Текст книги "Наладчик. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Василий Высоцкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 42 страниц)

Глава 6

«Если в уличной драке вам разбили нос или рассекли бровь, и на светлой рубашке остались яркие пятна крови, не вздумайте заливать их горячей водой. Кровь свернется, и пятно останется с вами навсегда. Тут спасёт только ледяная вода. Застирайте вещь в тазу с холодной водой, бросив туда растолченную таблетку обычного аспирина. Главное – действовать быстро. Как, впрочем, и во всем остальном».

Маленькие хитрости

Московское небо в октябре наглухо затянуло серой пеленой. Мелкий противный дождь моросил с самого утра. Он жестоко смывал остатки золотой осени в грязные лужи. Ветер меланхолично гонял по щербатому асфальту мокрые листья. Погода была дрянь. Самое то для возможной грязной работы.

Мы битый час торчали в заброшенной котельной за гаражами ПТУ. Это была наша новая спортивная база. Сырые кирпичные стены, ржавые трубы под потолком, тусклая лампочка Ильича в проволочной сетке – прямо красота. Воздух густо пропах цементом, застарелой мочой и мужским потом. Я выгнал отсюда местных алкашей еще неделю назад. Просто и доходчиво объяснил. Ещё дал пару пинков для ускорения. Теперь здесь был наш новый спортзал.

Я стоял почти в центре бетонной стяжки. На мне была старая водолазка и штаны. Кулаки крепко обмотаны брезентовыми лентами вместо бинтов. Вокруг меня шумно дышали мои пацаны. Моя личная гвардия. Десять упрямых человек. Кабан, Михан, Шуруп и с ними еще семеро проверенных парней.

Они здорово изменились за этот месяц. Прямо сильно изменились. Из них почти ушла пэтушная рыхлость. Ушла раздолбайская дворовая расхлябанность. Взгляды ребят стали жестче, движения – резче. Они больше не махали руками в драке, как ветряные мельницы.

– Михан, сделай шаг вперед! – скомандовал я резко.

Голос прямо лязгнул в холодной сырости подвала.

Здоровяк неторопливо шагнул ко мне. Он как буйвол тяжело переваливался на массивных ногах. Кулаки здоровенные, пудовые. Хмурый взгляд исподлобья.

– Бей, – я расслабленно опустил руки вдоль туловища. – Бей как на улице. Без предупреждения.

Михан тихо рыкнул. И тут же выбросил правый прямой прямо мне в челюсть. Удар был страшный. Такой запросто снесет голову с плеч.

Я не стал ставить блок. Я просто чуть сместил голову влево. Кулак просвистел над моим плечом. Воздух лизнул в ухо. Я шагнул в мертвую зону.

Правая рука легла ему на затылок. Левая жестко уперлась в подбородок. Резкая, безжалостная скрутка шеи. Михан потерял равновесие. Он полетел на бетонный пол с грацией рухнувшего шкафа. Грохот разнесся по котельной.

Я опустился на одно колено. Мой кулак замер в миллиметре от его кадыка.

– Ты труп, Михан, – тихо сказал я. Встал. Отряхнул колени. – Вставай. Ошибка старая. Ты вкладываешь в удар всю массу и проваливаешься. На улице тебя за это убьют. Противник уйдет с линии, и ты сам отдашь ему свою шею. Бить надо коротко. С возвратом. Рука должна жалить, как змея, а не лететь, как бревно.

Я обвел взглядом строй.

– Забудьте про кино. Забудьте про благородный бокс. На асфальте нет правил. Ваша задача – сломать врага за три секунды. Колени, локти, пальцы в глаза, удар в горло. Баксан и его урки не будут вызывать вас на честный бой. Они пырнут вас заточкой в печень из‑под полы.

Я подошел к висящему на цепи тяжелому мешку с песком. Мы сшили его сами из старого брезента. Обмотали старыми вязаными половичками, которые кто‑то притащил из дома. В общем, получилась вполне себе нормальная груша.

– Отрабатываем связку. Двойка в челюсть основанием ладони. Захват за куртку. Удар коленом в пах. Бросок. Добивание. Пошли!

