Текст книги "Наладчик. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Василий Высоцкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 40 (всего у книги 42 страниц)

Глава 15

«Если вы случайно разбили градусник и ртуть раскатилась по щелям дощатого пола, не пытайтесь собрать ее веником или пылесосом – раскидаете ядовитые шарики еще дальше, сделаете только хуже. Советский человек знает: возьмите обычную медицинскую спринцовку или лейкопластырь, аккуратно соберите серебристые капли в стеклянную банку с водой, а место щедро обработайте крепким раствором марганцовки. Ядовитую заразу нельзя просто вымести, ее нужно изолировать и нейтрализовать химически. С ядовитыми людьми, решившими отравить вашу жизнь и покусившимися на ваших близких, поступать нужно точно так же: аккуратно собрать в герметичную тару и залить правильным реактивом».

Маленькие хитрости

Такси визжало лысой резиной на поворотах, подпрыгивая на колдобинах. Старая «Волга» дребезжала всеми своими железными внутренностями, но водитель, поймав мой безумный взгляд в зеркале заднего вида, жал на гашетку так, словно мы уходили от ядерного взрыва.

Ночной город проносился за окном смазанными желтыми пятнами фонарей. Внутри меня всё заледенело. Эмоции были отключены, загнаны в самый дальний угол сознания. Остался только голый, кристально чистый расчет оперативного работника, идущего на зачистку.

Они пошли по беспределу. Сорок человек с обрезами и арматурой против десятка моих пацанов, запертых в здании старого кинотеатра. Морозов и Зильбер решили, что могут купить уличную мразь и чужими руками стереть нас в порошок. Кабинетные крысы, возомнившие себя вершителями судеб. Они не понимали одного: нанятая за деньги шпана всегда ломается, когда сталкивается с теми, кто готов убивать не за рубли, а за своих братьев.

– Шеф, тормози за квартал до «Авангарда»! Во дворах! – бросил я таксисту.

Водитель ударил по тормозам. Машина клюнула носом и замерла в темной арке. Я бросил на сиденье обещанный полтинник и выскользнул в теплую летнюю ночь.

Воздух был душным, но я его не чувствовал. Я двигался бесшумно, перебежками от дерева к дереву, сливаясь с густыми тенями.

До бывшего кинотеатра оставалось двести метров. Звуки бойни долетели до меня раньше, чем я увидел само здание. Глухие удары металла о металл, звон бьющегося стекла, истошные крики и матерная брань.

Я подобрался к бетонному забору, ограждающему задний двор Центра. Выглянул из‑за угла.

Картина была классической осадой. Перед парадным входом топталась часть толпы, но старые дубовые двери кинотеатра, которые мы недавно укрепили стальными полосами, держали удар. Кабан и Михан забаррикадировались там намертво.

Основная масса нападавших – человек двадцать пять – скопилась на заднем дворе. Они ломали железную решетку служебного входа. В свете тусклого фонаря я видел их перекошенные лица. Обычная лимита, заводская шпана, разбавленная десятком матерых уркаганов с наколками на пальцах. У некоторых в руках тускло поблескивали короткие стволы – обрезы охотничьих ружей.

– Давай, сука, навалились! – орал здоровенный детина в тельняшке, размахивая кувалдой. – Сейчас мы этих комсомольцев на ремни пустим! Зильбер за каждого убитого премию обещал!

Я достал из‑за пояса ТТ. Оттянул затвор на миллиметр, проверяя наличие патрона в патроннике. Восемь граммов свинца, способных пробить рельсу.

Они кучковались у самой двери, мешая друг другу, опьяненные собственной безнаказанностью и численным превосходством.

Я не стал кричать «Стой, стрелять буду!» или взывать к их совести. Предупредительные выстрелы в воздух в таких ситуациях – это шанс для врага найти укрытие и открыть ответный огонь.

Я вышел из‑за угла плавным, стелющимся шагом. Поднял пистолет. Двуручный хват. Плечи расслаблены, дыхание на полувыдохе.

Первая пуля ушла точно в правое колено детине с кувалдой.

Сухой, оглушительный в ночной тишине треск выстрела разорвал пространство. Детина дико, не по‑человечески завизжал, когда девятиграммовая пуля раздробила его сустав в кровавую кашу. Он рухнул на асфальт, выронив кувалду.

