Текст книги "Наладчик. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Василий Высоцкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 42 страниц)

Глава 12

«Если у вас в подъезде повадились выкручивать лампочки, не спешите ругаться с соседями, устраивать засады или сидеть в кромешной темноте. Опытный советский жилец знает: достаточно промазать цоколь лампочки обычным канцелярским силикатным клеем или, на худой конец, слегка поскрести резьбу напильником, чтобы она вкрутилась туго, с натягом. Выкрутить ее голыми руками будет уже практически невозможно. В жизни с чужими, навязанными правилами всё работает точно так же: нужно сделать так, чтобы твоя система намертво вросла в их резьбу. И тогда никто не сможет тебя выкрутить без того, чтобы не разбить стекло и не порезать руки в кровь».

Маленькие хитрости

Июнь тысяча девятьсот семьдесят первого года обрушился на Москву не просто жарой – он накрыл столицу душным, липким, беспощадным маревом. Асфальт на проспектах плавился, превращаясь в вязкую, податливую смолу, которая намертво вцеплялась в подошвы ботинок. Воздух дрожал и переливался над крышами машин, а тополиный пух летел над городом настоящей июньской метелью, набиваясь в глаза, носы и радиаторные решетки дребезжащих ЛиАЗов.

В такую погоду нормальные люди прятались в спасительной тени парков, осаждали пузатые желтые бочки с холодным квасом и пили теплую газировку из граненых автоматов, брезгливо споласкивая стаканы под хилой струйкой воды.

Но для меня, старого солдата с душой семидесятипятилетнего спецназовца, запертого в теле восемнадцатилетнего парня, этот зной был лишь фоном для куда более глобальных процессов. Мир вокруг лихорадило, и новости, долетавшие из радиоточек и газетных передовиц, напоминали сводки с линии фронта.

За океаном, в Штатах, разгорался грандиозный, беспрецедентный скандал. Американская пресса, начиная с «Нью‑Йорк Таймс», начала публиковать секретные «Документы Пентагона».

Вся хваленая западная демократия оказалась вываляна в грязи: выяснилось, что правительство США годами, целенаправленно и цинично врало собственному народу о реальных масштабах, причинах и колоссальных потерях во Вьетнамской войне. Я читал эти скупые заметки в «Известиях» и криво, безрадостно усмехался.

Политика везде одинакова. Что в Вашингтоне, что в Москве генералы и чиновники врут, прикрывая свои задницы, а расплачиваются за это простые парни в пропотевших гимнастерках, гниющие в джунглях или горящие в танках.

Но куда сильнее меня грызла другая, внутренняя, советская боль.

Приближалось тридцатое июня. День, который в моей прошлой жизни навсегда впечатался в память черной траурной рамкой. Я знал, что прямо сейчас, пока москвичи изнывают от жары, на орбите Земли несут вахту трое наших космонавтов на станции «Салют‑1». Георгий Добровольский, Владислав Волков и Виктор Пацаев. Я знал, что их возвращение на Землю обернется страшной, нелепой трагедией. Разгерметизация спускаемого аппарата. Клапан, открывшийся раньше времени на высоте ста пятидесяти километров. Три человека, шагнувшие за пределы возможного, вернутся домой мертвыми, задохнувшись в космическом вакууме.

Страна будет плакать по‑настоящему. И в эти моменты вся наша аппаратная грызня, все эти красные папки и комсомольские интриги покажутся мелкой мышиной возней.

Я до скрипа в зубах ненавидел это чувство собственного бессилия. Я мог сломать челюсть уркагану в подворотне, мог переиграть генералов МВД, но я не имел ни малейшего шанса дотянуться до Центра управления полетами и крикнуть: «Проверьте клапаны дыхательной вентиляции, черт бы вас побрал!»

Космос был вне моей юрисдикции. Это рвало душу на куски, напоминая, что даже с моим знанием будущего я не всесилен. Я мог лишь оперировать на своем тактическом театре военных действий. Однако, я мог зайти через Шелепина. А уж он смог бы спасти ребят!

И на этом театре у меня была назначена встреча на самом высшем уровне.

