сами не решите замолчать! Мы – это мы!

Мы ушли со сцены под оглушительный рев. Слава Джими, плача от счастья, обнимал свои магнитофоны. Шуруп лежал на брезенте, не в силах пошевелиться.

Это была победа. Мы доказали, что можем собрать армию без единой бумажки из райкома.

Но на следующий день мне предстояло закрепить эту победу на бумаге. Аппаратным ударом.

В понедельник утром я, свежий, гладко выбритый и в идеальном костюме, вошел в здание ЦК ВЛКСМ на Старой площади. Пропуск у меня был.

Я миновал гулкие, устланные коврами коридоры. Поднялся на нужный этаж. Кабинет Станислава Морозова.

Секретарша попыталась меня остановить, но я прошел мимо нее, как ледокол, и распахнул тяжелую дубовую дверь.

Морозов сидел за столом, обсуждая что‑то по телефону. Увидев меня, он поперхнулся, бросил трубку на рычаг. Его лицо скривилось от бешенства.

– Мордов! Ты совсем страх потерял⁈ Кто тебе разрешил сюда врываться⁈ – он вскочил с кресла. – Ваша выходка в субботу… Этот подпольный шабаш! Вас всех завтра же исключат из комсомола! К вам ОБХСС выезжает! Вы трупы!

Я спокойно закрыл за собой дверь на ключ.

Неторопливо подошел к его столу. Сел в кресло для посетителей.

– Присаживайся, Стасик. И сбавь децибелы. А то гипертония замучает.

Я достал из внутреннего кармана пиджака плотный серый конверт. Тот самый, который мне вчера вечером передал человек Баринова.

Я бросил конверт на полированную столешницу.

– Что это? – Морозов брезгливо посмотрел на бумагу, но в глазах его уже промелькнул липкий страх номенклатурщика.

– Это, Стас, путевка в жизнь. Твоя путевка, – я откинулся на спинку кресла. – Открывай. Почитай. Там очень увлекательная математика.

Морозов дрожащими пальцами надорвал конверт. Вытащил копии документов.

Его глаза забегали по строчкам. По мере того, как он читал, его холеное, загорелое лицо приобретало цвет старого пергамента. Губы задрожали.

– Это… это фальшивка… – прохрипел он, роняя листы на стол. – Откуда у тебя это⁈

Там были копии распределительных ведомостей на путевки во Всесоюзный пионерский лагерь «Артек». Те самые путевки, которые государство выделяло для лучших пионеров, победителей олимпиад и детей из многодетных семей. И рядом – списки реальных фамилий тех, кто по ним поехал. Дети директоров рынков, дети цеховиков, отпрыски московской торговой мафии. И суммы. Огромные суммы в рублях, которые оседали в земле на даче, оформленной на родственников товарища Морозова.

– Фальшивка? – я жестко усмехнулся. – Экспертиза КГБ так не считает. Оригиналы лежат в надежном сейфе. И ждут моего звонка.

Я наклонился вперед, уперев взгляд в его бегающие глаза.

– Слушай меня внимательно. Твой друг Зильбер уже получил музыкальный привет. Ему на машину сегодня ночью упало пианино. Случайно, с неба свалилось. Ремонту не подлежит. Он сейчас пьет валерьянку и заикается. А ты будешь пить чифир на лесоповале, если не сделаешь то, что я тебе скажу.

Морозов судорожно сглотнул. Весь его комсомольский лоск испарился. Передо мной сидел перепуганный, пойманный с поличным вор.

– Чего ты хочешь? – просипел он.

– Я хочу, чтобы ты навсегда забыл дорогу в наш район, – чеканя каждое слово, произнес я. – Чтобы ты забыл название группы «Гром». Ты отзовешь все комиссии. Ты подпишешь приказ о выделении нашему Экспериментальному Центру новой, импортной аппаратуры по линии ЦК, как передовому коллективу. И ты будешь сидеть тихо, как мышь под веником.

Я встал. Забрал бумаги со стола и убрал их обратно в карман.

– Если я услышу хотя бы один писк в нашу сторону… Эти бумаги лягут на стол председателя Комитета Партийного Контроля. Ты меня понял?

– Понял… – он опустил голову, глядя на свои трясущиеся руки. – Всё сделаю.

– Вот и умница. Работай, комсомолец.

Я вышел из кабинета. В коридорах ЦК всё так же сновали люди с папками, пахло мастикой и кофе. Бюрократическая машина крутилась. Но теперь один из ее винтиков был намертво закручен моей отверткой.

Выйдя на улицу, я полной грудью вдохнул весенний воздух.

Двойной удар сработал идеально. Мы показали силу на улице, собрав пятисотенную толпу, и мы показали силу в кабинетах, прищемив хвост чиновнику.

Моя Гвардия стала неприкасаемой.

Но я знал, что расслабляться нельзя. Когда ты бьешь дракона, на его месте вырастают новые головы. Впереди было лето семьдесят первого года. И где‑то там, в тени, капитан Кротов продолжал рыть носом землю, а генерал Рюмин из Пятого управления расставлял свои невидимые силки.

Я засунул руки в карманы и пошел к метро. Шаг за шагом. Старый солдат в молодом теле продолжал свою необъявленную войну. И я собирался биться до последнего патрона.