Толпа вздрогнула и обернулась. Они ожидали увидеть наряд милиции, но увидели лишь одну темную фигуру, из ствола пистолета которой поднимался сизый дымок.

Я не дал им опомниться. Второй выстрел прошил бедро уркагану, который вскидывал обрез. Ублюдок кувыркнулся назад, его оружие грохнуло вхолостую, заряд дроби ушел в звездное небо.

– На пол, суки!! Мордой в асфальт!! – мой рык был подобен реву танкового двигателя.

Паника – вещь заразная. Когда толпа, уверенная в легкой победе, внезапно сталкивается с профессиональным, прицельным огнем на поражение, вся ее смелость улетучивается в секунду. Они не были армией. Они были стадом.

– Менты! Валим! У него волына! – истошно завопил кто‑то из задних рядов.

Толпа дрогнула и брызнула в разные стороны, как тараканы от включенного света. Они бросали арматуру, цепи, топтали друг друга, пытаясь перелезть через забор.

Я сделал несколько быстрых шагов вперед, сокращая дистанцию. Третий выстрел ударил в бетонную стену в миллиметре от головы еще одного урки с обрезом, обдав его кирпичной крошкой. Тот взвизгнул, бросил ствол и рухнул на колени, закрывая голову руками.

– Стоять! Кто дернется – пуля в позвоночник! – ледяным тоном скомандовал я, подходя к раненым.

В этот момент задняя дверь Центра с лязгом распахнулась. Из темноты коридора, как два разъяренных медведя, вылетели Кабан и Михан. В руках у них были тяжелые стальные прутья. За ними, с перекошенным от ярости лицом, выскочил Витька Шуруп, сжимая пожарный топор.

Увидев меня с дымящимся ТТ в руках и валяющихся на земле нападавших, они замерли.

– Командир… – выдохнул Кабан, утирая заливающее глаза лицо. По его щеке текла струйка крови от прилетевшего в лоб камня. – Ты как вовремя, Гендос… Мы уж думали всё, оборону прорвут.

– Живы? – коротко спросил я, не опуская пистолет.

– Все целы. Штопор на втором этаже баррикаду из стульев держал, Джими аппаратуру спасал, – отчеканил Михан, тяжело дыша.

Я подошел к стонущему на асфальте детине с простреленным коленом. Пнул отброшенную им кувалду. Присел на корточки, упершись стволом ТТ прямо ему в переносицу. Металл обжег его потную кожу.

– Имя, – тихо произнес я.

– П‑пошел ты… – прошипел он, корчась от боли.

Я перевел ствол чуть ниже и нажал дулом прямо на раздробленную рану.

Детина взвыл так, что на соседних улицах, наверное, проснулись собаки.

– Имя, гнида. И кто вас нанял. У тебя три секунды, потом я прострелю тебе второе колено, и ты всю жизнь будешь ползать под себя, – мой голос был абсолютно равнодушным. Я действительно был готов нажать на спуск.

– Сиплый! Меня кличут Сиплый! – заверещал он, глотая слезы. – Мы с Перово! Нам бабки занесли! Мужик холеный, при деньгах, сказал, что вы тут беспредельщики, и надо вас выжечь! Композитор какой‑то, в вельветовом пиджаке! Зильбер его фамилия!

– Зильбер, – кивнул я, убирая ствол от его лица. – А кто второй?

– Сопляк какой‑то с ним был! Комсомольский значок на лацкане, костюмчик импортный! Морозов вроде! Они пять сотен отвалили авансом, еще пять обещали после того, как мы тут всё в пепел превратим!

Я выпрямился. Пазл сошелся окончательно. Кабинетные крысы перешли черту. Они решили, что могут играть в мафию.

– Кабан, Михан. Вяжите этих троих подранков. Затащите в подвал, перевяжите им дырки, чтобы кровью не истекли. Заприте в щитовой.

– А с остальными что, Ген? Они ж разбежались! – Шуруп нервно оглядывался на темные кусты.

– Пусть бегут. Они донесут до своих шакалов весть о том, что на Каширке стреляют на поражение. Больше ни одна тварь сюда не сунется.

Я спрятал пистолет за пояс.

– Витя, звони с автомата Смирнову. Скажи код: «В подвале трубы прорвало. Нужна аварийка. Срочно». Он пришлет людей, они упакуют этих утырков тихо и без протоколов. Огнестрел повесят на внутренние разборки банд.

