Текст книги "Наладчик. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Василий Высоцкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 42 страниц)

Через минуту Шуруп, тяжело пыхтя, и старый чекист были рядом со мной на балконе.

Балконная дверь была заперта на сложный финский врезной замок. Но для Шурупа, который тренировался вскрывать сейфы в полевых условиях, это были семечки. Пара движений отмычкой‑натяжком, тихий металлический щелчок, и дверь плавно, без единого скрипа подалась внутрь.

Мы скользнули в кабинет генерала.

Здесь было тепло. Пахло дорогой мебельной полиролью, хорошими кубинскими сигарами и заморской кожей. В темноте угадывались массивные шкафы красного дерева, заставленные книгами, и огромный письменный стол.

– Стоять! – я резко выбросил руку, перекрывая путь Шурупу, который уже собирался сделать неосторожный шаг к столу.

– Охранная система – прошептал Баринов, замирая у дверного косяка. – Инфракрасная сетка. Последнее слово советской охранной техники. Заденешь луч – сирена взвоет так, что в Москве услышат, и двери автоматически заблокируются.

Я достал из кармана пачку дешевой «Примы». Вытащил одну сигарету. Прикурил от бензиновой зажигалки, тщательно спрятав огонек в кулаке. Затянулся так глубоко, что едкий табачный дым обжег легкие.

Опустился на корточки и медленно, густо выдохнул сизый дым прямо над ковром.

В темноте кабинета, прорезав табачное облако, тусклым, едва заметным красным светом блеснули тончайшие, невидимые невооруженному глазу нити. Инфракрасные лучи перекрещивались на высоте полуметра от пола, образуя сложную паутину. Одно пересечение – и мы потенциальные трупы.

– Семидесятый год, а технологии буржуйские, – усмехнулся я одними губами. – Витя, за мной. След в след. Голову не поднимать. Олег Иванович, прикрывайте дверь на балкон.

Мы опустились на животы. Ползти по‑пластунски под невидимыми лучами, контролируя каждый миллиметр своего тела – это искусство, которое не забывается. Я распластался по дорогому, ворсистому персидскому ковру, как камбала, втягивая живот. Сантиметр за сантиметром мы продвигались к нише в стене, где, скрытый за резной дубовой панелью, находился сейф.

Шуруп пыхтел сзади, ужом извиваясь под лучами. Его очки запотели, но он не смел даже поднять руку, чтобы их протереть.

Мы добрались до стены. Я аккуратно, стараясь не нарушить геометрию лучей, поднялся на колени. Сдвинул дубовую панель.

Передо мной был он. Массивный стальной монстр немецкой фирмы «Bode‑Panzer», видимо, вывезенный из Германии еще после войны. Замок с двумя сувальдными механизмами и кодовым лимбом. Защита высочайшего класса.

Я достал стетоскоп, заранее украденный Шурупом из медпункта ПТУ. Приложил холодную мембрану к металлу дверцы.

– Свет, Витя. Красный, – шепнул я.

Шуруп включил фонарик с красным светофильтром. Тусклое кровавое пятно выхватило пожелтевший диск сейфа.

Я начал медленно, по миллиметру вращать лимб. Мои пальцы, облаченные в тончайшие хирургические перчатки, чувствовали малейшее сопротивление стального механизма. Слух был напряжен до предела. Я искал тот самый микронный щелчок, когда паз диска совпадет с ригелем.

Вдалеке, сквозь плотно закрытые немецкие стеклопакеты, глухо бухали басы нашей группы. Концерт на стройке шел полным ходом, работая идеальной шумовой завесой.

Щелк. Первая цифра поймана.

Пот заливал глаза, скатывался по переносице, щипал кожу. Внутри сейфа лежала моя жизнь, жизнь моих людей. И судьба всей политической верхушки страны.

Щелк. Вторая.

Я перешел к сувальдному замку. Вставил отмычку‑натяжок. Начал методично прощупывать каждый штифт.

Пять минут. Десять.

Тишина в кабинете давила на барабанные перепонки. Баринов неподвижно стоял у балконной двери, слившись с тенью, сжимая в опущенной руке свой бесшумный пистолет.

И вдруг… сухой, сочный щелчок.

Я нажал на тяжелую латунную ручку. Стальная дверца, смазанная до идеального скольжения, бесшумно, без единого скрипа поплыла на меня.