Черный, отполированный до зеркального блеска правительственный «ЗИЛ‑111Г» несся по спецтрассе в сторону одной из закрытых государственных дач. В салоне, отделенном от водителя звуконепроницаемой стеклянной перегородкой, царила благословенная, кондиционированная прохлада.

Александр Николаевич Шелепин сидел рядом со мной, погруженный в изучение каких‑то машинописных листов. Он выглядел уставшим, но в его позе, в жестком профиле и цепком взгляде чувствовалась монолитная, обретенная вновь уверенность.

Операция с «алмазной папкой» сработала как тяжелая артиллерия. Брежневская старая гвардия отползла, зализывая раны, а Железный Шурик методично, без лишнего шума, расставлял своих людей на ключевые посты в силовом блоке.

– Отдел Смирнова докладывает, что южный синдикат парализован, – произнес Шелепин, не отрываясь от документов. Голос его был ровным, лишенным эмоций. – Нити оборваны. Двенадцать фигурантов из высшего состава Минторга и МВД дают признательные показания. Вы сработали хирургически, Мордов. Ваша так называемая «Гвардия» оказалась эффективнее целого управления ОБХСС.

– Мы стараемся оправдывать вложенные в нас средства, Александр Николаевич, – я спокойно посмотрел на мелькающие за тонированным стеклом вековые сосны. – Улицы Москвы чисты. Цеховики либо легли на дно, либо платят налоги государству, боясь ночных визитов. Но я попросил о встрече не для того, чтобы получать ордена.

Шелепин медленно опустил бумаги на колени. Снял очки в тонкой оправе и посмотрел на меня своим фирменным, рентгеновским взглядом.

– Я слушаю.

– Вы сейчас укрепляете аппарат. Вычищаете коррупцию. Это тактика, и она прекрасна, – я подался вперед, положив руки на колени. – Но есть вещи, которые бьют по государству сильнее, чем украденные миллионы. Природа, Александр Николаевич. И человеческая беспечность.

Бывший председатель КГБ скептически приподнял бровь.

– Ты решил переквалифицироваться в синоптики, Гена? Или увлекся защитой лесополос?

– В Москве вовсю играет июнь. Жарко, душно, – я говорил жестко, чеканя каждое слово, чтобы пробиться сквозь его политическую броню. – И это только начало. Я анализировал многолетние климатические циклы. Изучал народные приметы, движение антициклонов и состояние почвы в центральной полосе России. Судя по всем признакам, следующее лето – тысяча девятьсот семьдесят второго года – будет катастрофически жарким.

Я сделал короткую паузу, глядя ему прямо в глаза.

– Будет засуха, какой страна не видела десятилетиями. Температура завалит за тридцать пять градусов и будет держаться месяцами. И самое страшное – от этого начнутся глобальные, неконтролируемые пожары торфяников. Вокруг Москвы, в Шатуре, в Рязанской области. Земля будет гореть на метры вглубь. Город задохнется в едком, токсичном смоге. Солнца не будет видно неделями. Пожарные части захлебнутся, техники не хватит, люди начнут гибнуть от угарного газа и инфарктов.

Шелепин нахмурился. Его пальцы машинально барабанили по кожаному подлокотнику.

– Торфяники горели и раньше, Мордов. Это стихия. При чем здесь политика? И с каких пор ты веришь в «народные приметы»?

– При том, что политика – это способность предвидеть кризис и управлять им, а не разгребать пепелище! – мой голос лязгнул металлом. – Я никогда вас не обманывал. Все мои аналитические выкладки сбывались с пугающей точностью. Вспомните холеру в Астрахани. Вы думаете, это тоже была случайность? Надо принимать меры к упреждению уже сейчас. Сегодня.

Я вытащил из внутреннего кармана пиджака сложенный вчетверо лист бумаги. Это был не компромат. Это был план действий, который я написал по памяти из учебников МЧС будущего.

– Если вы сейчас, по своей линии, дадите закрытые указания начать превентивную опашку лесов и торфяников, если вы поручите Минобороны и Гражданской обороне подготовить насосные станции, проложить дополнительные трубопроводы для обводнения болот и перебросить резервы тяжелой инженерной техники… Вы не просто спасете тысячи жизней и миллионы кубометров леса.

Я положил листок на столик перед Шелепиным.