– А ты, командир? – нахмурился Серега, чувствуя мою ледяную отрешенность. – Ты куда сейчас?

– Я? – я поправил воротник куртки, стряхивая с него невидимую пылинку. – А я пойду заниматься музыкальной критикой. Буду объяснять одному композитору, что его ноты фальшивые, а карьера – закончена.

Я развернулся и зашагал прочь от здания. Гнев, который бушевал во мне час назад, когда я звонил Шурупу, сейчас переплавился в холодный, вязкий кусок льда.

Они пришли убивать моих детей. Мою Гвардию. Мою семью.

За такое не пишут докладные записки в ЦК. За такое ломают хребты.

Дом на Котельнической набережной, где обитал Аркадий Зильбер, был настоящим символом сталинского ампира и советского номенклатурного шика. Шпили, лепнина, гранитные подъезды и консьержки, знающие всех жильцов в лицо. Пробраться туда незамеченным было сложно, но для человека, который вскрывал правительственные дачи в Жуковке, это была задача для первоклассника.

Я обошел высотку со стороны двора. Время близилось к четырем утра. Город спал мертвым сном.

Черный ход, через который обычно выносили мусор и заносили продукты, был закрыт на обычный навесной замок. Пять секунд работы отмычкой – и я внутри.

Тихо, как тень, я скользнул по черной лестнице на четвертый этаж. Квартира номер сорок два. Двойная, обитая толстой кожей дверь с медными заклепками.

Я присел на корточки, прислушался. Внутри было тихо.

Достал из кармана небольшой стальной ломик‑фомку и флакон с оружейным маслом. Обильно смазал петли и язычок замка. Затем вставил щуп в скважину. Замок был дорогим, импортным, но его механика подчинялась всё тем же законам физики. Через минуту в механизме глухо щелкнуло.

Я плавно нажал на ручку. Дверь открылась без единого звука.

Я шагнул в квартиру, закрыв за собой засов.

Запах дорогого французского парфюма, коньяка и табака ударил в ноздри. Просторная прихожая, огромная гостиная с роялем (не тем, который мы сбросили на его машину, а новеньким, полированным), персидские ковры на полу. Композитор жил на широкую ногу, приворовывая чужие таланты.

Дверь в спальню была приоткрыта. Оттуда доносился мощный, раскатистый храп.

Я бесшумно вошел в спальню. Зильбер спал на огромной двуспальной кровати, раскинув руки. Одет он был в роскошную шелковую пижаму. Лицо блестело от пота, рот приоткрыт. На прикроватной тумбочке стоял недопитый бокал коньяка и лежала распечатанная пачка «Мальборо». Он явно праздновал грядущую победу. Был уверен, что в этот самый момент мой Центр полыхает, а мои парни истекают кровью на асфальте.

Я достал из‑за пояса ТТ. Снял с предохранителя.

Подошел к кровати. Взял с тумбочки бокал с остатками коньяка и резким, безжалостным движением выплеснул янтарную жидкость прямо в потную физиономию композитора.

Зильбер захлебнулся, дико всхрапнул и подскочил на кровати, протирая залитые алкоголем глаза.

– Что за… Кто здесь⁈ – завизжал он спросонья, пытаясь нащупать очки.

Я наклонился к нему, и холодный металл пистолетного ствола жестко уперся ему точно между глаз.

Зильбер замер. Его зрачки сузились до размера булавочных головок, сфокусировавшись на черном зрачке дула. Воздух с шипением вырвался из его легких. В нос ударил резкий запах страха – мочевого пузыря, не выдержавшего ужаса. Композитор обмочился прямо в шелковую пижаму.

– Доброе утро, маэстро, – мой голос был тихим, ласковым и от этого еще более жутким. – Пришел за гонораром. Концерт на бис прошел успешно.

– М‑Мордов… – просипел он, трясясь так, что задрожала массивная кровать. – Т‑ты… Как ты сюда попал? Охрана… Милиция…

– Твои наемные гопники сейчас лежат в лужах собственной крови и дают показания людям из КГБ, Аркадий Борисович, – я чуть сильнее надавил стволом на его переносицу, заставляя его вжаться затылком в спинку кровати. – Они сдали тебя и Морозова со всеми потрохами. Вы наняли вооруженных бандитов для нападения на комсомольский Центр. Вы знаете, что это такое в Советском Союзе? Это терроризм. Статья пятьдесят восьмая. Расстрел.