– Готово, – выдохнул я.

Внутри сейфа, помимо аккуратных пачек рублей и бархатных коробочек с ювелиркой (к которым я даже не притронулся, чтобы не менять квалификацию с политического шпионажа на банальную кражу), лежала она. Красная картонная папка с тесемками.

Я осторожно вытащил ее. Передал Шурупу.

– Снимай. Быстро. Все страницы. Фокус и выдержку не сбей!

Витька развернул свой «Зенит‑Е» с макрокольцами. Защелкал затвор. При свете красного фонаря он методично переворачивал страницы, фиксируя на высокочувствительную пленку черную бухгалтерию генералов МВД. Там были списки, суммы откатов с цехов Штерна, с хлопковых баронов Юга, номера иностранных счетов. Всё то, что Шелепин должен был бросить на стол Политбюро, как атомную бомбу.

Мы отсняли тридцать страниц, когда у меня в кармане дважды коротко, панически завибрировала рация.

Сигнал от Кабана.

Я похолодел. Мы договаривались: если Кабан дает сигнал, значит, произошло что‑то катастрофическое, что он не может решить своими силами на внешнем периметре.

И в ту же секунду я услышал это сам.

Шум моторов. Резкий, визгливый скрежет тормозов прямо под балконом дачи. Хлопанье тяжелых автомобильных дверей.

Музыка в поселке строителей внезапно оборвалась, оставив после себя оглушительную, зловещую тишину.

– Шухер, – не своим, каркающим голосом прохрипел Баринов от двери. – Хозяин вернулся. И не один. С ним милиция.

Твою же дивизию! Какого черта⁈ Журавлёв должен был быть на спецмероприятии в министерстве до самого утра! Сдали? Нас сдали⁈

Времени на раздумья не было. Секунды утекали, как песок сквозь пальцы.

– Витя, пленку в карман! Папку в сейф! Живо! – скомандовал я, вскакивая с колен.

Шуруп дрожащими руками запихнул папку обратно, я захлопнул дверцу и провернул замок. Мы бросились на пол, чтобы снова ползти под инфракрасными лучами к спасительному балкону.

Но было поздно.

Снизу, с первого этажа, раздался страшный грохот выбиваемых входных дверей. Топот десятков подкованных армейских ботинок по мраморной лестнице.

– Блокировать периметр! Собак спустить! Огонь на поражение! – рявкнул чей‑то зычный, командный голос, от которого зазвенели стекла. Это был не Журавлёв. Это был генерал Волков. Цепной пес МВД, прибывший лично за нашими головами.

Мы попали в идеальную, захлопнувшуюся стальную мышеловку.

Шаги уже грохотали по дубовой лестнице, ведущей на второй этаж.

– Под лучи! – крикнул я, толкая остолбеневшего Шурупа на ковер.

Но Витька в панике дернулся. Его тяжелый фотоаппарат, болтающийся на ремне, качнулся и пересек невидимую красную линию.

В ту же секунду весь особняк взорвался оглушительным, парализующим воем сирены. Замигали ослепительные стробоскопы.

– Уходим! В окно! – рявкнул я, вскакивая в полный рост. Прятаться больше не имело смысла.

Дверь кабинета содрогнулась от страшного удара. Ее пытались выбить плечами.

Мы рванули к балкону. Баринов выскочил первым. Я вытолкнул следом оцепеневшего от ужаса Шурупа.

Дверь кабинета с треском разлетелась в щепки. В проеме появились массивные фигуры. МВД.

Они не стали кричать «Стой! Стрелять буду!». Они не собирались брать нас живыми. Они открыли шквальный огонь на подавление.

Автоматная очередь прошила темноту кабинета. Трассеры вспороли дорогие шелковые обои, разнесли в дребезги тяжелую хрустальную люстру. Осколки стекла брызнули во все стороны, впиваясь в мебель.

Я нырнул на балкон рыбкой, перекатываясь по холодному бетону. Пули впились в дверной косяк в дюйме от моей головы, осыпав меня щепками.

– Прыгаем! – я схватил Шурупа за шкирку и буквально перешвырнул его через мраморные перила балкона на мягкий, раскисший газон второго этажа.

