Текст книги "Наладчик. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Василий Высоцкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 42 страниц)

Ледяная, колодезная вода с грохотом обрушилась мне на голову. Холод сковал дыхание, сердце на секунду остановилось, а потом забилось с удвоенной силой. Кожа покраснела, покрывшись пупырышками.

Ух, красота!

Отлично. Гормоны забились в панике по углам организма. Разум снова стал холодным и ясным. Я растерся жестким полотенцем и вернулся в предбанник, где уже накрывали стол.

Штерн сидел в махровом халате. Он внимательно наблюдал за мной. Он видел, как я отреагировал на девчонок, и видел, как я сам себя остудил. Ему понравился мой контроль.

Стол в комнате отдыха ломился от яств, совершенно немыслимых для простого советского человека. Огромное блюдо с вареными, истекающими соком раками. Нарезка из белорыбицы и осетрины горячего копчения. Запотевшие, покрытые инеем бутылки с чешским пивом. В хрустальных икорницах горкой лежала черная и красная икра.

– Присаживайся, Гена. Угощайся, – Штерн махнул рукой на свободное кресло.

Я сел. Налил себе в кружку не пиво, а темный, домашний хлебный квас из кувшина. На пиво я старался не налегать. Алкоголь развязывает язык, а мне сегодня нужно было больше слушать. Я подцепил вилкой кусок жирной осетрины. М‑м‑м‑м… Рыба растаяла во рту.

Штерн взял кружку с пивом. Сделал глоток. Его люди сидели вокруг, уплетая раков и одобрительно кивая словам хозяина.

– Знаешь, Гена, почему мы здесь собрались? – Лев Борисович откинулся на спинку кресла. Его голос стал философским, глубоким. – Я смотрю на тебя и вижу потенциал. Ты умный парень. Умеешь держать удар. Умеешь организовывать людей. Твои дружинники с красными повязками… это изящно. Очень изящно. Баксан и его гопота – это грязь. А ты работаешь с умом.

Штерн вздохнул, обведя рукой богатый стол.

– Посмотри на эту страну. Огромная, богатая империя. Но нормальным, деятельным людям в Советском Союзе не дают развернуться! Нас душат. Душат планами, инструкциями, партийными идиотами. Государство заставляет нас быть серыми мышами. Работать от звонка до звонка за сто двадцать рублей в месяц.

Он наклонился вперед. В глазах зажегся фанатичный блеск.

– Не то что на Западе! Там, если ты хваткий, если у тебя есть мозги и умелые руки – ты можешь делать любое дело! Ты построишь империю! Ты даешь людям товар, который они хотят! А мы? Мы вынуждены прятаться по подвалам. Шить куртки и сапоги по ночам. Мы даем людям моду, качество, дефицит. Мы – настоящая экономика этой страны! Но для ОБХСС и прокуратуры мы – преступники. Расхитители.

– Золотые слова, Лев Борисыч, – поддакнул один из быков, хрустя клешней рака. – Давят, суки легавые. Жить не дают.

Я слушал. Ел рыбу. Пил квас. Я понимал его логику. Логику хищника, которому тесно в клетке социализма. В моем будущем, в девяностых, такие как Штерн станут олигархами, депутатами и министрами. Они легализуют свои капиталы. Но сейчас они были вне закона. И ради своих миллионов они ломали судьбы, покупали чиновников и убивали конкурентов.

– Вы правы, Лев Борисович, – я осторожно вступил в разговор. – Система неповоротлива. Но система имеет силу. И против нее в лоб не попрешь. Нужно быть гибче.

– Вот! – Штерн радостно указал на меня пальцем. – Гибче! Именно это слово! И ты, Гена, показал эту гибкость. Твоя дружина – это идеальный щит для кое‑чего нужного. Давай, выпьем!

Застолье продолжалось. Алкоголь тек рекой. Мужик, уединявшийся с Машей, вернулся за стол, красный, потный и довольный. Атмосфера стала расслабленной.

В какой‑то момент Штерн хлопнул в ладоши.

– Гена! Мне докладывали, что ты не только кулаками махать умеешь. Говорят, ты в местном ДК фурор устроил. Музыку играешь западную, голос у тебя правильный. А ну, спой нам! Душа просит искусства!

Один из подручных тут же вскочил и принес из угла хорошую, дорогую испанскую акустическую гитару «Кремона». Положил мне на колени.