Зильбер зарыдал. Настоящими, жалкими слезами стареющего труса, который вдруг осознал, что его связи в Минкульте не спасут его от пули в затылок.

– Геночка… Гена, мальчик мой! – заскулил он, пытаясь сложить руки в умоляющем жесте. – Это всё Морозов! Это он меня подбил! Он сказал, что у него всё схвачено в горкоме, что мы просто вас припугнем… Я не хотел крови! Я же человек искусства!

– Человек искусства не нанимает ублюдков с обрезами убивать детей, – процедил я сквозь зубы. Я взвел курок. Сухой, металлический щелчок прозвучал в тишине спальни как раскат грома.

Зильбер зажмурился и тонко, по‑бабьи заверещал.

– Я всё отдам! Забирай деньги! Забирай аппаратуру! Я напишу отказную от ваших песен! Я уеду из Москвы! Только не убивай, прошу тебя! У меня сердце слабое!

Я смотрел на эту жалкую, дрожащую биомассу, и мне было противно марать о него руки. Убивать эту гниду было слишком большой честью для него. И слишком грязным пятном для меня. Смерть избавила бы его от позора. А он должен был жить с этим позором каждый день.

Я плавно спустил курок, удерживая боек пальцем. Опустил пистолет.

– Ты будешь жить, Зильбер. Но твоя жизнь изменится.

Я отошел на шаг, оглядывая его роскошную спальню.

– К утру ты напишешь чистосердечное признание. Подробное. Как ты воровал чужие песни. Кому и сколько заносил взяток на радио. И главное – как Стас Морозов заставил тебя участвовать в организации вооруженного налета на Молодежный Центр. Ты опишешь каждый шаг, каждую переданную копейку.

Я подошел к столу, взял ручку и стопку нотной бумаги, бросил ему на одеяло.

– Пиши. У тебя десять минут. Если в тексте не будет хоть одной запятой, доказывающей вину Морозова, – я вернусь. И в следующий раз я не буду разговаривать.

Зильбер схватил ручку. Он писал, рыдая, размазывая слезы и сопли по бумаге, исписывая лист за листом. Он сдавал всех: своих подельников в министерстве, Морозова, директоров концертных залов. Он выворачивал свою грязную душу наизнанку, лишь бы спасти свою жалкую шкуру.

Я забрал исписанные листы. Спрятал во внутренний карман.

– Завтра ты идешь в поликлинику. Оформляешь себе инвалидность по состоянию здоровья. Уходишь на пенсию. И чтобы я больше никогда, ни в одном эфире, ни на одной пластинке не видел твоей фамилии. Ты исчезаешь из культурной жизни страны. Ты понял меня, маэстро?

– Понял… Я всё понял, Гена… Я больной человек… Я исчезну…

Я развернулся и вышел из квартиры, даже не оглянувшись на скулящего на мокрых простынях композитора. Половина дела была сделана.

Теперь оставалась вторая половина. Станислав Морозов. Человек из ЦК ВЛКСМ.

Мажора из ЦК я нашел под утро. Он жил в элитном ведомственном доме на Кутузовском проспекте. Пробраться к нему было сложнее, консьержи там не спали.

Но я не собирался вламываться к нему в квартиру. Это был не его стиль. С Морозовым нужно было говорить на его языке – языке аппаратного ужаса.

Я дождался его на подземной парковке, куда он спустился в восемь утра, чтобы сесть в свои служебные «Жигули». Одетый с иголочки, свежий, благоухающий лосьоном после бритья. Он был уверен, что ночью его проблема была решена, и сейчас он поедет на работу праздновать победу.

Я вышел из‑за бетонной колонны и преградил ему путь к машине.

Морозов замер. Ключи выпали из его холеных пальцев и со звоном ударились о бетонный пол. Его лицо перекосило от смеси удивления и первобытного ужаса.

– Ты… Мордов? – он попятился, его спина вжалась в холодную стену. – Почему ты здесь?

Я неторопливо подошел к нему. Достал из кармана пачку исписанных листов – признание Зильбера. Развернул их и сунул ему прямо под нос.