Баринов стоял у перил. Старый волкодав СМЕРШа был абсолютно, пугающе спокоен. Он поднял свой пистолет с глушителем, целясь в проем.

– Уходи, студент. Я прикрою, – сухо, без надрыва сказал он.

Он дважды выстрелил в дверной проем. Короткие, глухие пх‑пх. Двое бойцов с криками рухнули на пол кабинета, сбитые с ног кинетической энергией пуль. Но их было слишком много.

Ответная очередь из АКМ ударила по балкону.

Я увидел, как тело Баринова дернулось. Его отбросило на перила. На сером драпе пальто, в районе правого плеча, стремительно расплывалось темное, мокрое пятно. Пистолет выпал из его ослабевших пальцев на бетон.

– Олег Иванович!

Я рванулся к нему, подхватил падающего старика под мышки. Несмотря на возраст, он был тяжелым, как мешок с песком.

– Брось меня, дурак… Пленку спасай… Она важнее… – прохрипел Баринов, сплевывая на губы кровавую пену.

– Русские своих на войне не бросают! – прорычал я, перекидывая его тело через перила и перепрыгивая сам.

Мы рухнули вниз. Я принял удар на себя, самортизировав падение профессиональным перекатом. Ледяная грязь и мокрый снег забили рот. Правое плечо взорвалось тупой, пульсирующей болью, но кости, слава богу, были целы.

Вокруг дачи творился ад. Со всех сторон светили слепящие лучи прожекторов. Собаки, очнувшиеся от ультразвука, заливались бешеным, хриплым лаем, рвя поводки. За забором завывали сирены милицейских машин. Кольцо сжималось.

Шуруп барахтался в грязи рядом, потеряв свои очки и тихо поскуливая от страха.

– Витя! Вставай! Бежим! – я взвалил раненого Баринова себе на плечи, применяя классический армейский способ переноски «мельница». Семьдесят пять килограммов мертвого веса придавили меня к раскисшей земле.

Мы рванули к забору.

Сзади, с балкона, ударили лучи фонарей.

– Вон они! У забора! Огонь! – завопил кто‑то сверху.

Пули засвистели над нашими головами, с мерзким визгом срезая ветки голубых елей. Я петлял, уходя с линии огня, заставляя полуслепого Шурупа бежать впереди меня зигзагами. Мое молодое тело кричало от натуги. Легкие горели огнем, вдыхая ледяной воздух. Каждый шаг по раскисшей грязи давался с невероятным трудом.

Мы добежали до забора.

Из темноты, с той стороны ограды, вынырнули две гигантские тени. Кабан и Михан. Моя верная Гвардия не ушла. Они не бросили нас, несмотря на приказ отступать при опасности. Они ждали.

Михан, издав звериный, первобытный рык, подпрыгнул, ухватился за верхний край забора и невероятным, нечеловеческим усилием просто вырвал лист зеленого профнастила вместе с клепками. Образовалась рваная дыра.

– Сюда, командир! Быстро! – заорал Кабан, протягивая ручищи.

Я протолкнул Шурупа в дыру. Затем, надрывая спину, перевалил туда стонущего Баринова. Перелез сам, разодрав куртку о рваный край металла.

– В лес! К болотам! Машины там не пройдут! – скомандовал я, подхватывая старика.

Мы бежали через весенний, черный лес. Снежная каша сменялась ледяными, глубокими лужами. Колючие ветки хлестали по лицам, раздирая кожу в кровь. Сзади, неотвратимо, как смерть, нарастал гул погони. Милицейские овчарки брали след. В небо взлетели шипящие осветительные ракеты на парашютах, заливая лес мертвенно‑бледным, дрожащим светом.

Кабан и Михан по очереди несли раненого Баринова. Старик терял сознание. Кровотечение из плеча усиливалось, пропитывая пальто.

– Командир… мы не уйдем, – прохрипел Кабан, передавая Баринова мне. Его лицо было черным от сажи и пота. – Собаки нас догонят через десять минут. Они идут широким фронтом. Нас обложили со всех сторон.

Я остановился. Прислонил Баринова к стволу толстой сосны. Дыхание со свистом вырывалось из легких. Я огляделся.

Кабан был прав. Это была не уличная драка с урками Баксана. Это была полномасштабная облава МВД. Щёлоковские псы вцепились нам в глотку и не собирались отпускать.

