Текст книги "Наладчик. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Василий Высоцкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 42 страниц)

Был теплый майский вечер. Москва благоухала цветущей сиренью. Я ждал Светочку у выхода из Универмага.

Она выпорхнула на улицу, в своем светлом плащике, смеющаяся, легкая, как весенний ветер. Увидев меня, она бросилась мне на шею.

– Геночка! Ты сегодня рано!

Я подхватил ее на руки, закружил, наслаждаясь звонким смехом.

– Для тебя, Светик, у меня всегда есть время. Пойдем гулять.

Мы шли по аллеям парка. Света увлеченно рассказывала мне какие‑то забавные истории про Зою Михайловну и покупателей. Я слушал ее голос, смотрел на ее профиль в лучах заходящего солнца, и моя душа старого, циничного полковника наполнялась абсолютным, звенящим покоем.

Мы купили эскимо, сели на деревянную лавочку у пруда. Света аккуратно откусила кусочек шоколадной глазури.

Она повернулась ко мне. Ее глаза, огромные и серьезные, внимательно изучали мое лицо.

– Гена… Ты так изменился за этот год.

– Постарел? – усмехнулся я, обнимая ее за плечи.

– Нет. Не постарел, – она покачала головой. – Ты стал… огромным. Я не про рост. Я про то, что внутри. Год назад ты был просто умным парнем из ПТУ, который чинил холодильники и красиво смотрел. А сейчас… Я вижу, как на тебя смотрят люди. Директор магазина здоровается с тобой за руку и лебезит. Милиционеры козыряют. Твои ребята смотрят на тебя как на бога. Ты строишь какие‑то центры, заседаешь в высоких кабинетах…

Она прижалась лбом к моему плечу.

– Мне иногда становится страшно, Гена. Страшно, что ты улетишь куда‑то высоко‑высоко, в этот свой новый, большой мир политики и власти. И забудешь простую продавщицу из рыбного отдела.

У меня перехватило горло. Я аккуратно забрал у нее недоеденное мороженое, положил на обертку. Взял ее лицо в свои ладони, заставив посмотреть мне прямо в глаза.

– Света. Послушай меня внимательно, – мой голос был тихим, но в нем звучала непреложная, абсолютная клятва. – Вся эта политика, кабинеты, власть, центры… Это всё – декорации. Это инструменты. Я делаю всё это только для одной цели. Чтобы в этом безумном мире был маленький, неприступный остров, где мы с тобой сможем быть счастливы. Где никто не посмеет тебе угрожать. Где наши будущие дети смогут расти, не боясь ни бандитов в подворотнях, ни гнилых чиновников.

Я нежно поцеловал ее в губы.

– Ты – мой центр тяжести, Светик. Мой якорь. Если ты когда‑нибудь отпустишь меня, я просто разобьюсь вдребезги. Я никогда, слышишь, никогда тебя не отпущу.

Ее глаза наполнились слезами, но это были слезы абсолютного счастья. Она обняла меня так крепко, словно пыталась слиться со мной воедино.

– Я люблю тебя, Гена, – прошептала она мне в шею. – Мой самый страшный и самый добрый человек на свете.

* * *

Но спокойствие, как известно, не может длиться вечно.

Следующим днем, когда я проводил показательную тренировку по ножевому бою для старшей группы в нашем Центре, в зал вошел Слава Джими. Лицо звукорежиссера было белее мела.

Он подозвал меня взмахом руки.

– Гена, – прошептал он, оглядываясь. – Беда.

Я вытер пот со лба полотенцем.

– Что стряслось, Слава? Опять фарцовщики на рынке борзеют?

– Хуже, мэн. Гораздо хуже, – Джими нервно поправил круглые очки. – Помнишь Аркадия Зильбера? Того лощеного композитора из Минкульта, который хотел наши песни умыкнуть, а ты его через комсомол бортанул?

– Помню, – я нахмурился. – Гнида редкостная. А что с ним?

– Он не успокоился, Гена. Он нашел себе новую «крышу». И очень высокую. Он спелся со Стасом Морозовым.