Я не стал ломаться. Взял инструмент. Провел по нейлоновым струнам. Звук был бархатным. Я задумался на секунду. Что спеть этим людям? Блатняк? Про зону и матушку? Нет. Они мнят себя хозяевами жизни, борцами с системой. Им нужна другая песня. Им нужна жесткая философская правда.

Мой выбор пал на «Алису». Константин Кинчев напишет эту вещь еще очень нескоро. Но ее посыл идеально ложился на этот дымный, пропитанный коньяком и пивом вечер в подмосковной бане.

Я взял жесткий, ритмичный аккорд. Ударил по струнам. Мой голос, низкий и хриплый, заполнил комнату отдыха.

Штерн замер с кружкой у рта. Присутствующие притихли. Я набирал ритм.

Я ударил по деке ладонью, задавая барабанный бит. Голос сорвался на агрессивный, рычащий хрип. Тот самый, кинчевский драйв.

– И заревели истошно глотки:

«Всех причесать!»

И глохли тонкие перепонки:

«Лечь! Встать!»

Слова били их прямо в нужный нерв. «Всех причесать» – это была их главная боль. Советская уравниловка, которая не давала им выделяться своими миллионами. «Лечь! Встать!» – ненавистные приказы партии и ОБХСС. Я пел о системе, которая давит личность.

Я закончил песню резким, глухим ударом по струнам.

В бане повисла звенящая тишина. А потом они взорвались.

Двое засвистели. Мужик с красным лицом стучал кулаком по столу.

– Точно! Бляха‑муха, как же точно спел! – орал он. – Всех причесать хотят, суки! Под одну гребенку!

– Мощно! Какая силища! – Штерн захлопал в ладоши. Глаза его горели искренним восторгом. – Как же здорово, что у нас подрастает такое поколение! Поколение, которое видит правду и не боится о ней кричать!

Он вскочил. Схватил со стола пузатую, запотевшую бутылку элитной «Столичной». Быстро плеснул до краев в две хрустальные рюмки.

– Гена! – он протянул мне ледяную рюмку. – Ты наш человек. Стержень в тебе есть железный. Твои люди доказали, что умеют держать район в чистоте. Баксан – грязь. Я его солью. Мне нужны такие люди, как ты.

Он поднял рюмку на уровень глаз.

– Я предлагаю тебе работу, Гена. Работу на меня. Твои ребята будут обеспечивать безопасность моих цехов. Охранять грузы. Решать вопросы на улицах. Заработаете столько, сколько вашим мастерам в ПТУ за всю жизнь не снилось. Будете ездить на своих машинах, носить фирму. А если менты прижмут – я выкуплю. У меня везде свои люди.

Штерн смотрел на меня в упор. Это был момент истины. То, ради чего меня внедрял Смирнов.

Я медленно поднял рюмку. Стекло обожгло пальцы холодом. Я посмотрел в глаза теневому миллионеру.

– За взаимовыгодное сотрудничество, Лев Борисович, – я коротко чокнулся с ним.

Я опрокинул ледяную водку в горло. Она обожгла пищевод, упала в желудок горячим комком.

– Значит, согласен?

– Согласен, – выдохнул я, ставя пустую рюмку на стол.

Штерн довольно рассмеялся и выпил свою. Его люди одобрительно загудели.

Ловушка захлопнулась. Я шагнул в самое сердце криминальной империи.

Ночью, когда черная «Волга» везла меня обратно в Москву, я смотрел в темное окно на пролетающие мимо снежинки. Я стал частью банды. Я дал согласие. Теперь каждый мой шаг будет под контролем. Одно неверное слово, один косой взгляд – и меня закопают в лесу под Можайском.

Глава 9

«Если зимой навесной замок на гараже намертво замерз и ключ не лезет в скважину, не вздумайте лить туда кипяток. Вода остынет, и замок превратится в монолитную глыбу льда. Сверните в тугую трубочку кусок газеты, подожгите и направьте пламя прямо на корпус замка. Пара минут – и механизм оттает. А если под рукой есть тормозная жидкость, капните на ключ. Химия сделает свое дело, и замок сдастся без боя. Главное – смекалка и правильный подход к железу».

Маленькие хитрости

Снег в Москве повалил в начале декабря. Крупные, пушистые хлопья лениво падали на серый асфальт, мгновенно превращаясь в грязную жижу под колесами редких машин. Я стоял у окна в кабинете Льва Борисовича Штерна и смотрел на эту унылую картину.