Я достал из кармана рацию. Нажал кнопку передачи. Эфир молчал. Глушилки?

И вдруг, сквозь треск статических помех, раздался до боли знакомый, сухой, безэмоциональный голос.

– Мордов. Ты жив?

Майор Смирнов. Мой куратор из КГБ.

– Жив, Валерий Петрович! – я крикнул в рацию, перекрывая отдаленный лай собак. – Но у меня «Глухой» тяжелый! Огнестрел в плечо, артерия цела, но потерял много крови! И нас зажали у Черного болота! Собаки на хвосте!

В эфире повисла долгая, секундная пауза. Смирнов принимал решение. Если он вмешается – это открытая война между КГБ и МВД. Это скандал на уровне Политбюро. Это переход Рубикона.

– Двигайтесь к старой просеке ЛЭП. Три километра на север от вашей позиции, – голос майора стал ледяным и абсолютно спокойным. – У вас пятнадцать минут. Не успеете – я вас не знаю.

Рация отключилась.

– Встали! – я подхватил Баринова. – На север! К ЛЭП! Жить будем!

Эти три километра показались мне марш‑броском в аду. Мы ползли по пояс в ледяной воде болот. Шуруп несколько раз падал, захлебываясь грязной водой, мы поднимали его за шкирку и тащили дальше. Собачий лай неумолимо приближался. Я уже слышал крики преследователей: «Туда пошли! К болоту!».

Наконец, мы вывалились из кустарника на широкую, вырубленную в лесу просеку, над которой возвышались гигантские стальные мачты высоковольтной линии.

Мы упали в грязь, не в силах больше сделать ни шагу. Баринов не подавал признаков жизни. Пульс был нитевидным, кожа на лице стала восковой.

Из леса за нашими спинами выскочили первые тени преследователей. Яркие лучи фонарей ударили по нашим измученным лицам.

– Стоять! Лицом в землю! Оружие на изготовку! – закричали бойцы МВД, беря нас на мушку из АКС. Собаки рвались с поводков, исходя бешеной, плотоядной слюной.

Я закрыл собой Шурупа. Кабан и Михан, тяжело дыша, встали передо мной, сжав свои жалкие свинчатки. Глупая, но отчаянная попытка защитить командира до последней капли крови.

И тут тишину просеки разорвал рев мощных двигателей.

С противоположной стороны, из темноты, прямо на нас вылетели три черные «Волги» без включенных фар. Они ударили по тормозам, подняв веер грязи и талого снега, и встали глухой стеной между нами и милицейским спецназом, перекрывая им директрису стрельбы.

Из первой машины неторопливо, словно вышел на вечернюю прогулку, появился майор Смирнов. На нем был длинный кожаный плащ, полы которого развевались на ветру.

За ним из машин бесшумно, как тени, посыпались крепкие парни в штатском, но с укороченными автоматами АКС‑74У. А вот это уже КГБ. Они рассредоточились за секунду, грамотно используя машины как укрытие, и взяли милиционеров на прицел.

На просеке повисло смертельное, звенящее напряжение. Два силовых ведомства –огромной, ядерной страны стояли друг напротив друга с оружием в руках, готовые нажать на спуск из‑за группы мокрых ПТУшников.

Из‑за спин милиционеров грузно вышел тучный человек в генеральской шинели. Генерал Волков. Лицо его было багровым от ярости, губы тряслись.

– Смирнов! – проревел Волков, брызгая слюной. – Ты что творишь, чекистская морда⁈ Это государственные преступники! Они вскрыли правительственную дачу! Отойди в сторону, иначе я прикажу стрелять! Вы препятствуете правосудию!

Майор Смирнов засунул руки в глубокие карманы плаща. Он сделал шаг навстречу разъяренному генералу, хрустя грязью.

– Вы ошибаетесь, товарищ генерал, – голос Смирнова был тихим, но в нем лязгала неумолимая сталь Лубянки. – Эти люди – не преступники. Это глубоко законспирированная агентура Комитета Государственной Безопасности. Они проводили санкционированную оперативно‑розыскную работу по выявлению фактов тяжелейшей коррупции в высших эшелонах МВД. Ваших эшелонах, Виктор Сергеевич.

Волков поперхнулся воздухом.

– Какая агентура⁈ Это воры и уголовники! Они ранили моих людей! Я вас всех под трибунал пущу!