Мой пульс участился. Стас Морозов. Чиновник из ЦК ВЛКСМ. Человек, к которому я обращался за помощью, чтобы задавить Зильбера в прошлый раз.

– Морозов? – я вытер руки. – С чего бы это? Стас же сам его притопил.

– А с того, мэн, что Морозов увидел, во что превратился твой Центр. Он понял, какую силу и влияние ты здесь аккумулировал. И он решил, что такая корова должна доиться в его стойле, – Джими нервно сглотнул. – Мне сегодня пацаны из райкома шепнули. Морозов и Зильбер готовят подставу. Они хотят обвинить твой Центр в создании «военизированной антисоветской организации» и пропаганде западных ценностей. Зильбер написал экспертизу на наши тексты, что это подрыв строя.

Слава схватил меня за рукав.

– Завтра к нам нагрянет комплексная комиссия из ЦК комсомола и МВД. Не Кротов, а люди из другого управления, которых прикормил Морозов. Они перевернут здесь всё вверх дном. Найдут запрещенную литературу – Морозов позаботился, чтобы нам ее подкинули. Найдут незарегистрированную радиоаппаратуру. Тебя снимут, Центр закроют, а нас всех пустят по статье за тунеядство и хулиганство.

Я медленно опустил полотенце на скамейку.

Внутри меня снова проснулся тот самый холодный, расчетливый ветеран спецназа. Я слишком расслабился в лучах своей легальной славы. Я забыл, что в аппаратных играх вчерашний союзник может завтра воткнуть тебе нож в спину ради теплого кресла и контроля над финансовыми потоками.

Стас Морозов. Золотой мальчик, решивший, что может дергать меня за ниточки. Аркадий Зильбер. Плагиатор, возомнивший себя вершителем судеб.

– Спасибо, Слава, – мой голос лязгнул металлом. – Никакой паники. Продолжайте тренировки.

Я развернулся к залу.

– Кабан! Михан! Ко мне, живо!

Два моих верных волкодава в спортивных костюмах подбежали мгновенно.

– Что такое, командир? Кого ломать? – Кабан уже потирал кулаки.

– Ломать никого не будем, Серега. Мы будем играть в высшую политическую лингвистику.

Я посмотрел на них жестким взглядом.

– Сегодня ночью мы переходим на осадное положение. Базу вычистить до стерильности. Простучать каждый сантиметр на предмет подкинутых вещдоков. Но это мелочи.

Я посмотрел на часы.

– Мне нужно нанести один визит. Очень вежливый визит вежливости к товарищу Морозову. Кажется, кто‑то в ЦК забыл, что когда ты пытаешься закрыть пасть дракону, он может откусить тебе голову вместе с твоими импортными очками.

Глобальные процессы шли своим чередом. Брежнев ушел, Шелепин брал власть, мир крутился. А я готовился в очередной раз доказать столичной номенклатуре, что с парнями с Каширки в аппаратные игры лучше не играть.

Особенно, если этот парень помнит будущее.

Глава 8

«Если вам предстоит идти на ковер к начальству или на важную комиссию, а ваш парадно‑выходной костюм фабрики „Большевичка“ выглядит так, словно в нем спал батальон пехоты, не отчаивайтесь. Гладить просто через влажную марлю – это полумера. Советский денди знает: в блюдце с водой нужно добавить две столовые ложки столового уксуса. Смачиваете тряпицу этим раствором и проглаживаете стрелки на брюках горячим утюгом через плотную бумагу. Уксус намертво закрепит складку. Стрелка получится такой острой, что ею можно будет резать колбасу. А безупречный внешний вид – это ровно пятьдесят процентов вашего авторитета еще до того, как вы откроете рот».

Маленькие хитрости

Июнь тысяча девятьсот семьдесят первого года плавил московский асфальт с беспощадностью доменной печи. Тополиный пух летел над городом снежной пургой, забиваясь в носы, глаза и радиаторные решетки дребезжащих автобусов.