Кабинет располагался в глубоком, хорошо замаскированном подвале под официальной вывеской артели инвалидов «Красный кожевник». Наверху стучали старые швейные машинки и пахло дешевым столярным клеем. Здесь же, в бункере теневого миллионера, царил совсем другой мир. Мягкий кожаный диван, импортный бар, тяжелые дубовые панели на стенах. В воздухе плавал аромат дорогого коньяка и хорошего трубочного табака.

Штерн сидел за массивным столом, перебирая какие‑то бумаги. Золотая оправа его очков тускло поблескивала в свете настольной лампы.

– Значит, договорились, Гена, – вкрадчиво произнес он, не поднимая глаз. – Твои парни молодцы. Размяли кости Баксану, очистили район. Я ценю инициативу. Но одно дело – гонять уличную шпану с красными повязками на рукавах, и совсем другое – работать на меня. Мне нужны люди, которые умеют переступать черту. Люди, которые не побегут к участковому Сидорчуку, когда запахнет жареным.

Я повернулся к нему. Засунул руки в карманы брюк.

– Лев Борисович, мы черту давно перешагнули. Баксановские урки до сих пор кровью харкают. Мои пацаны готовы к серьезной работе.

– Слова, Гена. Всего лишь слова, – Штерн отложил бумаги. Посмотрел на меня долгим, пронзительным взглядом. – Я должен знать, что могу доверять тебе серьезные суммы и товар. Мне нужна гарантия. Доказательство преданности. Кровью или делом.

Он встал, подошел к бару. Плеснул коньяк в два пузатых бокала. Протянул один мне.

– Есть один человечек. Цеховик из соседнего района. Фамилия его Гуревич. Жадная, беспринципная тварь. Он решил, что может кинуть меня на крупную партию импортной фурнитуры. Взял товар и отказался платить. Сказал, что у него «крыша» в ОБХСС крепче моей.

Штерн сделал глоток, поморщился.

– Гуревича надо проучить. Бить ему морду бессмысленно – побежит жаловаться мусорам. У него есть слабость. Его машина. Черная «Волга» ГАЗ‑24. Новенькая, экспортный вариант. Он над ней трясется больше, чем над родной женой.

– Вы хотите, чтобы мы ее сожгли? – спокойно спросил я, пригубив коньяк.

– Жечь – это варварство. И глупость, – Штерн покачал головой. – Машину надо забрать. Угнать из его личного гаража. Кооператив «Светофор» в Тушино. Сегодня ночью сможете сделать? Пригоните ее в мой отстойник на окраине. Там мы ее перекрасим, перебьем номера и отправим на Кавказ. Гуревич поймет намек, а ты, Гена, докажешь мне свою преданность. И получишь первый солидный гонорар для своей гвардии. Ну как? Справитесь? Или комсомольская совесть не позволяет чужое имущество трогать?

Я усмехнулся. Поставил бокал на стол.

– Скиньте адрес кооператива и номер гаража. И ключи от отстойника.

Штерн довольно улыбнулся. Ловушка захлопнулась. Для него я становился повязанным криминалом. Для меня это был прямой пропуск в его ближний круг. Майор Смирнов будет в восторге.

* * *

В нашей котельной было сыро и холодно. Я собрал свой костяк. Михан, Кабан и Шуруп. Мои самые преданные офицеры. Лампочка под потолком бросала резкие тени на их лица.

– Значит так, гвардия, – я обвел их тяжелым взглядом. – Сегодня ночью мы идем на дело. И это не пьяных барыг в переулках щемить. Мы берем машину. Черную «Волгу».

Шуруп поперхнулся дымом. Его глаза расширились до размеров чайных блюдец.

– Генка… Ты че? Угон⁈ Это же сто сорок четвертая статья! До семи лет строгого режима! Ты нас под монастырь подвести решил⁈

Михан хмуро переминался с ноги на ногу.

– Гендос, мы же вроде дружинники. Ну, порядок наводим. А тут… воровство. Как‑то не по‑комсомольски это.

Кабан молчал, но по его напряженной челюсти было видно, что он тоже не в восторге от перспективы стать обычным автоугонщиком.

Я подошел к Витьке вплотную.