– Ваши люди открыли огонь первыми, препятствуя государственной безопасности, – Смирнов не отступал ни на миллиметр. Его взгляд был взглядом палача. – Если вы сейчас отдадите приказ стрелять, Виктор Сергеевич, завтра утром вы проснетесь в Лефортово по обвинению в государственной измене и попытке вооруженного мятежа. Документы у нас. И они лягут на стол Председателя. Выбирайте.

Генерал Волков смотрел на спокойного, уверенного в себе майора. Он смотрел на черные дула автоматов чекистов, которые не дрогнут, если получат приказ. Он понял, что проиграл. Смирнов пошел ва‑банк, прикрывая нас, и эта наглость сломала милицейского бонзу.

Волков злобно, с бессильной яростью сплюнул в грязь.

– Опустить оружие! – рявкнул он своим бойцам, разворачиваясь к ним спиной. – Вы еще пожалеете об этом, Смирнов! Андропову это даром не пройдет!

Милиция неохотно опустила стволы. Собак оттащили назад.

Смирнов повернулся ко мне. Лицо его было непроницаемым.

– В машину. Живо. Баринова в салон, я вызвал нашего врача.

Мы загрузили раненого старика на заднее сиденье. Шуруп, дрожа как осиновый лист и прижимая к груди фотоаппарат, втиснулся рядом. Мы с Кабаном и Миханом прыгнули во вторую «Волгу».

Машины развернулись и на бешеной скорости рванули прочь, оставляя позади милицейские кордоны, ледяные болота и чудом не начавшуюся войну спецслужб.

Я откинулся на мягкое, теплое сиденье «Волги». Сил не было даже пошевелить пальцем. Пленка с компроматом жгла карман Шурупа. Мы вырвали ее из пасти льва.

Операция «Преемник» перешла в свою финальную, самую опасную фазу. Документы были у нас. Теперь слово было за Александром Шелепиным. И это слово должно было прозвучать как выстрел снайпера в тишине Кремлевского дворца. Политическая доска перевернута. И мы остались на ней главными фигурами.

Глава 6

«Если на полированной поверхности вашего любимого чешского серванта или журнального столика появилась глубокая, режущая глаз царапина, не спешите вызывать краснодеревщика или занавешивать позор кружевной салфеткой. Возьмите обычную аптечную настойку йода. Аккуратно пройдитесь ваткой по царапине – спирт испарится, а йод окрасит обнаженную древесину в идеальный цвет темного ореха. После этого достаточно натереть место обычным грецким орехом: его масло создаст защитную пленку, и мебель будет сиять как новенькая. В политике всё точно так же – иногда достаточно капли правильного вещества, чтобы замаскировать глубокую рану на теле системы».

Маленькие хитрости

Мы сидели в конспиративной квартире КГБ в районе Черемушек. Типичная «двушка» в кирпичной пятиэтажке, где из мебели – только казенный минимализм и пыль по углам. На кухне натужно, со стонами старого грешника, вздыхал холодильник «Саратов», а в комнате стоял липкий запах «Промедола», карболки и несвежего постельного белья.

Олег Иванович Баринов – мой «Глухой», мой проводник в мир старых волкодавов СМЕРШа – лежал на диване. Его лицо, обычно серое и неприметное, сейчас приобрело оттенок плохо проваренной извести. Правое плечо было туго замотано окровавленными простынями. Пуля из «Стечкина» – а МВДшники в Жуковке шмаляли именно из них – разворотила мясо, но, по счастью, не раздробила сустав.

Майор Смирнов, сбросив свой промокший кожаный плащ прямо на пол, возился у стола. Его руки, обычно спокойные, как у хирурга на плановой операции, сейчас заметно подрагивали. Он вскрывал ампулу, и стекло мелко звякало о край стакана.

– Потерпи, Иванович, сейчас «разгонит», – глухо проговорил Смирнов, всаживая иглу в предплечье старика. – Доктор наш, свой, из «девятки», будет через полчаса. Лишних вопросов не задаст, зашьет как миленького.

Баринов только скрипнул зубами, впиваясь пальцами в обивку дивана. На его лбу выступили крупные капли холодного пота. Он нашел меня взглядом – тяжелым, мутным от боли, но всё еще цепким.