– Читай, Стасик. Читай внимательно. Твой подельник оказался очень плодовитым писателем. Тут статья на двадцать лет с конфискацией имущества. Организация вооруженного нападения, финансирование криминалитета, коррупция в рядах ЦК ВЛКСМ.

Морозов пробежал глазами по строчкам. Его колени подогнулись, он медленно сполз по стене, оседая на корточки прямо в своем дорогом костюме.

– Это ложь… Он всё врет! Я ничего не организовывал! Я только просил их припугнуть вас! Я не знал про обрезы!

– Это ты будешь рассказывать следователю КГБ на Лубянке, Стасик. Мои ребята сейчас как раз передают майору Смирнову тех упырей, которых ты нанял. Они уже поют хором, называя твою фамилию.

Я присел перед ним на корточки. Взял его за аккуратный, шелковый галстук и слегка потянул на себя.

– Ты думал, что можно играть в гангстеров, прикрываясь корочкой ЦК? Ты думал, что жизнь – это шахматы, где пешки можно просто смахнуть с доски? Ты ошибся, мальчик. Пешки иногда оказываются с зубами.

– Что… что ты хочешь? – прошептал он, глотая слезы. Весь его лоск испарился. – Денег? Забирай всё… Мою машину, квартиру… Гена, не губи! У меня отец в министерстве, он меня убьет, если узнает!

– Мне не нужны твои грязные деньги, Морозов, – я брезгливо отпустил его галстук. – Мне нужно, чтобы ты исчез.

Я встал, глядя на него сверху вниз.

– Сегодня ты приходишь на Старую площадь. Кладешь на стол заявление об увольнении по собственному желанию. Пишешь, что осознал свою идеологическую несостоятельность. И уезжаешь из Москвы. Куда угодно. Хоть в ту самую Тюмень, куда ты путевки продавал. Если я узнаю, что ты остался в столице или пытаешься кому‑то мстить… эти бумаги лягут на стол Александру Николаевичу Шелепину. А он с такими, как ты, не разговаривает. Он их стирает в пыль.

Я бросил на пол перед ним копию одной из страниц признания Зильбера.

– Время пошло, комсомолец.

Я развернулся и зашагал к выходу с парковки. Позади меня оставался раздавленный, сломанный человек, чья карьера закончилась так же быстро, как и началась.

Выйдя на залитый утренним солнцем Кутузовский проспект, я полной грудью вдохнул свежий, еще не успевший нагреться воздух.

Война была выиграна. На всех фронтах. Моя Гвардия доказала, что она непобедима. Я уничтожил угрозу, даже не прибегая к помощи своих высоких покровителей. Я сделал это сам, защитив свой дом и своих людей.

Вечером того же дня я стоял у дверей своей комнаты в общаге. Смыл с себя запах крови, пороха и страха. Надел чистую рубашку.

Постучал в соседнюю дверь.

Шуруп открыл мне, потирая глаза. Он выглядел уставшим, но счастливым.

– Генка… Мы их уделали, да? Менты, которых Смирнов прислал, тех троих из подвала забрали. Сказали, оформят по полной программе.

– Уделали, Витя. Уделали, – я тепло улыбнулся и потрепал его по плечу. – Иди спи, радиотехник. Ты заслужил.

Глава 16

«Если вы хотите, чтобы в вашей малогабаритной хрущевке в сорокаградусную жару можно было дышать, не имея дефицитного бакинского кондиционера, не пытайтесь просто гонять по кругу горячий воздух вентилятором. Советская закалка предлагает метод „влажной завесы“: намочите старую махровую простыню в ледяной воде, слегка отожмите и закрепите её прямо перед открытым окном или на пути воздушного потока от вентилятора. Испарение воды заберет лишние градусы, и комната превратится в оазис. В политике и на войне правила те же: если атмосфера накалена до предела, нужно вовремя „вбросить влаги“, чтобы противник расслабился и перестал замечать, как ты затягиваешь удавку».

Маленькие хитрости

Август семьдесят первого года в Москве выдался таким, что даже старожилы, помнившие пожары тридцать восьмого, только кряхтели и тянулись к графинам с мутной теплой водой. Город буквально плавился. Асфальт под колесами нашего «УАЗика» превратился в податливый пластилин, а воздух над Садовым кольцом дрожал, словно над раскаленной плитой в столовке ПТУ.