– В следующем году, когда страна начнет задыхаться, а ваши политические конкуренты будут бегать в панике, не зная, за что хвататься, вы окажетесь единственным человеком, который был готов. Вы выйдете спасителем нации. Ваша предусмотрительность станет абсолютным козырем на любом Пленуме. Это выйдет вам в гигантский политический плюс.

Шелепин взял листок. Он читал долго. В салоне лимузина стояла абсолютная, звенящая тишина, прерываемая лишь шелестом шин по асфальту.

Он был прагматиком. До мозга костей. И он прекрасно понимал, что если этот пацан из ПТУ, который вскрывал сейфы ЦК и предсказывал футбольные матчи, говорит о катастрофе – к этому стоит прислушаться.

Наконец он сложил листок и убрал его во внутренний карман своего безупречного серого пиджака.

Он обещал подумать. Но в его выцветших, жестких глазах я отчетливо увидел, что он согласится со мной. Он уже просчитывал, по каким ведомствам пустить директивы так, чтобы это не вызывало лишних вопросов у Госплана. И, возможно, благодаря этому разговору, нам действительно удастся минимизировать тот адский, огненный кошмар семьдесят второго года.

– Ты страшный человек, Гена, – тихо, почти с философской грустью произнес Генеральный секретарь. – Иногда мне кажется, что ты видишь сквозь время.

– Я просто внимательно смотрю под ноги, Александр Николаевич, – я позволил себе легкую, усталую полуулыбку. – И стараюсь не наступать на старые грабли. И да… у меня ещё кое‑что про «Салют‑1»…

* * *

Вернувшись в наш Молодежный Экспериментальный Центр, я окунулся в атмосферу плавящегося улья. Бывший кинотеатр «Авангард» раскалился на июньском солнце так, что бетонные стены дышали жаром.

В фойе, где Витька Шуруп оборудовал свою радиолабораторию, стоял стойкий запах перегретой канифоли и мужского пота. Пацаны сидели за столами в одних майках, изнывая от духоты. Сам Шуруп, в съехавших на нос очках, остервенело паял контакты на самодельном, огромном вентиляторе, собранном из лопастей от какого‑то списанного грузовика и моторчика от стиральной машины. Вентилятор натужно гудел, гоняя по помещению горячий воздух.

В зрительном зале было еще хуже. Кабан, красный как вареный рак, гонял старшую группу по борцовским матам.

– Не спать! В ноги проходи! Ты не бабушку на танцах обнимаешь, ты врага ломаешь! – ревел Серега, утирая пот, заливающий глаза, полотенцем, накинутым на мощную шею.

Красота! Спорт и физкультура! Вот что должно занимать молодёжь в первую очередь, чтобы выпустить скопившуюся энергию. Иначе эта энергия хлынет на улицы и вряд ли она станет принимать красивые формы. Скорее, она выльется в создание банд и грабежи.

* * *

Но перед тем, как идти на войну, я должен был убедиться, что мой тыл в безопасности.

Я подошел к служебному входу Универмага. Солнце медленно клонилось к закату, окрашивая небо в тревожные, кроваво‑оранжевые тона. Жара немного спала, но воздух оставался тяжелым.

Светочка вышла из дверей. Но она была не одна. И она не улыбалась.

Она стояла на крыльце, бледная как мел. Ее плечи мелко вздрагивали. А рядом с ней, тяжело опираясь на деревянную трость, стоял пожилой мужчина в простом рабочем костюме. Ее отец, Юрий Иванович. Слесарь высшего разряда с завода ЗИЛ. Добрый, честный, доверчивый советский работяга, который всю жизнь копил на мечту.

Света, увидев меня, бросилась мне на грудь и разрыдалась. Горько, навзрыд, вцепившись пальцами в мою куртку.

– Светик, родная, что случилось? – я крепко обнял ее, чувствуя, как внутри меня мгновенно поднимается ледяная волна тревоги.

Юрий Иванович подошел ближе. Его лицо, обычно открытое и приветливое, сейчас было серым, постаревшим. Губы тряслись.

– Гена… Здравствуй, – прохрипел он, отводя глаза, полные жгучего стыда и отчаяния. – Беда у нас. Глупая, страшная беда. Я… я всё потерял.