– Пленка… – прохрипел он, и на его губах запузырилась розовая пена. – Мордов… не вздумай… потерять…

Я медленно, стараясь не делать резких движений, вытащил из‑под куртки фотоаппарат «Зенит‑Е» и две запасные катушки в черных пластиковых контейнерах. Положил их на стол рядом с вазой, в которой стояли засохшие, серые вербы.

– Всё на месте, Олег Иванович. И папка в сейфе Журавлёва осталась лежать так, будто ее никто не трогал. Мы не воры, мы – призраки. А призраки не оставляют следов, только холод за спиной.

Я опустился на табуретку, чувствуя, как внутри всё начинает мелко вибрировать. Это был «откат». Семьдесят пять лет опыта в теле восемнадцатилетнего пацана – штука мощная, но биохимия у нас общая. В Жуковке мы прошли по самому лезвию. Если бы не Смирнов, который в последний момент выставил свои «Волги» щитом между нами и спецназом МВД, нас бы сейчас не бинтовали. Нас бы уже препарировали в подвале Петровки.

Смирнов повернулся ко мне. Он вытирал руки полотенцем, и взгляд его был не просто злым – в нем читалось недоумение человека, который только что увидел, как законы физики перестают работать.

– Ты хоть понимаешь, парень, во что ты нас всех втянул? – он подошел вплотную, обдав меня запахом табака и адреналина. – Это не уличные драки с Баксаном. Ты заставил КГБ поднять стволы на группу захвата МВД. Ты понимаешь, что Волков этого не забудет? Он сейчас не просто злой, он – раненый зверь. Он уже трезвонит Щёлокову, а тот, будь уверен, через десять минут будет в Завидово у Леонида Ильича. Завтра на Лубянке будет такой дым, что из окон полетят не только папки, но и головы с погонами. Включая мою.

Я достал из пачки «Родопи» сигарету. Пальцы были грязными, под ногтями запеклась земля элитных дач. Чиркнул спичкой.

– Валерий Петрович, давайте без истерик. Вы в этой игре не потому, что я вас заставил. Вы в ней потому, что вам осточертело смотреть, как Журавлёв и его камарилья превращают МВД в частную лавочку по торговле совестью. В этих катушках на столе – не просто снимки. Там – приговор. Счета в Бейруте, через которые отмывались деньги цеховиков. Протоколы встреч Журавлёва с представителями британской торговой миссии, где обсуждались доли в поставках нашей шерсти в обход госмонополии. Там государственная измена, Валерий Петрович. Смирнов, вы же офицер. Выбора у нас нет. Либо мы их сегодня, либо они нас – навсегда.

Майор КГБ долго молчал, глядя на маленькие черные цилиндрики пленки. Потом он бережно, сгреб их в карман.

– Проявлю сам. В спецлаборатории, под моим контролем. Пока результаты не будут у Шелепина – вы из Москвы ни ногой. Гвардию свою спрячь. Зарой в землю. Пусть залягут в своей котельной так глубоко, чтобы даже мыши не учуяли.

– Они уже там, – ответил я, поднимаясь. – Кабан и Михан – парни крепкие, но вчерашняя ночь их слегка приземлила. Поняли, что автоматы – это не арматура. Шуруп вообще в ступоре, отпаивается чаем у своей Люси. Про них забудьте, они растворились в пролетариате.

Я вышел в коридор, накинул куртку. Мышцы выли от боли. Каждое движение отдавалось в спине, которую я сорвал, таща Баринова через бурелом. Но дело было сделано. Мы вскрыли вену этой гнилой системе.

* * *

На следующее утро Москва проснулась в состоянии странного, наэлектризованного оцепенения. Шел четвертый день XXIV съезда КПСС. Город был вылизан до блеска, на каждом столбе висели кумачовые флаги, а из динамиков неслись бодрые марши. Но в воздухе висела гроза.

Я шел к Универмагу, чувствуя себя как наёмный убийца, который выполнил задачу и теперь должен раствориться в толпе. Мимо проезжали сине‑желтые «Уралы» милиции, и я видел, какими нервными были патрульные. Они больше не лениво лузгали семечки, они всматривались в каждое лицо. После ночной бойни в Жуковке по ведомству МВД прошел приказ «номер ноль» – готовность к столкновению.

