Текст книги "Наладчик. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Василий Высоцкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 42 страниц)

Я не стал оправдываться. Оправдания всегда звучат как вина. Я пустил в ход тяжелую артиллерию – офицерское обаяние и легкую наглость.

Я рассмеялся. Обхватил ее за талию обеими руками. Притянул к себе вплотную.

– Светик. Радость моя. Ты думаешь, я втихаря бегаю по парфюмерным магазинам? Я сегодня полчаса ругался с комсоргом в его кабинете. У него секретарша сидит, духами обливается так, что топоры ржавеют. Провонял весь кабинет.

Я посмотрел прямо в ее глаза.

– Мне кроме тебя никто не нужен. Ты моя единственная русалка в этом океане кильки в томате.

Света фыркнула. Попыталась вырваться, но я держал крепко. Улыбка предательски тронула ее губы.

– Точно секретарша? – она шмыгнула носом.

– Точно. Даю слово комсомольца.

Я поцеловал ее. Долго, крепко. На морозе губы казались особенно горячими. Она обмякла в моих руках. Инцидент был исчерпан. Опыт решает всё.

Мы дошли до старого Дома культуры на окраине. Спустились в глубокий подвал.

Здесь находилось царство Славы Джими. Подпольная студия звукозаписи. Стены были обиты картонными упаковками от яиц для акустики. Пахло канифолью, нагретым пластиком и сладковатым дымом.

Джими сидел за огромным пультом, утыканным тумблерами. Он крутил бобины на магнитофоне «Акай». Волосы стянуты резинкой, круглые очки блестят.

– Пис, чуваки! – он махнул нам рукой. – Проходите. Аппарат греется.

В углу уже сидели мои музыканты. Шуруп терзал бас‑гитару. Давид настраивал малый барабан. Чехословацкая установка «Амати», добытая Вахтангом, сверкала хромом.

Света скромно села на старый диванчик в углу. Я достал свою гитару. Воткнул шнур в усилитель. Проверил строй.

– Ну что, Джими. Готов писать историю? – я подошел к микрофону.

– Всегда готов, мэн. Жгите. Пленка пошла.

Я кивнул Давиду. Он отбил ритм палочками. Раз. Два. Три. Четыре.

Я ударил по струнам. Густой, перегруженный фуззом звук заполнил подвал. Это был тяжелый, тягучий рифф. Я решил сыграть вещь, которая идеально отражала атмосферу этого серого, скованного льдом советского времени.

Песня группы «Наутилус Помпилиус». «Скованные одной цепью». Илья Кормильцев напишет этот гениальный текст только в восьмидесятых. Но здесь и сейчас эти слова звучали как откровение.

– Круговая порука мажет, как копоть… – мой голос звучал низко, с оттяжкой. Я пел не для партийных бонз. Я пел для улиц. – Я беру чью‑то руку, а чувствую локоть. Я ищу глаза, а чувствую взгляд, где выше голов находится зад…

Бас Шурупа ухал, как метроном рока. Давид лупил по тарелкам с кавказской страстью. Аппаратура Джими выдавала плотный, фирменный звук.

– За красным восходом – розовый закат… Скованные одной цепью, связанные одной целью!

Я рубил аккорды. Я вкладывал в эту песню всю свою злость. На Штерна, на Баксана, на систему, которая заставляла меня лгать любимой девушке.

Слава Джими за пультом качал головой в такт. Его глаза за очками закрылись от кайфа. Он крутил ручки эквалайзера, выстраивая частоты. Света сидела, прижав руки к груди. Она не понимала всего смысла жестоких слов, но она чувствовала сумасшедшую энергетику.

Мы закончили на пронзительной, визжащей ноте. Звук растворился в картонных стенах.

Джими нажал кнопку «Стоп». В подвале стало тихо.

– Чуваки… – прошептал звукорежиссер. – Это атомная бомба. Мы порвем этот сонный город на куски. Я эту бобину размножу. Завтра она будет играть из каждого кассетника на районе. Это шедевр, мэн.

Я вытер пот со лба. Улыбнулся.

– Размножай, Слава. Пусть слушают.

Но наша творческая идиллия прервалась самым грубым образом.

Железная дверь подвала с грохотом распахнулась. На пороге стоял Кабан. Он тяжело дышал. На его скуле краснела свежая ссадина. Куртка порвана на плече.

– Гендос! – рыкнул Серега. – Беда!