Пацаны разбились по парам. Подвал наполнился глухими ударами, кряхтением и матом. Я ходил между ними. Бил по ногам, если стойка была неправильной. Жестко поправлял руки. Я не жалел их. Жалость на тренировке сейчас – это кровь на улице в будущем. Я выбивал из них мягких советских школьников. Я лепил из них уличных псов.

Мне нужна была армия. Безжалостная и преданная.

– Шуруп, мать твою! – я дал подзатыльник Витьке. – Ты его гладишь или бьешь? Вкладывай корпус! Тазом крути!

Шуруп стиснул зубы. Его кулаки были сбиты в кровь. Он был тощий, но злой. И злость для него была хорошим топливом. Он резко выбросил колено. Его напарник охнул и согнулся пополам.

– Вот! Уже лучше! – я хлопнул Витьку по плечу.

Тренировка длилась два часа. Мы выползли из котельной в вечерние сумерки. Пацаны едва волочили ноги. От них валил пар. Они сплевывали густую слюну на мокрый асфальт. Но в их глазах горел огонь силы.

– Завтра в это же время, – сказал я. – А теперь по домам. Зализываем раны и прикладываем примочки.

Мы с Шурупом и Миханом потопали в общагу.

Власть на районе нельзя держать только кулаками. Драки завсегда привлекают милицию. Участковый Сидорчук – мужик правильный, но у него есть начальство. Начнутся массовые драки – нас пересажают за хулиганку. Нам нужна была легальная крыша. Броня.

И я знал, где эту броню достать.

На следующее утро я надел чистую рубашку. Погладил брюки. Причесался. Мой внешний вид излучал комсомольскую правильность и верность ленинским принципам. Я направился в кабинет нового комсорга ПТУ. Игоря Вельтищева.

Игорек сидел за столом. На нем был модный пиджак с широкими лацканами. Из импортного магнитофона тихо лился джаз. В воздухе висел аромат одеколона «Шипр». Комсорг поднял глаза. Улыбнулся своей фирменной, фальшивой улыбкой.

– Гена! Проходи. Какими судьбами? Надумал насчет концерта в райкоме?

Я закрыл за собой дверь. Сел напротив него.

– Концерт подождет, Игорь Ростиславович. У меня к тебе дело государственной важности.

Вельтищев прищурился. Его фальшивая улыбка слегка померкла.

– Звучит интригующе. Выкладывай.

Я положил руки на стол. Мой голос был спокойным и деловым:

– На районе становится жарко. Появляется залетная шпана. Пристают к девчонкам, трясут мелочь у студентов. Милиция не справляется. Участковый один на три квартала. Комсомол должен показать свою силу. Свое человеческое лицо, о котором вы так любите говорить.

Игорь насторожился. Он любил красивые фразы, но боялся реальной ответственности.

– Ты предлагаешь организовать патрули? Гена, у нас есть БКД. Боевая комсомольская дружина. Пусть они и ходят.

– БКД – это показуха, Игорь, – я жестко усмехнулся. – Это ботаники с красными повязками. Их урки на смех поднимают. Нам нужен реальный отряд. Силовой блок. Группа крепких парней, которые могут физически переломать хребет хулиганам.

Я сделал паузу. Посмотрел ему прямо в зрачки.

– Я предлагаю создать «Экспериментальный оперативный отряд». ЭОО. На базе третьего курса. Под твоей личной эгидой.

Глаза Вельтищева блеснули. Я ударил по самому больному месту. По его карьерным амбициям. Он тоже метил на верха, поближе к кормушке.

– Под моей эгидой? – он пожевал губами.

– Именно. Ты выходишь с инициативой в райком. Молодой, прогрессивный комсорг ПТУ создает уникальный отряд по борьбе с уличной преступностью! Это новаторство. Это жирный плюс в твоё личное дело. О тебе напишут в газете. Тебя заметят наверху.

Игорь откинулся на спинку стула. Он уже представлял себя на трибуне. Представлял, как жмет руки партийным бонзам.

– А кто будет в этом отряде?

– Я и мои люди, – я улыбнулся. – Кабан, Михан. Мы наведем порядок и на районе станет тихо. Ты получишь славу. Мы получим официальный статус. Может быть даже наденем красные повязки. Удостоверения дружинников. Мы будем действовать жестко, но эффективно. И в случае претензий со стороны преступников и хулиганов, у нас будет мандат от комитета комсомола.