Светочка стояла за прилавком в рыбном отделе. Она выглядела так, будто не спала всю ночь. Ее глаза, обычно ясные и смешливые, были обведены темными тенями. Увидев меня, она едва не выронила железный совок для льда.

– Гена… – она выскочила из‑за прилавка, наплевав на очередь из трех ворчливых бабок. – Где ты был? Шуруп сказал, вы на «спецвызове» от райкома… Господи, у тебя всё лицо в царапинах! И рука… Ты хромаешь?

Я мягко отодвинул ее в сторону, к подсобке, где Зоя Михайловна уже начала подозрительно принюхиваться к воздуху, чуя неладное.

– Светик, всё нормально. Машину чинили на трассе, сорвался домкрат, зацепил немного. Ерунда.

Я взял ее маленькие, пахнущие холодной водой и мылом ладошки в свои. Сердце предательски сжалось. Она была такой хрупкой, такой настоящей в этом фальшивом, разлагающемся мире.

– Послушай меня. В городе сейчас будет много суеты. Большие дяди делят портфели. Ты после смены – бегом домой. Дверь на все замки. С Зоей Михайловной не задерживайся, чай в подсобке не пей. И… если увидишь черную «Волгу», которая будет медленно ехать за тобой – не пугайся, просто сразу заходи в любой магазин или аптеку. Поняла?

Она смотрела на меня, и в ее глазах я видел то, что боялся увидеть больше всего – понимание. Она не была дурой. Она чувствовала, что ее Гена – не просто слесарь‑автомеханик с медалью.

– Это из‑за той женщины, да? Из «Арагви»? Лейлы? – прошептала она. – Она вчера снова была здесь. Зашла, купила баночку икры, долго смотрела на меня. У нее глаза как у змеи, Гена. Красивые, но мертвые. Она сказала: «Передай своему мальчику, что долги нужно возвращать вовремя».

Я почувствовал, как внутри меня медленно поворачивается тяжелый, зазубренный нож ярости. Лейла. Шамаханская царица. Значит, пошла в психологическую атаку. Решила ударить по моему единственному незащищенному флангу.

– Не думай о ней, Светик. Она просто злится, что я не стал на нее работать. Всё под контролем. Иди, работай, я вечером заберу тебя.

Я вышел из Универмага, и весеннее солнце показалось мне черным. Глобальные процессы, говорите?

В этот день, 1971 года, мир обсуждал не только съезд в Кремле. В Стамбуле армия разогнала демонстрацию студентов, в Белфасте гремели взрывы, а в небе над Вьетнамом наши С‑75 сбивали американские «Фантомы». Мир корчился в муках передела сфер влияния. А здесь, на Каширке, начиналась моя личная война с хищником, который не знал правил.

* * *

Встреча с Шелепиным была назначена в святая святых советской интеллигенции – в читальном зале библиотеки имени Ленина. Место было выбрано «Глухим» с иезуитской точностью. Тишина, запах старой бумаги, сотни людей, уткнувшихся в книги, и – никакой возможности для скрытой прослушки. Звуки здесь вязли в бесконечных стеллажах.

Я прошел мимо монументальных колонн, предъявил читательский билет (Шуруп выправил его за ночь, используя бланк из ПТУ) и поднялся на второй этаж.

Александр Николаевич Шелепин сидел в дальнем углу зала, за столом, заваленным подшивками газет «Труд» за сороковые годы. На нем был скромный костюм, очки в простой роговой оправе. Со стороны – обычный ученый, изучающий историю профсоюзного движения. Но я видел, как напряжена его спина. Как его пальцы, переворачивающие страницу, белеют от напряжения.

Я сел напротив. Положил на стол заранее приготовленную книгу – справочник по устройству дизельных двигателей.

– Погода улучшается, Александр Николаевич, – негромко произнес я, глядя в книгу. – Ночью были сильные осадки в Жуковке, но к утру видимость восстановилась.

Шелепин не поднял головы. Его голос, сухой и ломкий, прозвучал как шелест страниц.

– Баринов ранен. Смирнов доложил, что вы устроили там бойню. Это было… неоправданно. Мы могли потерять всё из‑за вашего азарта.