Я мгновенно отложил гитару. Музыкант умер. Ожил командир штурмовой группы.

– Докладывай. Коротко.

– Баксановские, – Кабан сплюнул кровь на бетонный пол. – Они приперлись к главному входу ДК. Человек пятнадцать. Трясут студентов. Отбирают кассу. Я одного зацепил, так они толпой навалились. Еле ушел. Баксан там. Орет, что ждет тебя. Говорит, пришел должок за подворотню забирать.

Мои челюсти сжались. Баксан сделал свой ход. Он привел стаю. Прямо на мою территорию. К моей студии.

Я посмотрел на Шурупа. Витька побледнел, но решительно отложил бас‑гитару.

– Витя. Давид, – мой голос был спокойным и холодным. – Инструменты не бросать. Сидите здесь со Светой. Заприте дверь изнутри. Джими, выруби свет. Никому не открывать, пока я не подам голос.

Светочка вскочила. Ее лицо исказил ужас.

– Гена! Не ходи! Вызови милицию! Их много! Они убьют вас!

Я подошел к ней. Крепко обнял. Поцеловал в лоб.

– Милиция не успеет, родная. Это мой район. Моя земля. И я не позволю здесь гадить. Жди меня.

Я развернулся.

– Серега. Пошли. Покажем им экспериментальную медицину.

Мы выскочили из подвала. Взлетели по бетонным ступеням.

На улице валил густой снег. Площадь перед Домом культуры освещалась двумя тусклыми фонарями.

Картина была классической. Пятнадцать рыл в телогрейках и куртках стояли полукругом. В центре валялся избитый студент. Из его карманов сыпалась мелочь.

Впереди стоял Толик Баксан. Правая рука, которую я ему вывихнул, была замотана эластичным бинтом. В левой он крутил кусок тяжелой арматуры. Заметив нас, он хищно осклабился.

– О, фраерок нарисовался! С подкреплением! – крикнул уркаган. – Что, Мордов, красная повязка не жмет? Думал, я прощу тебе стенку? Сегодня мы вас будем резать на ремни. Медленно.

Я не стал кричать в ответ. Я не стал угрожать. Я просто засунул два пальца в рот и выдал оглушительный, пронзительный свист. Свист с двумя переливами.

Сигнал сбора.

Из темноты аллей, из‑за заснеженных кустов, из‑за угла кинотеатра начали бесшумно выходить люди. Моя гвардия. Михан, мотористы, сварщики. Десять человек. Они шли размеренным, тяжелым шагом. Плечом к плечу. Кулаки замотаны брезентовыми лентами. Никаких арматур. Никаких ножей. Только чистая, разрушительная физическая сила.

Они выстроились у меня за спиной. Монолит. Стена.

Баксан перестал улыбаться. Его стая нервно задвигалась. Численный перевес был еще на их стороне. Пятнадцать против двенадцати. Но качество было разным.

– У тебя один шанс, Толик, – мой голос прорезал снегопад. – Брось железку. Падай на колени. Извиняйся. И тогда вы уйдете отсюда на своих ногах.

– Пошел ты! – взвизгнул Баксан, взмахивая арматурой. – Вали их, пацаны! Рви комсомольцев!

Толпа урок с ревом рванула на нас.

Я не отступил ни на шаг.

– Гвардия! В клин! Работаем жестко! – рявкнул я.

Бой начался. Это не было похоже на драки в кино. Это была короткая, страшная мясорубка.

Мои пацаны ударили первыми. Они применяли всё то, что я вколачивал в них месяц в грязном подвале.

Кабан принял на себя двоих. Он ушёл от удара цепью, коротко пробил основанием ладони в челюсть одному. Хруст. Урка рухнул в снег. Второму Кабан всадил колено в бедро – классический «сушняк». Парень взвыл и рухнул, хватаясь за отнявшуюся ногу.

Михан работал как свайный молот. Его свинцовые перчатки дробили носы и вышибали зубы. Он просто пер вперед, сминая сопротивление.

Я пошел прямо на Баксана.

Уркаган замахнулся арматурой, целясь мне в голову. Я сделал скользящий шаг навстречу, сокращая дистанцию. Влетел под удар. Стальной прут просвистел над моей макушкой, обдав ветром.

Я вошел в клинч. Моя левая рука мертвой хваткой впилась в его горло. Я не стал его душить. Я надавил большим пальцем на сонную артерию. Баксан захрипел, его глаза полезли на лоб. Оружие выпало из ослабевших пальцев.