Вельтищев замялся.

– Жестко? Гена, мне не нужны трупы и уголовные дела.

– Трупов не будет. Будет профилактика и может быть физическое внушение. Урки понимают только силу. Я гарантирую дисциплину и никто не тронет мирных граждан. Мы будем чистить улицы от мрази. Ты согласен?

Игорек думал ровно тридцать секунд. Жажда карьеры победила осторожность.

– Готовь списки, Мордов. Я выбью вам повязки и удостоверения. Но помни: если вы устроите беспредел, я от вас открещусь.

– Безусловно, Игорь Ростиславович. Мы же комсомольцы – люди чести!

Я вышел из кабинета. Так‑так‑так… Ловушка захлопнулась. Мы получили легальную крышу. Теперь мы могли ходить по улицам толпой и бить морды на законных основаниях. Майор Смирнов будет доволен. Я создаю идеальную маскировку для своей банды.

Вечером мы вышли на первое дежурство.

Нас было пятеро. Я, Кабан, Шуруп и двое мотористов. На левых рукавах курток алели новенькие повязки. В карманах лежали нужные книжечки. Мы шли по проспекту широкой шеренгой. Плечом к плечу.

Осенний вечер был холодным. Фонари светили тусклым желтым светом. Люди спешили по домам. Они косились на нас. Сначала с опаской. Крепкие, бритоголовые парни в рабочих куртках всегда внушали страх. Но потом они видели повязки. И страх сменялся удивлением.

Мы патрулировали район.

Возле пивного ларька стояла кучка местных алкашей. Они громко матерились, бросали окурки на асфальт. Один из них, нетрезвый мужик в кепке, докопался до проходящей мимо женщины. Он дернул ее за рукав пальто.

– Слышь, краля! Одолжи рублик на опохмел!

Женщина испуганно отшатнулась.

Мы подошли вплотную. Я кивнул Кабану.

Серега шагнул вперед. Он молча, без замаха, сгреб алкаша за воротник пальто. Оторвал его от земли. Алкаш пискнул. Кепка слетела с его головы.

– Извиняйся, животное, – пробасил Кабан.

– Мужики… вы че… я ж просто… – заблеял пьяница, болтая ногами в воздухе.

– Извиняйся! – Кабан тряхнул его так, что у того клацнули зубы.

– П‑простите, гражданочка! Бес попутал!

Кабан разжал пальцы. Алкаш рухнул в лужу.

– А теперь собрали свои манатки и сдриснули отсюда, – мой голос был ледяным. – Чтобы я вас возле ларька больше не видел.

Алкаши сдуло ветром. Женщина с благодарностью посмотрела на нас.

– Спасибо вам, ребята. Вы из дружины?

– Экспериментальный оперативный отряд, – с гордостью выпалил Шуруп. У него грудь колесом ходила.

Мы пошли дальше.

В тот вечер мы разогнали еще две компании пьянчуг. Помогли старику донести тяжелую сумку до подъезда. Проводили до дома стайку девчонок из швейного училища. Девчонки строили глазки Кабану. Серега краснел и глупо улыбался.

Мы возвращались в общагу. Пацаны были прямо на взводе. Адреналин бурлил в крови. Они чувствовали себя героями – Робин Гудами советского разлива. Ими восхищались. Их боялись. У них была власть. И эта власть была легальной.

– Видал, Гендос, как тот хмырь в лужу сел? – гоготал моторист Леха. – А девчонки‑то, девчонки! Прямо кипятком писали!

Я шел молча. Курил. Я знал цену этому восторгу. Власть – это самый сильный наркотик. Сильнее водки и сильнее портвейна. Власть развращает. И сейчас мне нужно было использовать этот наркотик правильно.

Моя цель не состояла в том, чтобы воспитать тимуровцев. Тимуровцы не смогут противостоять уркам Баксана. Тимуровцев не примет под свое крыло цеховик Штерн. Мне нужны были волки. Волки в овечьей шкуре.