– Мы не могли ждать, – я так же тихо ответил, перелистывая страницу справочника. – Журавлёв готовился уничтожить Гвардию. У меня был выбор: сидеть и ждать, пока за нами придут, или ударить первыми. Мы выбрали удар. Пленки у Смирнова. Там полная бухгалтерия «хлопкового дела». Счета в Бейруте и Цюрихе. Списки «своих людей» в ЦК Узбекистана и Азербайджана. И, что самое важное – расписки двух заместителей Щёлокова за получение «оперативных расходов» от Штерна.

Шелепин наконец поднял на меня глаза. Те самые глаза, которые когда‑то заставляли дрожать западные разведки. В них не было страха. В них была ледяная, расчетливая ярость государственника, увидевшего глубину гниения своего дома.

– Вы понимаете, Мордов, что это атомная бомба? – прошептал он. – Если я выложу это завтра на закрытом заседании Политбюро, съезд будет сорван. Начнется такая чистка, какой страна не видела с тридцать седьмого года. Но они не будут смотреть на документы. Они будут смотреть на того, кто их принес.

Он подался вперед, сокращая дистанцию.

– Откуда в тебе это, Гена? Этот взгляд? Этот опыт? Ты ведь мальчишка, слесарь. Но ты говоришь как человек, который командовал дивизиями. Смирнов считает тебя феноменом. Я же вижу в тебе… что‑то страшное.

Я чуть усмехнулся.

– Я просто люблю свою страну, Александр Николаевич. И я знаю, чем заканчивается «Застой». Мне снились руины этой империи в другом варианте реальности. Когда вместо заводов – торговые центры, а вместо чести – кошелёк. Я не дам вам проиграть.

Шелепин долго молчал. В читальном зале было слышно лишь шуршание страниц и кашель какой‑то старушки за соседним столом.

– Смирнов подготовит протоколы изъятия задним числом. Якобы это была плановая операция КГБ, – наконец произнес он. – А тебе… тебе нужно исчезнуть на время. Пока пыль не уляжется.

– Уйти я не могу, – отрезал я. – У меня здесь хвосты. Лейла. Она угрожает моей девушке. Она – связное звено между южными цехами и Журавлёвым. Если я ее не нейтрализую сейчас, она станет мстить, когда ее покровители начнут падать. Мне нужны адреса ее конспиративных квартир. И мне нужно, чтобы Кротов из ОБХСС был в курсе моих действий. Он честный. Он нам понадобится.

Шелепин кивнул.

– Список адресов получишь вечером через Смирнова. Иди, Мордов. И помни: если ты провалишься, я тебя не знаю.

Я встал, коротко кивнул и вышел из библиотеки. На улице весна уже вовсю праздновала победу. С крыш летели капли, сверкая на солнце.

* * *

Капитан Кротов ждал меня в своем кабинете на Петровке. Время было позднее, в здании царила та специфическая тишина, которая бывает только в оперативных отделах перед большой бурей.

Кротов сидел за столом, заваленным папками. В кабинете было накурено так, что резало глаза. Он выглядел серым от усталости.

Я зашел без стука. Сел на стул.

– Привет, Валентин Петрович. Не спится?

Кротов медленно поднял голову. В его глазах не было враждебности, только бесконечная усталость человека, который всю жизнь искал правду и наконец ее нашел.

– Мордов… – он потянулся к пачке сигарет. – Знаешь, я сегодня полдня изучал те снимки, что мне передали «сверху». Без подписей. Без объяснений. Просто курьер из Комитета привез папку и велел пришить к делу Штерна как «вновь открывшиеся обстоятельства».

Он щелкнул зажигалкой. Огонек дрожал.

– Там мой начальник, заместитель министра, расписывается в получении двадцати тысяч рублей от «уважаемого Льва Борисовича». Мой кумир, Гена. Человек, которому я верил больше, чем себе.

– Идолы всегда падают громко, Валентин Петрович, – я сочувственно покачал головой. – Главное – не оказаться под обломками.

– Зачем ты пришел? – Кротов в упор посмотрел на меня.

– Помочь. У вас в городе действует Лейла Шванидзе. Южный синдикат. Она – последний узел, который связывает Журавлёва с криминалом на земле. Если мы ее возьмем сейчас, она запоет. И ее показания станут контрольным выстрелом для всей этой своры. Но брать ее нужно по линии МВД. Официально. Чтобы у Щёлокова не было возможности заявить, что КГБ всё сфабриковал.