Я подсек его опорную ногу. Мы рухнули в снег. Я оказался сверху.

– Я предупреждал тебя, гнида, – прошипел я ему прямо в лицо.

Мой кулак взлетел и опустился на его скулу. Кожа лопнула. Кровь брызнула на белый снег. Я ударил еще раз. И еще. Методично. Безжалостно. Вбивая в него понимание того, кто здесь хозяин.

Вокруг нас кипела свалка. Но она длилась недолго. Мои парни ломали урок. Баксановская пехота, привыкшая пугать школьников, столкнулась с отлаженной машиной ближнего боя. Удары в пах, в колени, в горло. Никакой пощады.

Через три минуты всё было кончено.

Снег на площади перед ДК стал красным. Урки валялись, корчась от боли, зажимая разбитые лица и сломанные конечности. Трое попытались сбежать, но Михан нагнал их и впечатал в сугроб.

Моя гвардия стояла тяжело дыша. Куртки порваны, костяшки сбиты. У Кабана рассечена бровь. Но они стояли. А враг лежал.

Я поднялся со стонущего Баксана. Вытер кровь с рук снегом.

– Слушайте сюда, упыри, – я обвел взглядом лежащих. Мой голос звучал как гром. – Этот район наш. Эта земля наша. Вы сюда больше не сунетесь. Никогда. Если я увижу здесь хоть одного из вас – сломаю позвоночник.

Я пнул Баксана по ребрам.

– Забирай своих шакалов и уползай. Время пошло.

Урки, постанывая, начали подниматься. Они подхватывали раненых. Баксан встал, шатаясь. Его лицо представляло собой кровавое месиво. Он ничего не сказал. Он сломался. В его глазах был только животный страх.

Они побрели прочь, растворяясь в снегопаде. Жалкие, побитые шакалы.

Я повернулся к своим пацанам.

– Все целы?

– Жить будем, командир, – ухмыльнулся Кабан, слизывая кровь с губы. – Слабоватые они оказались. Только понтовались много.

Я кивнул. Мы одержали победу. Полную и безоговорочную. Район был очищен. Баксан уничтожен как авторитет. Я выполнил заказ Штерна.

Но я знал, что это только начало. Штерн теперь захочет большего. Он захочет использовать нас для грязных дел. А я должен буду загнать его в ловушку майора Смирнова.

Я спустился обратно в подвал.

Постучал в железную дверь. Два коротких, пауза, два коротких.

Дверь с лязгом открылась.

Света бросилась мне на шею. Она плакала, ощупывая мое лицо, куртку.

– Гена… Живой… Слава богу… –

– Я же говорил, родная, – я прижал ее к себе. – Старый солдат всегда возвращается с победой.

Шуруп и Давид стояли бледные, сжимая в руках обрезки труб. Джими нервно курил в углу.

– Выходи, народ, – сказал я. – Концерт окончен. На улице чисто.

Мы вышли в морозную ночь. Снег заметал следы крови на асфальте. Город спал.

Глава 12

«Если на долгой зимней охоте или в холодной засаде у вас начали предательски замерзать ноги, ни в коем случае не начинайте топать и прыгать на месте, распугивая дичь и демаскируя позицию. Советский охотник знает: достаточно снять сапоги и обернуть ступни поверх носков в два‑три слоя обычной газеты. Бумага создаст идеальную воздушную прослойку и сохранит тепло вашего тела».

Маленькие хитрости

Столбик термометра рухнул к минус двадцати пяти, и город накрыло густым, колючим морозным туманом. Снег под подошвами моих рабочих ботинок визжал, словно битое стекло. Дыхание мгновенно кристаллизовалось, оседая пушистым инеем на воротнике куртки.

Для простого советского обывателя это было время кутаться в кроличьи шапки‑ушанки, пить горячий чай у пузатых батарей центрального отопления и смотреть по черно‑белому «Рекорду» концерты Муслима Магомаева. А вот для криминального мира холода никогда не были помехой. Теневая экономика не знала выходных и праздников.

С момента грандиозного провала медвежатников Седого и Скрипача на пищекомбинате прошла неделя. Лев Борисович Штерн, этот подпольный Корейко районного масштаба, рвал и метал. Касса уплыла, лучшие специалисты парились в камерах Лубянки, а паранойя теневого миллионера расцвела пышным, махровым цветом. Он искал крысу. Искал яростно, подозревая всех и каждого.