На следующий день я встретился со Светочкой. Мы шли по набережной Москвы‑реки. Ветер трепал ее темные волосы. Она куталась в легкий плащ. Я же обнимал ее за плечи, согревая.

– Гена, я так за тебя боюсь, – она подняла на меня свои огромные глаза. В них стояла тревога. – Весь Универмаг гудит. Говорят, ты теперь главный в какой‑то новой дружине. Что вы бандитов ловите. Это правда?

– Слухи преувеличивают, Светик, – я ласково поцеловал ее в холодный нос. – Мы просто гуляем по вечерам. Гоняем пьяниц. Помогаем бабушкам переходить дорогу. Ничего опасного. Многие нам даже спасибо говорят.

Она прижалась ко мне:

– Обещай, что не полезешь на рожон. Зоя Михайловна говорит, что в районе появились плохие люди. С ножами ходят.

Я вспомнил перекошенное лицо Баксана в подворотне. Вспомнил хруст его сустава.

– Не переживай, родная. Плохие люди нас боятся, а у нас всё под контролем.

Я врал ей. И мне было от этого тошно. Но я не мог сказать ей правду. Не мог рассказать про майора КГБ. Про Штерна. Про то, что я леплю из своих друзей уличную банду. Мой долг – защитить ее. Любой ценой. А для этого мне придется испачкать руки в дерьме по самые локти.

Прошла неделя.

Наши патрули стали регулярными. Район притих. Местная шпана предпочитала обходить нас стороной. Участковый Сидорчук при встрече довольно жал мне руку.

– Молодец, Мордов. Район чистый. Хоть сплю теперь спокойно.

Но вот я не спал спокойно. Баксан затаился. Он явно копил силы и изучал наши маршруты. Он по‑любому ждал удобного момента. А я ждал случая, чтобы сделать следующий шаг. Шаг за грань. Шаг в темноту.

И этот случай представился в пятницу вечером.

Погода окончательно испортилась. Лил холодный дождь. Мы шли вчетвером: я, Кабан, Михан и Шуруп. Мы свернули в темный переулок за кинотеатром «Космос». Фонари здесь традиционно были разбиты местными маргиналами.

Впереди, возле глухой кирпичной стены, мы услышали пьяный мат и звуки возни.

Мы ускорили шаг. Из темноты вынырнули две фигуры.

Один из них, высокий, грузный мужик в дорогом, но изрядно помятом драповом пальто, едва стоял на ногах. Он был пьян в стельку.

Второй, щуплый паренек в кепке, пытался вырваться из его захвата. Мужик в пальто мертвой хваткой вцепился в воротник паренька и тряс его, как грушу.

– С‑сука! Ты кого обсчитал⁈ – ревел мужик, брызгая слюной. – Да я тебя сгною! Ты знаешь, кто я такой⁈ Я весь ваш таксопарк куплю и продам! Верни сдачу, гнида!

Паренек, видимо, местный таксист, испуганно пищал:

– Дяденька, пусти! Какая сдача? Ты сам мне трешку сунул! Пусти, порвешь куртку!

Мы подошли ближе. Свет далекого фонаря упал на лицо мужика в пальто. Мясистое, красное. На пальцах блестели массивные золотые перстни. Я сразу срисовал типаж. Это был не простой работяга. Зажравшийся барыга, который перебрал в ресторане и решил покачать права перед простым водилой.

– Отпусти парня, дядя, – мой голос прозвучал сухо и резко.

Мужик обернулся. Мутный взгляд скользнул по нашим красным повязкам. Он презрительно скривил губы.

– О, комсомолия нарисовалась! Пошли вон, щенки! Не ваше собачье дело! Я тут с ворьем разбираюсь!

Он оттолкнул таксиста. Тот не стал ждать нового захвата в пьяные объятия. Развернулся и дал деру в темноту дворов.

Мужик покачнулся, сделал шаг в нашу сторону. Сунул руку в карман пальто.

– Я вас сейчас самих в милицию сдам, ушлепки! Я товарища Щелокова знаю!

Он вытащил руку. В пальцах блеснуло стекло. Это была нераспечатанная бутылка водки. Он перехватил ее за горлышко, намереваясь использовать как дубинку.