– Ты думаешь, мы у честного работяги машину уводим? У ветерана войны, который на нее всю жизнь на заводе горбатился?

Я резко развернулся ко всем:

– Эту тачку мы берем у вора. У матерого цеховика, который ворует у государства тысячами! Он жирует, пока ваши матери копейки считают от зарплаты до зарплаты. Он жрет черную икру ведрами и плюет на закон, потому что купил ментов. Угон этой тачки – это удар по его империи. Это восстановление справедливости, а мы накажем мразь.

Я понизил голос, сделал его доверительным, почти гипнотическим.

– И главное. Это наш билет в высшую лигу. Штерн проверяет нас. Если мы сделаем это чисто, мы получим доступ к его ресурсам. Мы будем контролировать район. Мы купим нормальную аппаратуру для группы. У нас будут деньги, чтобы никто не смел смотреть на вас свысока. Вы хотите всю жизнь крутить гайки за сто двадцать рэ? Или вы хотите стать кем‑то?

Пацаны молчали. Я видел, как в их головах ломаются старые установки. Мой авторитет давил на них гранитной плитой. Они верили мне. Я вытащил их из статуса забитых пэтушников, сделал их хозяевами улиц. И теперь я вел их дальше.

– Я никого не заставляю, – тихо добавил я. – Кто боится – может прямо сейчас развернуться и уйти. Я слова кривого не скажу. Но те, кто останется, пойдут со мной до конца.

Кабан шумно выдохнул, сплюнул на бетонный пол.

– Ладно, командир. Сказал надо – значит надо. Менжуются только целки. Как брать будем? Там же сторож по‑любому есть.

Я хищно улыбнулся. Рыбка заглотнула наживку.

– Сторож есть. Дед какой‑нибудь. И тут на сцену выходишь ты, Серега…

* * *

Гаражный кооператив «Светофор» располагался на глухой окраине. Ряды кирпичных боксов, занесенных снегом, тянулись в темноту. У въезда горел тусклый фонарь, освещая деревянную будку сторожа. Из трубы на крыше будки валил дым – дед топил буржуйку.

Мы залегли в кустах метрах в пятидесяти от ворот. Снег неприятно холодил колени.

– Серега, твой выход, – шепнул я. – Действуй по легенде.

Кабан кивнул. Он поднялся, отряхнул снег с колен. В одной руке у него была авоська, в которой заманчиво позвякивали две пол‑литровые бутылки «Столичной» и лежал шмат краковской колбасы. В другой руке он сжимал пустую канистру.

Серега вышел на освещенный пятачок и нетвердой, шатающейся походкой направился к будке. Он забарабанил в стекло.

Окошко приоткрылось. Оттуда высунулась заспанная физиономия пожилого мужика в ушанке.

– Чего надо? Ночь на дворе!

– Батя… выручай! – Кабан изобразил пьяную, страдальческую икоту. – Бензин кончился… Тачка за углом встала. А на улице мороз собачий… Налей пару литров до заправки дотянуть, а? В долгу не останусь!

Сторож подозрительно оглядел Серегу.

– Нету у меня бензина! Иди отсюда, алкаш!

– Батя, ну не бросай в беде! – Кабан привалился к окну и потряс авоськой. Бутылки весело звякнули. – Я ж не с пустыми руками! У меня тут «Столичная», колбаска свежая… Давай я тебе бутылку оставлю, а ты мне сольешь чуток с дежурной канистры? Или хоть погреться пусти, а то околею совсем. Выпьем, посидим, за жизнь перетрем?

Слово «Столичная» подействовало на сторожа магически. В глазах деда вспыхнул огонек. Ночная смена в одиночестве, мороз, скука… А тут готовый собутыльник с хорошей выпивкой и закуской.

– Ну… заходи, леший с тобой, – буркнул дед, щелкая замком. – Только ненадолго. А то начальник может на поверку заскочить.

Дверь будки захлопнулась за Кабаном.

Мы с Шурупом и Миханом продолжали лежать в сугробе. Время тянулось мучительно медленно. Холод пробирался под куртку.

– Ген, а если дед пить не станет? – стуча зубами, прошептал Витька.

– Станет. Серега умеет уговаривать. У него харизма.

Прошло сорок минут. Для нас они показались вечностью. Наконец, дверь будки приоткрылась. Кабан высунулся наружу, огляделся и махнул нам рукой.