Моя же позиция в его глазах пока оставалась шаткой. Я тот самый уличный вожак, который вовремя почуял засаду, увел своих пацанов из‑под удара и честно доложил обо всем «хозяину». Но чтобы подобраться к самому горлу Штерна и сдать его майору Смирнову со всей бухгалтерией, мне нужно было расчистить плацдарм. Убрать промежуточные звенья.

А звеньев этих, особо приближенных к телу цеховика, было два. Два заместителя, два верных цепных пса, через которых Штерн вел свои мутные дела.

Первый – Глеб Самойлович Петров. Скользкий, потный мужичок лет сорока пяти. Бывший завскладом, выгнанный за растрату, но избежавший чудом посадки. Он отвечал у Штерна за логистику, сбыт левого товара и контакты с нужными людьми из уголовной среды. Глеб носил дорогую пыжиковую шапку, всегда пах чесноком, а глазки у него бегали так быстро, что хрен поймаешь взгляд.

Второй – Семён Васильевич Ручкин. Полная противоположность Глебу. Пятидесятилетний угрюмый буйвол с перебитым носом и холодным, мертвым взглядом вертухая. Он был начальником службы безопасности Штерна, его личным палачом и силовиком. Говорил мало, предпочитая ломать пальцы должникам.

Оба они смотрели на меня и мою молодую «гвардию» как на выскочек. Как на кусок грязи, прилипший к дорогому ботинку их босса. И оба они мешали мне.

Я решил, что резать этот торт мы будем по частям. И первым на разделочную доску ляжет Глеб Самойлович. Уж больно он был суетлив и амбициозен.

Моя агентура, а именно вездесущий Шуруп, который теперь под видом настройки гитар терся в самых злачных местах района, принес мне крайне любопытную информацию. Глеб Самойлович, желая выслужиться перед Штерном и заодно наладить контакты с новыми оптовиками из южных республик, организовал грандиозную «сходку». И не где‑нибудь в прокуренном подвале, а на элитной номенклатурной даче в Серебряном Бору, которую он снял через коррумпированные связи.

Программа намечалась классическая, в лучших традициях партийно‑криминальной элиты: зимняя охота на кабанчика с вышек, стрельба по мишеням, баня с девочками по вызову, коньяк рекой и обсуждение серьезных схем. Штерн был приглашен в качестве почетного гостя.

Мой внутренний полковник мгновенно почуял запах пороха и идеальной оперативной комбинации.

Для начала я должен был навестить своего куратора.

Мы встретились со Смирновым на нашем старом месте – в стрелковом тире ДОСААФ. Здесь всегда пахло оружейным маслом и свинцом, а грохот малокалиберных винтовок отлично глушил любые разговоры.

Я положил на барьер ТОЗ‑8, выбил пять из пяти в черную мишень на пятидесяти метрах и повернулся к майору. Он стоял рядом, внимательно изучая мою мишень через оптическую трубу.

– Валерий Петрович, у меня для вас есть жирный, откормленный гусь, – негромко произнес я, отщелкивая затвор винтовки. – Намечается крупный сабантуй. Глеб Петров, правая рука Штерна, собирает цвет теневого южного импорта на даче в Серебряном Бору. Охота, блуд и переговоры о контрабанде. Штерн тоже там будет.

Смирнов оторвался от трубы. Его серые глаза блеснули профессиональным азартом.

– Даты? Время? Кто именно будет из южных?

– В эту пятницу. Заезд гостей с восьми вечера. Южных будет человек пять, все с тугими лопатниками и, скорее всего, с нелегальными стволами. Охота же, как‑никак, – я криво усмехнулся. – Вы можете накрыть там всю малину. Взять их тепленькими.

Майор достал блокнот, быстро застрочил карандашом.

– Отличная работа, Мордов. Мы упакуем их так, что они до конца жизни будут тайгу лобзиком пилить. Штерн пойдет паровозом. Операция закроется.

– Отставить, товарищ майор, – я жестко положил руку на его блокнот, заставляя прекратить писать. – Штерна там не будет. Вернее, его там не должно быть, если мы хотим взять всю его империю, а не только пару залетных барыг. Если возьмёте его там, то большая часть активов уйдёт к другим людям.

Смирнов нахмурился.

– Не понял. Ты же сам сказал, что он приглашен.