– Ну, кто первый? Подходи, сопляки! – он пьяно замахнулся.

Это была его фатальная ошибка.

Я даже не успел отдать приказ. Кабан сработал на рефлексах, которые я вколачивал в него весь месяц.

Серега не стал пятиться. Он резко сократил дистанцию. Ушел с линии замаха. Его правая рука, как поршень, влетела мужику в солнечное сплетение. Короткий, жесткий тычок.

Мужик крякнул. Бутылка выпала из ослабевших пальцев. Она ударилась об асфальт, но не разбилась, а покатилась в лужу. Кабан провёл подсечку. Барыга рухнул на спину с тяжелым, мясным стуком. Голова стукнулась о поребрик. Он обмяк. Храп разорвал тишину переулка. Нокаут.

Кабан отступил на шаг. Он тяжело дышал. Посмотрел на свои кулаки.

– Готов, – пробасил он. – Ишь, пугал он нас.

Мы подошли к лежащему. Мужик раскинул руки. Пальто распахнулось. Из внутреннего кармана пиджака наполовину высунулся толстый, туго набитый кожаный бумажник. Он привлекал внимание, как бельмо на глазу. Из него торчали красные десятирублевые и фиолетовые двадцатипятирублевые купюры. Пачка была толщиной в два пальца. Там лежала зарплата советского инженера за полгода.

Все уставились на этот бумажник. В переулке повисла звенящая тишина. Слышно было только, как капли дождя стучат по лужам.

Мой внутренний барометр зашкалил. Вот он. Момент истины. Рубикон.

Мы – комсомольский патруль. Мы должны вызвать милицию. Сдать пьяного хулигана. Вернуть ему деньги. Получить благодарность.

Но комсомольский патруль не сможет подобраться к Штерну! И Штерну не нужны пионеры! Ему нужны хищники…

Я принял решение. Я давно его принял, но сейчас нужно было воплотить его в жизнь.

Я посмотрел на своих парней. Шуруп нервно сглотнул. Михан переминался с ноги на ногу. Кабан гипнотизировал взглядом бумажник.

– Шмонайте, – тихо, но абсолютно четко сказал я.

Слово повисло в холодном воздухе. Оно прозвучало как выстрел.

Шуруп вздрогнул. Его глаза расширились.

– Ген… ты чего? – прошептал он. – Это ж… кража. Уголовка, Ген. Мы же дружинники…

– Мы не бесплатно работаем, Витя, – мой голос был ровным, как лед. Я не отводил взгляда от Кабана. – Государство нам за патрули не платит. А нам нужна экипировка. Нам нужны боксерские перчатки, бинты, нормальные груши. Нам нужно мясо, чтобы восстанавливать силы после тренировок. Это… будет налог. Налог за безопасность. Этот упырь махал бутылкой. Он мог проломить тебе череп и отправить в больничку. Пусть платит штраф в фонд нашего отряда.

Пацаны замерли. В их головах сейчас ломались стереотипы. Разрушались идеалы пионерии. Советское воспитание кричало им, что брать чужое – это табу. Это преступление. Это конец.

Я ждал. Я не мог заставить их приказами. Они должны были перешагнуть эту черту сами. Осознанно.

Кабан тяжело дышал. Его взгляд метался от моего лица к толстому бумажнику. В нем боролись дворовый хулиган и правильный советский парень.

Прошла секунда. Вторая. Третья.

Кабан медленно присел на корточки. Его огромная, мозолистая рука потянулась к пиджаку лежащего мужика. Пальцы дрожали.

В этот миг внутри меня взбунтовался старый русский офицер. Моя честь, моя суть возопила. Красть у пьяного? Мародерить?

Это удел крыс!

Моя рука дернулась. Я инстинктивно подался вперед, чтобы ударить Кабана по руке. Выбить этот проклятый кошелек. Сказать: «Отставить! Я пошутил!»

Но я заставил себя остановиться. Я стиснул зубы так, что заныли скулы. Я впился ногтями в ладони.

«Терпи, солдат, – сказал я себе. – Ты сам выбрал этот путь. Без этого они останутся комсомольцами. И их перережут урки. Терпи».

Я остался стоять неподвижно.