Мы бесшумными тенями метнулись к воротам. Проскользнули на территорию кооператива.

Заглянули в окно будки. Сторож мирно храпел, уронив голову на стол прямо поверх нарезанной колбасы. Рядом стояли две пустые бутылки. Кабан сработал чисто – споил деда до состояния абсолютной комы. Сам Серега стоял рядом, дыша перегаром, но глаза были трезвые. Он выливал свою водку в кадку с цветами.

– Готов клиент, – ухмыльнулся Кабан. – До утра пушкой не разбудишь.

– Молодец. Погнали, – скомандовал я.

Шестнадцатый ряд, гараж номер сорок два.

Мы подошли к кирпичному боксу. На массивных железных воротах висел здоровенный, пудовый амбарный замок. Весь покрытый инеем и изморозью.

– Витя, твой выход.

Шуруп, который в ПТУ считался непризнанным гением слесарного дела, достал из кармана связку отмычек, сделанных из упругой стальной проволоки. Он стянул рукавицы, подышал на замерзшие пальцы и подошел к замку.

Поковырялся минуту. Тихо выругался.

– Ген, замерз наглухо. Лед внутри. Отмычка не лезет, штифты заклинило.

Я мысленно похвалил себя за предусмотрительность. Достал из кармана куртки небольшой пузырек с тормозной жидкостью и газету.

– Отойди.

Я скрутил газету в тугую трубку. Чиркнул спичкой. Бумага ярко вспыхнула. Я поднес факел прямо к корпусу замка. Огонь начал лизать промороженный металл. Иней зашипел, превращаясь в пар. Через пару минут я капнул в скважину тормозухой. Жидкость разъела остатки льда и смазала закисший механизм.

– Пробуй.

Шуруп снова вставил отмычку. Поколдовал пару секунд. Внутри замка что‑то глухо щелкнуло. Дужка откинулась.

– Готово! – радостно прошептал Витька.

Мы с Миханом сняли замок, скинули тяжелый засов и распахнули створки ворот. Петли протяжно скрипнули в ночной тишине.

Внутри, в полумраке гаража, тускло поблескивая хромом, стояла она. Черная «Волга» ГАЗ‑24. Мечта любого советского человека. Символ статуса и власти. Машина пахла новой резиной, бензином и дорогой кожей салона.

– Ух ты… – выдохнул Шуруп, благоговейно проводя рукой по полированному крылу. – Красота‑то какая…

– Хватит слюни пускать. Вскрывай дверь и заводи, – я прервал его восторги.

С дверным замком Витька справился за десять секунд. «Волговские» замки тех лет не отличались сложной секретностью. Мы сели в салон. Кожаные сиденья холодили спину.

Шуруп нырнул под приборную панель с фонариком. Он профессионально выдернул пучок проводов из‑под замка зажигания. Зачистил контакты зубами.

– Сейчас, командир. Дадим искру…

Он замкнул два провода. Стартер натужно взвизгнул, провернул коленвал раз, другой. Мотор кашлянул, чихнул и сыто заурчал. Звук работающего двигателя показался мне оглушительным.

– Отлично, – я сел за руль. Захлопнул дверцу. – Михан, Кабан, остаетесь здесь. Закройте ворота, повесьте замок обратно, чтобы не сразу спохватились. И валите домой пешком разными дворами. Витя, ты со мной, на подхвате. С остальными встречаемся завтра в котельной.

Парни выскользнули из гаража. Я включил свет. Плавно выжал сцепление, воткнул первую передачу. «Волга» мягко, почти бесшумно выкатилась из бокса в заснеженный проезд кооператива. Сзади тут же сомкнулись железные створки.

Я вырулил за ворота мимо будки спящего сторожа. Выскочил на пустынное шоссе.

Операция прошла чисто. Без шума и пыли. Мы взяли машину. Теперь оставалось только перегнать ее на другой конец Москвы, в отстойник Штерна.

Ночь была темной. Снег продолжал сыпать, заметая наши следы. Дороги были пустынны. Изредка навстречу проносились одинокие грузовики. Я вел машину уверенно. В прошлой жизни я водил почти всё: от бронеавтомобиля «Тигр» до спортивных спорткаров. ГАЗ‑24 после современных машин казался баржей, руль без гидроусилителя требовал усилий, тормоза были ватными, но я быстро привык к ее габаритам и повадкам.