– Приглашен. Но я сделаю так, что он не поедет, – я достал сигарету, закурил, игнорируя запрещающую табличку на стене тира. – Поймите, Валерий Петрович. Если вы повяжете Штерна на даче вместе со всеми, его адвокаты и купленные чиновники отмажут его быстрее, чем вы довезете его до Лефортово. Скажут: приехал уважаемый директор артели поохотиться, а тут какие‑то бандиты. Ничего не знаю, ничего не видел. Нам нужно, чтобы Штерн сам, своими руками, сдал нам всю свою бухгалтерию. Чтобы он остался один. Без своих цепных псов. Как раз на одного из них и будет охота.

Я затянулся, пуская дым в тусклую лампочку:

– Мы уберём Петрова руками Конторы. А Штерну вложу в голову мысль, что Петров – крыса. Что это он сдал медвежатников на пищекомбинате, а теперь хотел сдать самого Льва Борисовича, чтобы подмять его империю под себя.

Смирнов смотрел на меня долго и пристально. В его взгляде читалась смесь восхищения и легкой оторопи. Для восемнадцатилетнего пэтушника я плел интриги на уровне начальника аналитического отдела КГБ.

– Двойная игра, Мордов, – медленно проговорил майор. – Ты ходишь по острию ножа. Если Штерн заподозрит, что крыса – ты… Тебя найдут в Москва‑реке по весне. Может быть… И я не успею тебя вытащить.

– Это мои проблемы, командир, – я затушил окурок о край урны. – Готовьте группу захвата на пятницу. Серебряный Бор. Ждите черную «Волгу» с номерами Штерна. Как только она пересечет ворота дачи – начинайте захват. Работайте жестко. Лицом в снег, без разговоров. При сопротивлении – сразу же стрелять. Все должны понять, что операция готовилась загодя.

Смирнов кивнул. Мы поняли друг друга.

Вечером того же дня я спустился в бункер Штерна под артелью инвалидов.

Охрана пропустила меня без обычного шмона – я уже числился в ближнем круге, человеком, который приносит результат. Лев Борисович сидел за своим массивным дубовым столом, просматривая какие‑то накладные. Рядом, развалившись на кожаном диване, сидел Глеб Самойлович Петров. Он громко ржал, рассказывая какую‑то сальную шутку, потирая свои пухлые, потные ладошки.

Ручкин, молчаливый силовик, стоял у окна, сложив руки на груди.

– А, Гена! Проходи, – Штерн оторвался от бумаг. Лицо его было уставшим, но довольным. – Как там улицы? Твоя гвардия не дремлет?

– Район стерилен, Лев Борисович, – я подошел ближе, кивнул Петрову и Ручкину. – Баксановские урки после нашей последней беседы забились под плинтус и дышать боятся. Фарца барыжит, приносит свой процент регулярно.

– Молодец. Хвалю, – Штерн откинулся на спинку кресла. – Глеб вот тут организовал нам отличные выходные. Завтра едем на природу. Свежий воздух, кабанчики, банька. Нужные люди с юга подтянутся. Будем расширять рынки сбыта. Отдохнем по‑царски!

Глеб самодовольно приосанился, поправив лацканы дорогого импортного пиджака.

– Всё по высшему разряду, Лев Борисыч! Девочки будут как огонь, коньяк самый наилучший! Я лично периметр проверил, люди там надежные. Ни одна муха не пролетит без моего ведома.

Я постоял пару секунд молча. Сделал вид, что мнусь. Потер подбородок, опустил глаза в пол. Классическая поза подчиненного, который хочет сказать что‑то очень неприятное своему боссу, но боится.

Штерн, будучи тонким психологом, мгновенно уловил мою заминку.

– Что такое, Гена? У тебя лицо, будто ты лимон сжевал. Что‑то не так?

Я тяжело вздохнул. Посмотрел на Глеба, потом перевел взгляд на Штерна.

– Лев Борисович… Можно с вами на пару слов? С глазу на глаз. Дело не терпит отлагательств. И… касается безопасности. Вашей личной.

Глеб Петров возмущенно фыркнул, его бегающие глазки сузились:

– Эй, студент, ты рамсы не путай! Какие секреты от меня могут быть у хозяина? Я тут второе лицо!

– Вот именно потому, что второе, я и хочу поговорить с первым, – ледяным тоном осадил я его.

Штерн нахмурился. Он не любил тайн внутри своего аппарата, но мое поведение было слишком нетипичным. Я не паниковал просто так.