Но это была уже другая Москва. Не та, которую я застал год назад, когда только «приземлился» в это тело.

В воздухе, помимо запаха плавящегося гудрона и выхлопных газов, отчетливо ощущался другой аромат – резкий, бодрящий, как запах нашатыря под носом у обморочного. Запах перемен.

Александр Николаевич Шелепин, взобравшийся на капитанский мостик империи, не стал тратить время на реверансы. Чистки, начатые после съезда, превратились в системную дезинфекцию. Газеты всё так же бодро рапортовали об успехах, но между строк читалось: «лафа закончилась». В магазинах внезапно начали появляться товары, которые раньше годами гнили на складах ушлых завмагов. ОБХСС, получив живительный пинок от Семичастного, работал в три смены. Теневики, уцелевшие после разгрома Штерна, забились в такие глубокие норы, что их не находил даже внутренний радар КГБ.

Я сидел на крыльце нашего «Экспериментального Молодежного Центра». Бывший кинотеатр «Авангард» теперь выглядел как настоящая крепость. Мы покрасили фасад в строгий серый цвет, высадили по периметру кусты сирени (которые уже отцвели, но давали отличную тень) и установили на входе массивные стальные двери.

Из открытых окон второго этажа доносился бодрый стрекот паяльников и приглушенные споры – радиокружок Шурупа работал на полную мощность. Витька, получив статус официального инструктора и доступ к списанным деталям из НИИ, буквально расцвел. Он больше не был забитым очкариком. Теперь это был «Виктор Алексеевич», перед которым заискивали даже первокурсники.

На заднем дворе, в тени навеса, слышались хлесткие удары. Кабан гонял «младшую группу» – пацанов четырнадцати‑пятнадцати лет.

– Пятку доверни! Спину не прогибай! – ревел Серега, и я видел, как его мощная фигура, облаченная в синюю майку‑алкоголичку, лоснится от пота. – Ты не муху отгоняешь, ты врага государства нейтрализуешь!

Я прикурил «Родопи», щурясь на солнце. Моя Гвардия стала костяком новой системы. Мы больше не были бандой. Мы были… преторианцами. Силой, которая стояла вне официальных структур, но подчинялась напрямую мне. А я, в свою очередь, держал связь с Шелепиным.

Дверь Центра скрипнула, и на крыльцо вышел Михан. Здоровяк выглядел озабоченным. В руках он держал пачку свежих газет.

– Гендос, глянь, чего пишут, – он протянул мне «Комсомолку». – Про наш Центр опять статья. «Новые формы работы с молодежью: опыт Каширки». И фотка твоя, где ты на гитаре лабаешь.

Я мельком взглянул на снимок. Улыбающийся парень с умными глазами. Герой нашего времени. Нашего? Моего!

– Популярность – это хорошо, Михан. Это наша броня. Пока про нас пишут в центральных газетах, мелкие сошки из МВД побоятся к нам соваться. Как там наши «красные ящики»?

Михан присел рядом, вытирая лоб ладонью.

– Работают, командир. На ЗИЛе мужики вчера вбросили схему по модернизации литейки. Говорят, экономия будет – полмиллиона в год. Директор Скворцов теперь перед нами на задних лапках ходит. Базу в Рузе начали строить, первый кирпич заложили. Работяги довольны, как слоны после бани.

– Это только начало, – я выпустил струю дыма. – Главное – не дать им снова заснуть. Система любит покой, а покой в нашем случае – это смерть.

В этот момент к крыльцу, поднимая облако пыли, подкатил новенький мотоцикл «Днепр» с коляской. За рулем сидел Штопор – наш самый юный боец, который за это лето вытянулся и заматерел так, что в нем с трудом можно было узнать того щуплого волчонка с рынка.

Он лихо затормозил, соскочил с седла и, не снимая шлема, подбежал ко мне.

– Командир! Срочное донесение от Джими! – выпалил он, переводя дыхание. – В подвале ДК гости. Незваные.

Я мгновенно подобрался. Мускулы рефлекторно напряглись.

– Кто такие?

– Трое. Одеты в костюмы, но рожи… – Штопор замялся, подбирая слово. – Рожи как у тех, кто в Жуковке по нам шмалял. Но ведут себя тихо. Сказали, что из Министерства культуры, хотят «прослушать коллектив». Слава их в предбаннике пока маринует и мне маякнул.