Шуруп сидел рядом на пассажирском сиденье, вцепившись в ручку на двери. Его колотило от адреналина.

– Ген… мы это сделали! Прикинь! Угнали «Волгу»! Прямо как в кино про Фантомаса!

– Рано расслабляться, Витя, – я смотрел на дорогу. – Пока не поставим тачку в гараж, мы – преступники, которых можно взять с поличным. Сиди тихо и смотри по сторонам.

Мы свернули на Ленинградское шоссе. До отстойника оставалось километров десять. Снег усилился, дворники с трудом справлялись с налипающей кашей.

И тут, на перекрестке с Волоколамкой, в свете фар я увидел то, от чего внутри всё оборвалось.

Поперек дороги, мигая синим проблесковым маячком, стоял желто‑синий «Москвич» ГАИ. Рядом топтался инспектор в тулупе и портупее с белой кобурой. В руке у него был полосатый жезл.

Он заметил нас издалека. Темная «Волга», едущая поздно ночью в снегопад. Ну прямо идеальный клиент для проверки документов.

Инспектор шагнул на проезжую часть. Поднял жезл. Направил на нас. Властный жест: «Принять вправо и остановиться».

Шуруп рядом со мной пискнул и вжался в кресло:

– Генка… Менты! Всё, нам хана! Тормози, Гена, тормози!

Мой мозг заработал с бешеной скоростью. Тормозить нельзя. Документов на машину нет. Прав у меня нет. Номера на машине настоящие. Если остановимся – это чистая статья. Заломают руки, кинут в обезьянник. Майор Смирнов, конечно, вытащит, но легенда полетит к чертям, и к Штерну будет не подобраться.

Тормозить нельзя.

– Пристегнись, – коротко бросил я.

Я не стал сбрасывать скорость. Наоборот. Я включил дальний свет, ослепив инспектора, и вдавил педаль газа в пол. Карбюраторный мотор взревел.

Гаишник, поняв, что тяжелая черная машина не собирается останавливаться, а несется прямо на него, в последний момент с проклятиями отпрыгнул в сугроб на обочине. Мы пронеслись мимо него в метре, обдав фонтаном грязного снега.

– Ты че творишь⁈ – заорал Витька, хватаясь за голову. – Они ж стрелять будут!

Я глянул в зеркало заднего вида. Инспектор барахтался в снегу. Он выскочил на дорогу, схватился за кобуру, но стрелять не стал – дистанция слишком быстро увеличивалась. Зато он бросился к своему «Москвичу». Мигалка закрутилась быстрее. Раздался пронзительный, надрывный вой сирены.

Погоня началась.

– Держись, Витя. Будет трясти, – сквозь зубы процедил я, переключаясь на третью передачу.

Тяжелая «Волга» летела по заснеженному проспекту. Скорость перевалила за сто километров в час. Для зимней резины тех лет (которой по факту не существовало – все ездили на всесезонке) это было чистое самоубийство. Машину кидало на снежной каше, заднюю ось нещадно водило.

В зеркале заднего вида маячили фары гаишного «Москвича». Инспекторы оказались не робкого десятка. Они шли на перехват, включив сирену на полную мощность. Расстояние медленно, но верно сокращалось. Их «Москвич» был легче и увереннее на скользкой дороге.

– Гена, они догоняют! – визжал Шуруп, глядя назад. – Сдаемся, Гена! Нас же посадят!

– Заткнись! – рыкнул я.

Я знал, что на прямой трассе уйти от милиции на тяжелой «Волге» будет сложно. Мне нужно было увести их в узкие переулки, в лабиринты дворов, где масса машины и мои навыки контраварийного вождения дадут преимущество.

Впереди показался поворот на узкую улицу, заставленную по краям припаркованными грузовиками.

Я не стал сбрасывать скорость заранее. В последний момент, перед самым поворотом, я резко дернул руль вправо и одновременно рванул на себя рычаг ручного стояночного тормоза.

Классический, жесткий «полицейский разворот» с использованием ручника. В моём прошлом этому учили на курсах экстремального вождения. Здесь, в семидесятом, это выглядело как магия.

Задние колеса «Волги» заблокировались. Тяжелую корму занесло, машина пошла боком, юзом по снежной каше, выписывая идеальную дугу. Мы влетели в поворот боком, едва не чиркнув бампером по стоящему ЗИЛу. В нужный момент я отпустил ручник, выкрутил руль в сторону заноса и вдавил газ. Задние колеса поймали сцепление, машина выровнялась и с ревом помчалась в переулок.