Я мягко отстранил Свету, заглянул в ее заплаканные глаза.

– Рассказывай. Четко и по порядку. Кто вас обидел?

Юрий Иванович тяжело опустился на деревянную скамейку у входа. Он достал мятый платок, вытер дрожащие губы.

– Понимаешь, Гена… Я же всю жизнь на «Жигули» копил. Каждую копеечку с матерью откладывали. На сберкнижке лежали. Очередь на заводе подошла, да только сказали, машин в этом году на всех не хватит, ждите еще года три. А тут… неделю назад, в пивной на Автозаводской, подсел ко мне человек.

Отец Светы сглотнул.

– Интеллигентный такой. В костюме светлом. Говорит красиво, как по писаному. Цитатами из Ильфа и Петрова сыплет. Сказал, что работает в главке распределения при Госснабе. Показал корочки красные. Говорит, есть «отказные» машины, экспортного исполнения. Можно всё оформить за пару дней, без очереди. Но деньги нужно внести наличными, как залог на спецсчет.

Мой внутренний радар завыл сиреной. Классическая, шаблонная «кукла». Развод для доверчивых лохов.

– И вы отдали ему деньги? – тихо спросил я.

– Отдал, Гена… Как под гипнозом был! – старик чуть не плакал. – Три тысячи рублей! Все наши сбережения! Он расписку мне выписал, красивую, с печатями. Сказал прийти сегодня к магазину «Автомобили» на Бакунинской. Я пришел. Прождал пять часов. А там… Там мне сказали, что такого человека в природе не существует, а печать на расписке – это штемпель из детского набора. Я в милицию пошел, а они только посмеялись. Сказали, ищи ветра в поле, таких аферистов по Москве пруд пруди.

Светочка снова зарыдала, уткнувшись мне в плечо. Три тысячи рублей. Фантастическая сумма. Крах всей жизни простого человека.

Я почувствовал, как ярость, холодная и расчетливая, заполняет мои вены. Кто‑то посмел ударить по моей семье. По моему тестю.

– Опишите мне его, Юрий Иванович, – мой голос стал сухим и жестким, как наждачная бумага. – Как он выглядел? Особые приметы?

– Лет тридцать… Лицо узкое. Волосы русые, зачесаны назад. Костюм светлый, импортный. И пальцы… Знаешь, Гена, у него очень длинные, тонкие пальцы. Он всё время монету между костяшками перекатывал. Как фокусник.

Монета между костяшками. Светлый костюм. Интеллигентные речи.

Бинго.

Моя память мгновенно выдала досье. Илья. Кличка – «Фокусник». Гениальный катала и аферист. Тот самый тип, которому я заплатил пятьсот рублей за слив южного синдиката ментам. Тот самый, которого я предупреждал никогда не появляться на моем районе.

Эта гнида решила, что раз я занят высокой политикой, он может безнаказанно пастись на моих окраинах. Более того, он имел наглость кинуть родственника человека, который держал эту территорию. Илья думал, что я не узнаю, или мне будет плевать на проблемы «какого‑то старого слесаря».

Он совершил фатальную, смертельную ошибку.

Я аккуратно поцеловал Свету в лоб. Повернулся к Юрию Ивановичу.

– Идите домой, Юрий Иванович. Заварите крепкого чая. Выпейте валерьянки.

– Гена… Зачем? Милиция же сказала, что шансов нет…

– Милиция работает по Уголовному кодексу, – я улыбнулся ледяной, страшной улыбкой. – А я работаю по законам справедливости. Завтра утром ваши три тысячи рублей будут лежать у вас на столе. До копейки. Это я вам обещаю. Слово офиц… Слово комсомольца.

Я не стал дожидаться расспросов. Развернулся и пошел прочь. Шаг мой был размеренным и тяжелым.

У меня оставалось всего несколько часов до начала глобальной операции с концертом и Морозовым. Но некоторые дела не терпят отлагательств. Крысу нужно давить сразу, пока она не убежала в нору.

* * *

Я знал, где искать Фокусника. Такие люди, как он, не сидят по домам с крадеными деньгами. Они больны азартом. Они идут туда, где можно преумножить куш, щекоча нервы.