Мир в эти дни лихорадило так, что казалось, планета вот‑вот сорвется с оси. За океаном, в США, разразился грандиозный скандал – пресса начала публиковать секретные «Документы Пентагона». Вся хваленая американская демократия оказалась с душком: выяснилось, что правительство годами нагло врало собственному народу о реальных масштабах и потерях во Вьетнамской войне. Я читал об этом в «Известиях» и криво усмехался. Политика везде одинакова. Что в Вашингтоне, что в Москве – генералы врут, а расплачиваются за это простые парни в пропотевших гимнастерках.

Но в конце месяца глобальные политические интриги померкнут перед настоящей, тяжелой, свинцовой трагедией. Тридцатого июня весь Советский Союз замрет у радиоприемников. При возвращении на Землю, из‑за разгерметизации спускаемого аппарата корабля «Союз‑11», погибнут космонавты Георгий Добровольский, Владислав Волков и Виктор Пацаев.

Три человека, шагнувшие за пределы возможного, вернутся домой мертвыми. Страна будет плакать по‑настоящему. В такие моменты вся аппаратная грызня покажется мышиной возней. Смерть не выбирает по партийным билетам, она просто приходит и забирает лучших. И это в очередной раз напомнило мне, старому солдату, что цена любой ошибки – это всегда чья‑то жизнь.

А ошибаться мне сейчас было категорически нельзя.

В стенах родного ПТУ‑31 царила нервная, почти паническая суета. Запах свежей мастики, которой до зеркального блеска натерли полы в коридорах, смешивался с ароматом дешевого одеколона «Шипр» и едким потом десятков перепуганных пацанов.

Выпускные экзамены остались позади. Мы сдали их играючи. Наш суровый мастер Иван Степанович лично вывел мне в зачетке «отлично», скупо пожав руку. Но теперь наступал момент истины. Страшное, неотвратимое, как дембельский аккорд, слово – «Распределение».

В Советском Союзе государство учило тебя бесплатно, но за это ты был обязан отработать три года там, куда Родина пошлет. И Родина умела посылать с фантазией.

С самого утра в кабинете директора заседала комиссия. За длинным столом, покрытым зеленым сукном, восседали так называемые «покупатели» – представители заводов, автобаз и производственных комбинатов со всей необъятной страны.

В коридоре гудела очередь. Пацаны тряслись.

– Слышал, Сашку из параллельной вообще в Тюмень на автобазу забирают, – бледный как мел однокурсник нервно грыз заусенцы. – А Коляна в какой‑то леспромхоз под Вологдой! Говорят, там из удобств только медведи и комары с кулак размером!

Те, кто учился на отлично, шли первыми. Им давали иллюзию выбора: ЗИЛ, АЗЛК, теплые московские автокомбинаты с перспективой получения комнаты в малосемейке. Двоечников и троечников гребли по остаточному принципу, затыкая ими дыры на стройках народного хозяйства где‑нибудь у черта на куличках. Отказаться было невозможно. Если откажешься, то можешь получить волчий билет.

Мы стояли в углу рекреации. Моя Гвардия.

Витька Шуруп протирал запотевшие очки. Его трясло. Люся, его пышнотелая зазноба, уже проела ему плешь слезами на тему: «А вдруг тебя в Магадан ушлют, как мы жить‑то будем⁈» Михан хмуро ковырял носком ботинка линолеум, сжав пудовые кулаки в карманах пиджака.

Я стоял, прислонившись спиной к прохладной стене. На мне был идеально отглаженный серый костюм. Брюки с теми самыми уксусными стрелками, белая рубашка, на лацкане – значок ЦК ВЛКСМ и медаль «За трудовое отличие».

– Гендос, – Михан исподлобья посмотрел на меня. – А если нас раскидают? Меня на ЗИЛ, Витьку в Сибирь. Что с нашим отрядом будет? Что с Центром? Мы ж только‑только развернулись.

– Никто никого никуда не раскидает, Михан, – я достал пачку сигарет, но закуривать не стал, просто помял между пальцами. – Мы – единый механизм. И мы останемся в Москве.

Шуруп шмыгнул носом.

– Ген, ну как? По закону же положено! Покупатели эти, они ж звери. Им план по людям закрывать надо.