Гаишный «Москвич», который несся за нами на все деньги, не ожидал такого маневра. Водитель попытался повторить наш финт, но куда там. «Москвич» занесло, он потерял управление, его закрутило волчком и с глухим стуком выбросило на высокий бордюр, прямо в сугроб. Фары мигнули и погасли. Сирена продолжала уныло завывать.

Я глянул в зеркало. Хвост отпал.

Я не стал сбавлять скорость. Начал петлять по дворам, сбрасывая скорость, выключая фары при проезде под окнами, путая следы. Через пятнадцать минут безумной гонки мы выехали на глухую промышленную зону в районе Тушино.

Вот он. Нужный адрес. Заброшенный складской ангар. Двери были приоткрыты. Я загнал «Волгу» внутрь, в кромешную темноту. Выключил зажигание. Мотор стих, издав последний, тяжелый вздох. Металл потрескивал, остывая.

В ангаре стояла гробовая тишина. Было слышно только наше с Шурупом прерывистое дыхание.

Витька сидел, вцепившись побелевшими пальцами в панель. Его трясло крупной дрожью. Адреналин начал отпускать, оставляя после себя дикий, животный страх и понимание того, по какому краю мы только что прошли.

– Мы… мы ушли… – прошептал он, стуча зубами. – Гена… мы от ментов ушли… Ты как это сделал? Машина же боком летела… Я думал, мы сейчас в стену впечатаемся…

Я откинулся на спинку сиденья. Вытер мокрый от пота лоб рукавом куртки. Сердце колотилось в горле. Да, это было жестко. Одно неверное движение рулем – и мы бы собирали свои кости по асфальту.

Я повернулся к Шурупу. Положил руку ему на плечо.

– Мы сделали это, Витя. Ты молодец. Не запаниковал, не дернул руль. Мы сработали чисто.

– Но это же… преступление, Гена, – Витька поднял на меня полные слез глаза. Юношеский идеализм дал трещину и с треском развалился. – Мы тачку угнали. От милиции сбежали. Мы бандиты теперь?

Я смотрел на него. На простого, честного советского пацана, которого я своими руками втянул в эту криминальную грязь ради высшей цели. Моя совесть ворочалась внутри, царапая душу. Но я не мог дать слабину.

– Мы не бандиты, Витя, – я сказал это твердо, с металлом в голосе. – Мы солдаты. А это – война. На войне приходится делать грязные вещи, чтобы уничтожить врага. Гуревич – мразь. Штерн – враг. Мы влезли в их логово. И мы доведем дело до конца. Ты со мной?

Шуруп судорожно сглотнул. Он посмотрел на меня. На своего командира, который только что вытащил его из‑под расстрельной статьи.

– С тобой, Ген. До конца.

В этот момент в глубине ангара вспыхнул свет мощного фонаря. Луч ударил по глазам. Послышались шаги. К машине подошли трое.

Я вышел из салона. Щурясь от света, я узнал старшего из быков Штерна – того самого со шрамом, который приходил за мной в общежитие.

Он обошел машину. Присвистнул, погладив полированный капот.

– Чистая работа, студент, – с уважением произнес урка. – Без шума. Замки целые. Хозяин до утра даже не чухнется. Лев Борисович будет доволен.

Он достал из кармана пухлый конверт. Протянул мне.

– Ваш гонорар. Сто полновесных советских рублей. Как договаривались. Штерн велел передать: ты теперь в деле. Жди звонка. Работы будет много.

Я взял конверт. Сунул его за пазуху. Сто рублей. Почти месячная зарплата всего за один вечер.

– Передай Льву Борисовичу, что мы всегда готовы к сотрудничеству, – ровно ответил я. – Пойдем, Витя. Нам пора.

Мы вышли из ангара в морозную московскую ночь. Снег продолжал идти, заметая следы наших ботинок. Мы шли молча. В моем кармане лежали криминальные деньги. Мы официально перешли черту.

Я стал частью империи Штерна. Моя банда была легализована в преступном мире. Операция внедрения завершилась успехом. Но я понимал: самое страшное только начинается. Игра на два фронта – это танец на минном поле. Одно неверное движение, и я погублю не только себя, но и всех этих парней, которые поверили мне. И свою Светочку.