– Глеб, Семён, выйдите. Подождите в коридоре, – коротко бросил он.

Ручкин молча отлепился от окна и вышел. Глеб, пыхтя от возмущения и бросая на меня испепеляющие взгляды, последовал за ним. Тяжелая дверь закрылась.

Мы остались одни. Тишину кабинета нарушало только тиканье дорогих напольных часов.

Я подошел вплотную к столу Штерна.

– Лев Борисович. Моя гвардия держит уши востро не только на наших улицах. Пацаны трутся на рынках, в пивнушках, слушают, о чем шепчется криминал.

Я сделал театральную паузу, понизив голос до заговорщицкого шепота.

– Вы помните ту ночь на пищекомбинате? Засаду Комитета. Мы тогда думали, кто сдал Седого и Скрипача. Думали на директора, на охрану…

– Ближе к делу, Гена, – Штерн напрягся, его глаза превратились в две узкие щелочки за стеклами очков.

– Мои люди пробили информацию. Директор комбината чист. Охрана чиста. Засада была организована по звонку из очень близкого вам окружения. Кто‑то слил оперативникам точное время и место работы шниферов.

– Кто? – прохрипел Штерн. Костяшки его пальцев, сжимавших ручку кресла, побелели.

– Я не могу утверждать на сто процентов, Лев Борисович, – я сделал вид, что мне тяжело даются эти слова. – Но факты складываются в очень нехорошую картину. Вы как‑то обмолвились, что у вас завелась крыса. Человек, который знает ваши маршруты, ваши контакты. Человек, который имеет доступ к организации сходняков.

Я выпрямился.

– Завтрашняя охота на даче. Глеб Самойлович сам всё организовал. Сам снял дачу, сам пригласил южных гостей. Вы знаете, что на Петрова месяц назад выходили люди из ОБХСС? Он тогда сказал, что откупился. Но что, если он не откупился? Что, если его взяли за жабры и перевербовали?

Штерн побледнел. Его паранойя, всегда дремавшая на дне сознания, сейчас взвилась на дыбы, как ужаленная кобра.

– Ты хочешь сказать… Глеб? Мой Глеб – стукач? – он тяжело задышал. – Он со мной пять лет. Он знает каждую копейку.

– Именно потому, что знает каждую копейку, он идеальная мишень для органов, – безжалостно добил я. – Лев Борисович, моя чуйка меня еще ни разу не подводила. Вспомните Астрахань. Вспомните пищекомбинат. Я чую подлянку! Завтра на этой даче будет идеальная мышеловка. Южные барыги с деньгами и вы. Вся верхушка в одном месте. Вас возьмут с поличным. А Глеб Самойлович пойдет по делу как свидетель, пошедший на сотрудничество со следствием.

Штерн вскочил с кресла. Он заметался по кабинету, как загнанный в клетку тигр. Хватал себя за голову, бормотал проклятия. Вся его интеллигентная лощеность слетела в миг, обнажив испуганного, стареющего преступника, который понял, что петля на шее затягивается.

– Сука… Какая же сука… – шипел он. – Я его из дерьма вытащил! Я ему жизнь дал! А он…

Он резко остановился и посмотрел на меня. Взгляд был бешеным, затравленным.

– Что делать, Гена? Отменить всё? Залечь на дно? Убрать Глеба сегодня же ночью? Семён всё сделает чисто…

– Отставить панику, – я скомандовал так, словно перед мной стоял не миллионер, а провинившийся салабон на плацу. Штерн от неожиданности даже замер. – Если вы его уберете сейчас, Комитет поймет, что вы всё знаете, и придет за вами завтра утром. Нужно действовать умнее. Оперативная игра.

Я подошел к нему.

– Вы не отказываетесь от поездки. Глеб ничего не должен заподозрить. Но вы туда не поедете.

– Как это? – не понял цеховик.

– Очень просто. Вы отдаете кому‑нибудь из подопечных свою машину. Допустим, Максимке. Да‑да, свою черную «Волгу» с блатными номерами. Задние шторки будут задернуты. Издалека в темноте никто не разберет.

Я кровожадно улыбнулся.

– Если я ошибаюсь – то вы просто присоединитесь к ним попозже, сказав, что задержались по делам. Но если моя чуйка права… Контора накроет их. Они будут уверены, что взяли вас. А когда дым рассеется, Глеб окажется в автозаке вместе с южными барыгами. И у него не будет шансов отмазаться.