– Закон, Витя, это столб. Перепрыгнуть нельзя, а обойти – можно. Особенно если у тебя есть правильный навигатор.

Из‑за дубовой двери выскочил очередной пунцовый выпускник, стижимая в руках заветную путевку.

– Мордов! Мальцев! Коростелёв! – рявкнула в приоткрытую щель секретарша.

– Гвардия, за мной. Спины прямо. Лица кирпичом, – скомандовал я.

Мы вошли в кабинет.

За столом сидели пятеро. В центре – наш директор Николай Петрович, потеющий и суетливый. Слева от него – комсорг Игорь Вельтищев, который при виде меня инстинктивно вжал голову в плечи. А справа расположились «покупатели». Самым колоритным из них был грузный, красномордый мужик с обширной залысиной. Представитель какого‑то крупного уральского автокомбината. Он плотоядно оглядывал нашу троицу.

– О! Вот это кадры! – прогудел он, указывая на Михана толстым пальцем. – Богатыри! Сразу видно, рабочая косточка. Таких мне и надо на Урал, моторы у лесовозов в минус сорок перебирать! Оформляйте всех троих на мою базу, товарищ директор. Общежитие обеспечу, зарплата по северной сетке.

Николай Петрович заискивающе улыбнулся.

– Ну что ж, ребята. Предложение отличное. Урал – кузница страны…

Я мягко, но властно шагнул вперед, положив ладони на зеленое сукно стола.

– Добрый день, товарищи. Боюсь, Урал сегодня останется без нашей скромной помощи.

Красномордый покупатель поперхнулся воздухом.

– Чего? Ты, пацан, ничего не попутал? Это распределение, а не базар! Куда Родина прикажет, туда и поедешь гайки крутить!

Я не удостоил его даже взглядом. Я посмотрел прямо на директора ПТУ.

Затем неторопливо расстегнул пиджак. Достал из внутреннего кармана плотный, желтоватый конверт с гербовой печатью. Положил его на стол так, чтобы всем было видно золотое тиснение «Районный Комитет ВЛКСМ г. Москвы». И еще одну бумагу – за подписью кураторов из аппарата ЦК.

– Николай Петрович, ознакомьтесь, пожалуйста, с официальным запросом.

Директор дрожащими руками вскрыл конверт. Вытащил плотный лист бумаги. По мере того, как он читал, его глаза становились всё круглее.

– Э‑э‑э… Товарищи… Тут целевое направление, – пролепетал он, передавая бумагу покупателю с Урала. – Районный комитет партии и Комитет комсомола ходатайствуют… нет, настаивают на оставлении выпускников Мордова, Мальцева и Коростелёва в распоряжении Москвы.

Красномордый выхватил бумагу. Пробежал глазами. Его багровое лицо пошло пятнами.

– Что за бред⁈ «Назначить на должность технических инструкторов Молодежного Экспериментального Центра при райкоме»⁈ Они слесари! Они должны нормы на производстве выполнять! Какой еще Центр⁈ Это саботаж! Я буду жаловаться в министерство!

Я медленно перевел взгляд на уральского гостя. Невольно включился старый полковник, который разговаривал с тыловыми крысами.

– Жалуйтесь. Прямо сейчас. Можете позвонить первому секретарю райкома товарищу Залихватову. Или сразу в аппарат ВЦСПС, товарищу Шелепину. И скажите им, что вы саботируете постановление партии о новой форме идеологической и допризывной работы с молодежью. Скажите им, что вам плевать на патриотическое воспитание в столице нашей Родины, потому что у вас на лесоповале не хватает рук. Звоните. Телефон перед вами. Набрать номер?

Мужик осекся. Имена, которые я назвал, обладали эффектом парализующего яда. Одно дело спорить из‑за распределения со студентом, и совсем другое – переть буром против партийной номенклатуры высшего звена.

Он шумно сглотнул. Бросил бумагу обратно на стол.

– Бюрократы, мать вашу… Равели тут конторы… – пробурчал он себе под нос и отвернулся.

Я повернулся к Вельтищеву.

– Игорь Ростиславович. Как комсорг училища, подтвердите профильное назначение.