Кабан ухватил бумажник. Вытащил его из кармана. Раскрыл. Там были деньги. Много денег. Больше, чем эти парни видели за всю свою жизнь.

Серега посмотрел на меня. В его глазах больше не было сомнений. В них появился темный, хищный блеск. Блеск зверя, попробовавшего свежую кровь.

– Берем, командир? – хрипло спросил он.

– Берем, – я кивнул. – Забирай всё. Бумажник выбрось в канализацию. И уходим. Быстро.

Кабан выгреб купюры, рассовал их по своим карманам. Пустой лопатник полетел в темноту кустов. Мы развернулись и быстрым шагом покинули переулок. За нашими спинами пьяный барыга продолжал мирно храпеть под дождем.

Мы шли молча. Никто не проронил ни слова до самой котельной.

В подвале горела тусклая лампочка. Мы спустились вниз. Кабан выгреб деньги из карманов и бросил их на перевернутый ящик.

Красные, фиолетовые, зеленые бумажки. Триста сорок рублей. Колоссальная сумма.

Шуруп смотрел на эти деньги с ужасом и восторгом одновременно. Михан тяжело сопел. Шаг за грань был сделан. Рубикон пройден. Мы больше не были комсомольским патрулем. Мы стали бандой.

Я подошел к столу. Разделил деньги на две неравные кучи. Меньшую, рублей сто, я подвинул к парням.

– Это на личные расходы. Поделите на всех поровну. Купите девчонкам цветы. Сводите в кино.

Я накрыл ладонью большую кучу.

– Это – общак. Фонд бригады. Завтра Кабан идет в спорттовары. Покупаем две тяжелые груши, лапы, перчатки. Михан идет на рынок. Договаривается с мясником. Каждый вечер у нас должно быть парное мясо для восстановления. Ясно?

– Ясно, Гендос, – Кабан улыбнулся.

Его улыбка была жесткой. Он почувствовал вкус силы. Силы, которая приносит деньги.

– И еще одно, – я обвел их суровым взглядом. – Мы не крысы. Мы не грабим работяг. Не трогаем стипендии студентов. Не лезем к бабкам на рынке. Мы доим только тех, кто этого заслуживает. Барыг, цеховиков, пьяных мажоров. И уркаганов. Кто нарушит этот закон – сломаю челюсть и вышвырну из бригады. Поняли?

– Поняли, командир, – хором ответили они.

Я сел на ящик. Закурил. Дым наполнил легкие. Я смотрел на своих парней. В их глазах исчезла юношеская наивность. Они переступили через мораль. Они стали опасными.

На следующий день наши тренировки изменились.

В них исчезла спортивная составляющая. Появилась злоба. Они били по новым, тяжелым грушам с такой яростью, словно хотели пробить их насквозь. Они отрабатывали удары в горло и суставы без сожаления.

Они попробовали темную сторону. Она им понравилась.

Мы продолжали патрулировать улицы. С красными повязками на рукавах. Местные жители нас благодарили. Бабушки крестили нас вслед. Участковый Сидорчук ставил нас в пример.

Мой план работал идеально.

Через неделю слух о новой, жесткой и беспредельной банде ПТУшников, которые носят красные повязки, но грабят барыг, разлетелся по всему району.

Этот слух дошел до Эдика‑Америки. Он смотрел на меня с суеверным ужасом, когда я забирал у него струны.

Этот слух дошел до Баксана. Урки затаились, пытаясь понять, кто мы такие.

И я знал, что очень скоро этот слух дойдет до Льва Борисовича Штерна.

Теневой миллионер искал пехоту. И я подготовил для него лучших, самых голодных и злых псов в этом районе.

Но я также понимал страшную вещь. Я играл с огнем. Я отравил души этих парней. Я сломал их советские идеалы. И если я не смогу удержать их под контролем, если я не смогу вовремя вытащить их из этой грязи после завершения операции, я превращусь в монстра худшего, чем Штерн и Баксан вместе взятые.

Я стоял под тусклой лампочкой котельной. Слушал глухие удары Кабана по груше.

Я смотрел во тьму. Тьма смотрела в меня. Мы сделали свой выбор. Назад дороги не было.