Я переглянулся с Миханом. Министерство культуры? В августе? Когда все чиновники жарятся в Крыму?

– Кабан! – крикнул я в сторону заднего двора. – Сворачивай тренировку! Гвардия, по коням!

Через десять минут мы уже входили в прохладный полумрак подвала Дома Культуры. Слава Джими стоял у двери своей студии, нервно накручивая на палец длинный локон. Увидев нас, он с облегчением выдохнул.

– Мэн, они там… Сидят, молчат. Один вообще в перчатках, в такую‑то жару. Странные они.

Я кивнул пацанам. Кабан и Михан встали по бокам от двери, приняв свои фирменные позы «шкафов с секретом». Я же, поправив на лацкане значок райкома, толкнул дверь и вошел внутрь.

В студии действительно сидели трое. Двое плечистых парней по краям – классическая «наружка» или охрана. А в центре, за столом Славы, расположился человек лет сорока.

Он был в безупречном кремовом костюме, который не помялся даже в духоте подвала. На носу – очки в тонкой золотой оправе. Лицо интеллигентное, холеное, но взгляд… Взгляд был как у хирурга, который точно знает, где резать, чтобы пациент не успел пикнуть.

– Геннадий Семенович Мордов? – произнес он мягким, хорошо поставленным баритоном. – Наслышан. Наслышан о ваших успехах в деле воспитания подрастающего поколения.

Я сел напротив, не дожидаясь приглашения. Закинул ногу на ногу.

– Министерство культуры, говорите? Что‑то я не припомню в штатном расписании министерства таких крепких «культурологов», – я кивнул на его охранников. – От кого будете, товарищ?

Человек тонко улыбнулся. Достал из внутреннего кармана удостоверение. Красная книжечка, золотой герб.

«Полковник КГБ Нечаев Геннадий Александрович. Пятое управление».

Мой внутренний полковник спецназа мгновенно сделал стойку. Пятое управление. Идеологическая контрразведка. Люди Андропова. Те самые, которые должны были «пасти» Марину Александровну и ее диссидентский кружок. Те, кто не подчинялся моему куратору Смирнову.

– Значит, «Волкодав товарища Андропова» пожаловал в нашу скромную обитель, – я не стал скрывать иронии. – Чем обязаны? Мы вроде бы гимны на рок‑н‑ролльный лад не перекладываем, идеологию не подрываем.

Нечаев снял очки, начал медленно протирать их шелковым платком.

– Вы, Мордов, фигура крайне интересная. За один год пройти путь от хулигана из ПТУ до фаворита Генерального секретаря… Это требует либо гениальности, либо очень серьезной подготовки. Юрий Владимирович очень ценит таланты. Но он не любит, когда таланты работают «мимо кассы».

Он надел очки и в упор посмотрел на меня.

– Ваша «Гвардия» – это прекрасный инструмент. Но это незаконное военизированное формирование. Ваши «красные ящики» – это прямое вмешательство в государственное планирование. Ваша музыка… – он кивнул на магнитофоны «Акай», – это идеологическая диверсия, завернутая в красивую обертку.

– И тем не менее, у меня есть мандат ЦК ВЛКСМ и личное покровительство Генерального Секретаря Шелепина, – спокойно парировал я. – Так что ваши претензии, полковник, пахнут нафталином.

– Покровительство – вещь переменчивая, – Нечаев подался вперед. – Александр Николаевич сейчас на вершине. Но он ломает систему слишком быстро. Система начнет сопротивляться. И когда она ударит в ответ, полетят все, кто стоял рядом.

Он замолчал, давая мне проникнуться масштабом угрозы.

– Мы предлагаем вам альтернативу, Геннадий. Переходите под наше крыло. Пятое управление создаст для вашего Центра официальный статус спецшколы при КГБ. Ваши парни получат звания, пайки и легальное оружие. А вы… вы станете нашим глазами и ушами в молодежной среде. Взамен мы просим лишь одно: делитесь с нами той информацией, которую вы сейчас эксклюзивно поставляете в аппарат Шелепина.

Я рассмеялся. Громко и искренне.

– Полковник, вы опоздали. Я уже обещал быть верным одной Родине. А торговать информацией между двумя ведомствами – это путь к пуле в затылок в подвале Лубянки. Я не шпион. Я – наладчик.