Игорек, бледный как полотно, судорожно закивал:

– Да‑да! Подтверждаю! Экспериментальный центр – это важнейший проект районного масштаба! Ребята незаменимы. Я лично курирую…

– Вот и отлично, – я забрал документы со стола. – Николай Петрович, благодарю вас от всего сердца за учёбу, а сейчас… Будьте добры – поставьте штамп. Мы трудоустроены. По специальности. Будем чинить не просто моторы, а человеческие души.

Через десять минут мы вышли из кабинета. В руках у каждого была заветная корочка диплома и путевка‑распределение, в которой черным по белому значилось: «Направлен в Экспериментальный молодежный Центр при РК ВЛКСМ. Г. Москва».

Шуруп, выйдя в коридор, сполз по стеночке. Он снял очки и вытер лоб рукавом.

– Генка… Я чуть не обоссался, когда этот хряк про Урал запел. Ты его бумагами, как танком переехал!

Михан с уважением похлопал меня по плечу так, что у меня хрустнули позвонки.

– Командир. Ты гений. Мы в Москве. Мы на своей базе! И нам за это еще и зарплату будут платить⁈

– Будут, Михан. Как инструкторам. И ставку слесаря шестого разряда я вам тоже выбил, – я улыбнулся.

Напряжение спадало. Мы перешагнули этот рубеж. Мы больше не были бесправными пэтушниками, зависящими от прихоти мастера или директора. Мы стали самостоятельными, легализованными функционерами в этой системе.

Блат? Ну, если вы хотите такой же заиметь, то отрывайте жопу от дивана и морозьте ей, рискуйте шкурой, ходите под пулями. Потом с усмешкой сможете произнести: «Да, это тот ещё блат».

Мы вышли на крыльцо училища. Ослепительное июньское солнце ударило по глазам. Зацвела липа, ее сладковатый, тяжелый аромат перебивал даже запахи промзоны.

Кабан ждал нас у своего сияющего мотоцикла «Урал» с коляской. Его получилось перевести на соседнюю с Центром автобазу (договорились, что он будет числиться там водителем‑испытателем, а по факту – нашим штатным силовиком на колесах).

– Ну че, дембеля⁈ – заржал Серега, кидая мне шлем. – Отстрелялись? Куда теперь? Пиво пить или сразу в Центр, груши колотить?

– Никакого пива, – я поймал шлем. – У нас работы непочатый край. Слава Джими сегодня привез новые усилители. Надо паять. И у нас вечером тренировка старшей группы. Мы теперь не просто пацаны с района. Мы – официальные лица. Лицо надо держать.

Жизнь закрутилась в бешеном ритме новой реальности.

Наш «Экспериментальный молодежный Центр», который мы обустроили в здании старого кинотеатра, превратился в настоящую Мекку для молодежи Каширки. Мы забрали пацанов с улиц. Мы забрали их из сырых подворотен, где они глушили бормотуху и учились резать друг друга заточками.

Днем здесь гудели паяльники и осциллографы – Шуруп с маниакальным блеском в глазах вел радиокружок. Он учил пацанов собирать цветомузыку, чинить транзисторы и, что было моей тайной директивой, сам научился конструировать миниатюрные подслушивающие устройства и направленные микрофоны. В нашем деле информация была дороже золота.

Вечерами зрительный зал превращался в суровое додзё. Маты были пропитаны потом. Я, Михан и Кабан вели тренировки по рукопашному бою и самбо. Я давал им не классический спортивный мордобой, а жесткую, утилитарную армейскую систему выживания. Учил ломать суставы, использовать подручные предметы, работать против ножа и толпы. Пацаны выли от нагрузок, блевали после круговых тренировок, но не уходил никто. Потому что они видели: мы не теоретики. Мы – практики, которые держали этот район в стальном кулаке.

Ночи принадлежали року. Наша группа «Гром» репетировала до хрипоты. Слава Джими творил чудеса за микшерным пультом. Наши бобины расходились по Москве тиражами, которым позавидовали бы официальные ВИА. Мы пели о том, о чем молчало радио. Мы пели правду.