Штерн смотрел на меня недоверчиво.

– Генка… Ты готов положить свою башку, что так будет? – прошептал он. – Ладно. Мы так и сделаем. Мы бросим эту крысу на растерзание его же хозяевам. Но если ты ошибся, то… Ты больше никогда не ошибёшься!

* * *

Пятница, вечер. Серебряный Бор.

Ледяной ветер раскачивал верхушки вековых сосен. Снег валил стеной, заметая узкую асфальтированную дорогу, ведущую к элитному дачному поселку. Высокие зеленые заборы скрывали за собой кирпичные особняки, где отдыхала партийная номенклатура и те, у кого хватало денег купить этот отдых.

Я лежал в сугробе на небольшом пригорке метрах в ста от нужных ворот. Рядом со мной, тяжело сопя, лежал Кабан. На нас были белые маскхалаты, добытые через прапорщика в ДОСААФ. В руках я сжимал мощный армейский бинокль.

Холод пробирал до костей, но я почти не чувствовал его. Охота началась.

– Гендос, – клацая зубами, прошептал Кабан. – А мы тут зачем мерзнем? Штерн же дома остался. Пусть менты сами разбираются.

– Мы здесь для контроля, Серега, – не отрываясь от бинокля, ответил я. – В нашем деле доверять нельзя никому. Даже Конторе. Я должен своими глазами увидеть, как захлопнется капкан. Если что‑то пойдет не так, мы должны быть готовы прикрыть свои задницы.

Во дворе дачи уже стояли три машины. Две «Волги» и один новенький ВАЗ‑2101, только‑только сошедший с конвейера в Тольятти. Южные гости прибыли вовремя. Ждали только главного инвестора. Того, кто должен был дать отмашку на распил нелегального пирога.

Холод пробирался под маскхалат. Я пошевелил пальцами ног в ботинках. Газеты работали, но мороз брал свое. Кабан рядом тихонько матерился, согревая дыханием озябшие руки.

И вот, наконец, на лесной дороге блеснули фары. Свет выхватил из кромешной тьмы кружащиеся снежинки. Черная «Волга» Штерна медленно, словно крадучись, подкатила к кованым воротам.

– Едут, – шепнул я. – Смотри в оба, Серега. Сейчас начнется кино.

Ворота тяжело поползли в стороны. Их открывал какой‑то амбал в тулупе. «Волга» въехала на территорию дачи. В свете дворовых фонарей я четко увидел Глеба Самойловича. Он стоял возле дверей с радостной улыбкой.

Машина с шофёром Штерна заехала на территорию. Водитель знакомый, поэтому не вызывает подозрений. А сзади, в тени задернутых шторок, виднелся силуэт в знакомом дорогом пальто и шляпе. Подсадная утка.

Автомобиль остановился. Глеб открыл дверь. Он уже предвкушал коньяк, баню и легкие деньги. Он даже успел что‑то сказать.

И в этот момент лес взорвался.

Из‑за поворота, ломая кусты и сминая молодые сосенки, вылетели два крытых армейских «Урала». Они ударили по тормозам, наглухо перекрывая выезд. Фары‑искатели ударили по фасаду дачи, превратив ночь в ослепительный день.

– Работает КГБ! Оружие на снег! Лицом в землю! – громовой голос из мегафона разорвал тишину Серебряного Бора.

Из кузовов посыпались бойцы. Они двигались четко, без лишней суеты. Спецура брала периметр в жесткое кольцо.

Но южные гости оказались не робкого десятка. Они привезли с собой не только деньги. Они привезли стволы. И сдаваться просто так не собирались.

В окне второго этажа сверкнула яркая вспышка. Сухой, трескучий звук выстрела ударил по ушам. Зазвенело разбитое стекло. Пуля срикошетила от капота чекистского «Урала».

– Ах ты ж твою мать! – охнул Кабан, вжимаясь лицом в снег. – Гендос, они шмаляют!

– Я предупреждал Смирнова, – хладнокровно ответил я, не отрываясь от бинокля. – Барыги с юга без пушек на такие стрелки не ездят. Смотри и учись, как работает государство.

Спецназ ответил мгновенно. Без сантиментов. Длинная автоматная очередь прошила окно второго этажа. Кирпичная крошка брызнула во все стороны. Кто‑то внутри истошно завопил.