Нечаев не обиделся. Он медленно встал, поправил пиджак.

– Жаль. Очень жаль. Вы совершаете ту же ошибку, что и ваш патрон. Вы думаете, что правда и сила – это одно и то же. Но в политике сила – это тишина. А вы слишком громко шумите, Мордов.

Он направился к выходу. У самой двери остановился.

– Кстати, о тишине. Ваша подруга, Светлана Юрьевна… Она ведь очень любит тихие прогулки по вечерам? Передайте ей, что в августе в Москве бывают очень коварные сквозняки. Можно простудиться.

Дверь за ними закрылась. В студии повисла тяжелая, густая тишина.

Кабан сделал шаг вперед, его лицо было перекошено от ярости.

– Гендос… Он только что… Он про Светку сказал? Да я его сейчас догоню и прямо в его «Чайке» удавлю!

– Сядь, Серега! – рявкнул я так, что Джими подпрыгнул на месте. – Это провокация. Он хочет, чтобы мы сорвались. Чтобы мы напали на офицера КГБ при исполнении. Это будет идеальный повод закрыть Центр и нас всех.

Я сел на диван, чувствуя, как внутри закипает гнев. Люди Андропова решили поиграть в угрозы. Они поняли, что я – ключевое звено в игре Шелепина, и решили выбить почву у меня из‑под ног через самое дорогое.

«Ну что же, Юрий Владимирович, – подумал я, глядя в пустоту. – Вы решили, что я – пешка. Но вы забыли, что пешка, дошедшая до края доски, становится ферзем. И я этот край уже вижу».

Вечер того же дня. Мы со Светочкой сидели в небольшом летнем кафе в саду имени Баумана. Пахло жасмином, жареным мясом и дешевым советским мороженым в бумажных стаканчиках. Играл духовой оркестр – старые вальсы, под которые неспешно кружились пожилые пары.

Света выглядела счастливой. Она ела пломбир деревянной палочкой, смеялась и рассказывала о том, что Зое Михайловне наконец‑то выделили путевку в санаторий в Трускавец.

– Геночка, ты такой молчаливый сегодня, – она коснулась моей руки своей ладошкой. – Опять о государственных делах думаешь?

Я посмотрел на нее. На ее чистый лоб, на искорки света в глазах. В моем 2026‑м таких женщин уже не делали. В ней была какая‑то первозданная, хрустальная чистота, которую я поклялся защитить.

– Думаю о том, Светик, что нам пора бы съездить куда‑нибудь. На море. В Крым или в Сочи. Ты ведь никогда не видела настоящего моря?

– Только в кино, – она мечтательно вздохнула. – Но сейчас нельзя, Гена. У тебя Центр, у меня ревизия в конце августа… Да и билеты не достать.

– Для меня билеты всегда найдутся, – я улыбнулся, хотя внутри всё было сжато в тугой комок. – Потерпи немного. Мы скоро закончим все дела, и я увезу тебя туда, где нет ни КГБ, ни райкомов, ни плавящегося асфальта.

Я провожал ее до дома, сканируя каждый переулок, каждую тень. Мои пацаны – Штопор и еще двое из «младших» – незаметно следовали за нами на дистанции, обеспечивая невидимый периметр. Я знал, что Нечаев не блефует. Пятое управление умеет устраивать «несчастные случаи».

Когда она скрылась в подъезде, я не ушел. Я остался стоять в тени старой акации, закурив очередную сигарету.

Из темноты двора бесшумно вынырнул Штопор.

– Всё чисто, командир. Подъезд проверили, на чердаке никого. Пацаны останутся на дежурстве до утра под окнами.

– Молодец, Дима. Будь начеку. Если увидишь ту самую кремовую «Волгу» – сразу сигнал по рации.

Я пошел к метро, чувствуя, как ночная прохлада немного успокаивает нервы.

В этот день, 15 августа 1971 года, произошло событие, которое через тридцать лет аукнется всему миру. Президент США Ричард Никсон объявил о приостановке золотого обеспечения доллара. «Никсоновский шок». Мировая финансовая система, выстроенная в Бреттон‑Вудсе, рухнула. Доллар стал просто бумагой, подкрепленной лишь мощью американских авианосцев.