Но я не забывал о том, кто дал нам эту свободу.

В середине июля меня вызвали на связь. Очередная встреча с Бариновым прошла не в тире и не на выставке. Он ждал меня на скамейке в парке Сокольники, кормя голубей крошками вчерашнего батона.

Его плечо, простреленное в Жуковке, видимо, зажило, но правая рука двигалась чуть более скованно, чем раньше.

Я сел рядом, бросил на скамейку газету «Вечерняя Москва».

– Голуби сегодня голодные, Олег Иванович.

Баринов стряхнул крошки с ладоней. Внимательно посмотрел на меня своими немигающими, ледяными глазами.

– Голодные не только голуби, Мордов. Хищники тоже хотят есть.

Он достал из кармана папиросу, закурил.

– Вы сработали тогда на отлично. Папка Завьялова ударила как гаубица. На съезде Александр Николаевич пробил брешь. Волков снят. Завьялов под следствием. Щёлоковская группировка получила тяжелую пробоину и сейчас зализывает раны. Но это не победа, Гена. Это только выигранное сражение.

Баринов посмотрел на отдыхающих в парке людей.

– Система слишком инертна. Брежнев покачнулся, но смог‑таки удержаться в седле. Он сдал несколько пешек, чтобы сохранить доску. И на пенсию не вышел – остался при ЦК. Его окружение сейчас перегруппировывается. Они поняли, что Шелепин опасен. Они поняли, что у него появились новые, очень эффективные «инструменты». И они начали искать этот инструмент. Тебя, Мордов.

Я внутренне подобрался.

– Ищут? У них нет доказательств.

– У них есть ресурсы, – сухо отрезал старый чекист. – Твой куратор, майор Смирнов. Он хороший офицер, но он под колпаком у своего начальства. Генерал Рюмин из ведомства Андропова не спит. Рюмин – игрок высочайшего класса. Он не любит, когда на его доске появляются неучтенные ферзи. КГБ хочет знать, кто вскрыл дачу в Жуковке. МВД жаждет отомстить за унижение. Ты оказался между двух огней.

Баринов повернулся ко мне всем корпусом.

– У тебя сейчас есть только один выход, студент. Легализоваться настолько, чтобы стать неприкасаемым для уличных оперов, и одновременно уйти в глубокую тень для серьезных разработок.

– Я уже заместитель заведующего отделом в райкоме, – я пожал плечами. – У меня официальный Центр.

– Этого мало. Рюмина райкомовской корочкой не остановишь. Нам нужен новый удар. Упреждающий.

Баринов вытащил из‑за пазухи сложенный вдвое лист бумаги и вложил его в мою газету.

– Окружение генсека готовит ответный ход. Они хотят дискредитировать Шелепина через международный скандал. Речь идет о тайных поставках алмазов за рубеж в обход государства. Деньги оседают на швейцарских счетах партийной элиты, лояльной Брежневу. Если мы возьмем эту схему, мы отрежем им финансовые артерии за границей. И тогда они сожрут друг друга сами.

Я развернул лист прямо в газете. Там были схемы, адреса, номера накладных.

– Алмазы? Олег Иванович, вы шутите? Это же уровень Госбезопасности. Там охрана будет стрелять на поражение даже в тень.

– Именно поэтому я обращаюсь к тебе. Вы доказали, что можете быть невидимыми. Операция «Огранка». Подготовка – два месяца. Информацию я буду передавать частями. А пока – сиди тихо. Развивай свой Центр. Играй музыку. Будь на виду у всех, чтобы никто не заподозрил, что ты готовишься вскрыть главное хранилище коррупционеров.

Он поднялся со скамейки.

– И Гена… Береги своих людей. В этот раз, если вы ошибетесь, я вас прикрыть не смогу.

Баринов ушел, слившись с толпой пенсионеров на аллее. Я остался один, глядя на схему в газете.

Алмазы. Контрабанда. Высшие эшелоны власти.

«Ну что ж, полковник, – усмехнулся я про себя. – Ты хотел большую игру? Получи и распишись».