Дверь дачи распахнулась. Двое кавказцев попытались прорваться к машинам. В руках у них блестели пистолеты. Они палили на бегу, вслепую, просто в сторону ослепляющих прожекторов.

Один из чекистов упал на колено. Короткая, расчетливая очередь и… Первый беглец споткнулся, словно налетел на невидимую стену. Он выронил ствол и рухнул лицом в сугроб. Второй затормозил, бросил пистолет и поднял руки вверх. Жить захотелось.

А что же наш герой Глеб Самойлович?

Он так и застыл возле открытой двери «Волги». Выстрелы лишили его дара речи и способности соображать. Он стоял, подняв свои пухлые ручки, и мелко, жалко трясся. Дорогая пыжиковая шапка слетела в снег.

Двое оперов подлетели к нему. Сбили с ног жестокой подсечкой. Заломали руки за спину. Защелкнули браслеты.

– Я не при делах! – визжал Глеб, глотая снег. – Мужики, вы не того берете! Хозяина нет!

– Разберемся, кто тут хозяин, – гаркнул опер, рывком поднимая его на ноги.

Подсадную утку тоже выволокли из машины и уложили мордой в плитку. Бойцы ворвались в дом. Оттуда донеслись крики, звон посуды, глухие удары. Спецура работала грубо, но эффективно. Упаковывали всех: и барыг, и охрану, и визжащих девочек по вызову.

Спустя десять минут всё стихло. Во дворе лежали связанные фигуранты. Из дома выносили коробки с деньгами и оружие. Смирнов сдержал слово. Операция прошла молниеносно.

Я опустил бинокль. Мой план сработал идеально.

– Уходим, Серега, – я похлопал Кабана по плечу. – Концерт окончен. Пора забирать гонорар.

Мы отползли вглубь леса. Сняли маскхалаты. Вышли на трассу и поймали попутку до города. Всю дорогу Кабан молчал. Он переваривал увиденное. Одно дело махать кулаками в подворотне. И совсем другое – видеть, как работает настоящая государственная машина по уничтожению криминала. Это поистине впечатляло.

* * *

На следующий день я снова спускался в бункер Штерна.

В «Красном кожевнике» стояла могильная тишина. Охранники на входе выглядели бледными и нервными. Шмонали меня так, будто искали атомную бомбу.

Я зашел в кабинет.

Лев Борисович сидел в кресле. Он словно постарел на десять лет за одну ночь. Лицо серое, под глазами мешки. Руки дрожат. Рядом мрачной тенью стоял Ручкин.

Я сел на диван. Молча.

Штерн поднял на меня воспаленные глаза.

– Ты был прав, Гена, – его голос дребезжал. – Ты, мать твою, был прав.

Он схватил со стола стакан с коньяком, выпил залпом.

– Глеб… Эта гнида. Эта крыса. Менты взяли их всех. Дачу штурмом брали. Стрельба была. Южных повязали. Глеба тоже взяли. И знаешь что?

Штерн нервно рассмеялся. Смех был похож на карканье.

– Мои люди в органах шепнули… Глеба повезли не в Петровку. Его повезли прямиком на Лубянку! Его пасли! Он реально сливал информацию. Если бы я туда поехал… Если бы ты меня не остановил…

Он закрыл лицо руками.

– Меня бы расстреляли, Гена. По совокупности. Хищение, контрабанда, валюта. К стенке бы поставили.

Я сохранял абсолютное спокойствие. Ни один мускул на моем лице не дрогнул. Я играл свою роль до конца.

– Лев Борисович, – я заговорил ровным, уверенным тоном. – Я вам говорил: моя гвардия землю роет. Мы слышим то, чего не слышат другие. Петров заигрался. Решил, что самый умный. Хотел сдать вас и сесть на ваше место. Но теперь он будет петь песни следователям Комитета.

Ручкин скрипнул зубами.

– Достать бы эту падлу в камере. Заточку ему в бок.

– Не достанешь, Семен, – я покачал головой. – На Лубянке свои порядки. До него не дотянуться. Да и не нужно. Пусть поет. Без вас он никто. Главное – вы на свободе. А дыры в логистике мы залатаем.

Штерн отнял руки от лица. Он посмотрел на меня. Взгляд его изменился. В нем больше не было снисходительности. В нем была почти мистическая вера в меня. Я спас ему жизнь. Я вытащил его из‑под расстрела. Для него я стал пророком.