Вечерняя Москва встречала меня теплым, ласковым ветром. Я шел к Универмагу. В кармане лежала первая, официально заработанная в Центре зарплата. Не криминальные деньги Штерна, а честные, чистые советские рубли.

Я купил у метро огромный букет белых роз. Дорого, пафосно, но сегодня был особый день.

Светочка ждала меня на нашем привычном месте у сквера. Она была в легком ситцевом платье в мелкий цветочек, которое удивительно шло к ее темным волосам и точеной фигуре. Увидев розы, она ахнула, закрыв рот ладошками.

– Геночка… Зачем так тратиться? Это же целое состояние! – она зарылась лицом в лепестки, вдыхая аромат. Глаза ее сияли.

Я обнял ее, прижимая к себе.

– Для тебя, родная, мне никаких денег не жалко. Тем более, что это моя первая настоящая, министерская получка. Я теперь дипломированный специалист и руководитель. Могу себе позволить баловать самую красивую девушку в этом городе.

Мы пошли по бульвару. Света держала меня под руку, крепко прижимаясь к моему боку.

– Гена, – она посмотрела на меня снизу вверх, и в ее взгляде я увидел ту самую, глубокую, спокойную уверенность, которая бывает только у женщин, нашедших свою каменную стену. – А Зоя Михайловна сегодня сказала, что ты далеко пойдешь. Что ты не такой, как эти все… которые на гитарах бренчат и портвейн пьют. Что за тобой – как за каменной стеной.

Я остановился. Мы стояли под кроной старого раскидистого дуба. Уличный фонарь отбрасывал мягкий, желтый свет на ее лицо.

– Зоя Михайловна – мудрая женщина, Светик, – я аккуратно убрал непослушную прядь с ее лба. – Я действительно не такой, как они. Я другой. И иногда мне приходится делать вещи… жесткие вещи. Чтобы эта стена, за которой ты стоишь, никогда не рухнула.

Я заглянул ей в глаза. Мне нужно было, чтобы она поняла. Я не мог рассказать ей про КГБ, про сейфы и алмазы. Но я должен был знать, что она примет меня любым.

– Если когда‑нибудь… ты услышишь обо мне что‑то плохое. Если кто‑то скажет, что я бандит, или преступник, или жестокий человек… Ты поверишь им?

Света перестала улыбаться. Она смотрела на меня долго и серьезно. В этой двадцатилетней девочке‑продавщице было столько внутренней, природной мудрости, что мне, старому солдату, иногда становилось стыдно за свои страхи.

Она положила свою маленькую ладошку мне на грудь, прямо туда, где ровно билось сердце.

– Гена. Я не слепая. Я видела твое лицо тогда, когда мы вытаскивали девчонок с холерой. Я видела, как на тебя смотрят твои ребята. Они смотрят на тебя не как на начальника. Они смотрят на тебя как на командира на войне. Я не знаю, с кем ты воюешь, Гена. И я не хочу знать. Потому что я знаю главное.

Она поднялась на цыпочки.

– Ты никогда не ударишь слабого. И ты убьешь любого, кто попытается обидеть нас. Мне этого достаточно. Я буду за твоей спиной всегда. Что бы ни случилось.

Она потянулась к моим губам. Это был не робкий девичий поцелуй. Это был поцелуй женщины, которая сделала свой выбор и готова была нести этот крест до конца.

Я обнял ее так крепко, что, казалось, мы слились в одно целое.

Мой тыл был надежен. Моя совесть была спокойна. Моя армия была вооружена и обучена.

Впереди нас ждали алмазные сейфы, генеральские заговоры и холодные, безжалостные игры спецслужб. Я знал, что меня попытаются сломать. Меня попытаются подкупить. Меня попытаются уничтожить.

Но они еще не поняли одного. Они играли в политику. А я – воевал за выживание своей страны и своей женщины. И в этой войне у них не было ни единого шанса.

Я, Михаил Алексеевич Коростелёв, полковник спецназа в теле Геннадия Мордова, улыбнулся в темноту московской ночи.

Игра переходит на следующий уровень. Заряжай, Гвардия. Завтра будет новый бой.