Подпольный катран (казино) в районе Марьиной Рощи. Грязный, неприметный подвал под видом склада вторсырья, где собиралась элита московского криминального дна: каталы, шниферы, цеховики и коррумпированные чиновники.

Я не взял с собой Гвардию. Кабан и Михан были заняты спасением аппаратуры. Да и приходить туда с армией означало спугнуть дичь. В такие места ходят в одиночку.

Я толкнул тяжелую железную дверь, обитую дерматином. В нос ударил густой, кислый запах дешевого алкоголя, дорогого кубинского табака и мужского пота. В полумраке, освещенном низко висящими лампами с зелеными абажурами, стояли столы, покрытые сукном. За ними молча, напряженно играли в секу, буру и деберц.

На входе мне преградили путь два амбала с лицами, не обезображенными интеллектом.

– Студент, ты адресом ошибся. Тут библиотека закрыта, – прохрипел один, положив руку мне на грудь.

Я не стал церемониться. Короткий, резкий удар ребром ладони по запястью амбала. Тот охнул, инстинктивно отдернув руку. Второй попытался схватить меня за плечо, но я уже шагнул вперед, жестко вдавив два пальца в болевую точку на его шее под челюстью. Амбал поперхнулся и осел на стул, пуская слюни.

– Я не в библиотеку. Я в читальный зал, – процедил я, проходя мимо них.

Никто в катране даже не обернулся на шум. Здесь не любили лезть в чужие дела.

Я медленно шел между столами, сканируя лица. И наконец увидел его.

Илья Фокусник сидел за дальним столом, играя в секу с двумя мрачными типами кавказской наружности. На нем был тот самый светлый импортный пиджак. Его длинные, изящные пальцы виртуозно тасовали колоду. На столе перед ним высилась внушительная горка купюр. Он был в своей стихии, уверенный и наглый.

Я подошел к столу. Встал прямо за спиной Фокусника.

Один из кавказцев поднял на меня недовольный взгляд.

– Эй, пацан. Мешаешь. Сквозняк от тебя.

Я не обратил на него внимания. Я положил свою тяжелую руку на плечо Фокусника. И слегка, почти ласково, надавил большим пальцем на впадину возле ключицы.

Илья вздрогнул, как от удара током. Карты брызнули из его рук веером, рассыпаясь по зеленому сукну. Он медленно, с ужасом повернул голову.

Увидев мое лицо, он побледнел так, что стал сливаться с цветом своего костюма. В его глазах мгновенно проступил животный, липкий страх. Он помнил меня. Он знал, на что я способен.

– Гена… – пролепетал он, пытаясь отодвинуться, но моя рука держала его как в тисках. – Я… я думал, ты занят в райкоме…

– Я всегда найду время для старых друзей, Илюша, – мой голос был тихим, ровным, но от этого тона кавказцы за столом переглянулись и благоразумно убрали руки со стола. Они почувствовали запах смерти.

Я наклонился к самому его уху.

– Три тысячи рублей. Взнос за «Жигули» экспортного варианта. Сегодня днем. На Автозаводской. Ничего не вспоминаешь?

Фокусник судорожно сглотнул. Капелька пота скатилась по его виску.

– Гена… Мля буду, я не знал! Я не знал, что это твой тесть! Мужик сам подошел, сам деньги сунул… Это всего лишь моя работа, Гена! Ничего личного!

– Ты нарушил договор, Илья, – я чуть сильнее надавил на болевую точку. Фокусник тихо заскулил. – Я запретил тебе пастись на моих людях и на моем районе. Ты решил, что умнее всех?

– Я всё верну! До копейки верну! – зачастил он, лихорадочно сгребая деньги со стола трясущимися руками. – Вот, здесь три тысячи! Возьми всё! Только не ломай пальцы, Гена, умоляю! Это мой хлеб!

Я жестко перехватил его руку. Сгреб пачку денег целиком. Быстро пересчитал. Четыре тысячи.

– Три тысячи – это долг Юрию Ивановичу, – я сунул деньги во внутренний карман. – Еще тысяча – это штраф за моральный ущерб и за слезы моей девушки. А теперь слушай сюда, маг и чародей.

Я рывком поднял его со стула, заставив вытянуться во фрунт.

– Ты думаешь, ты откупился? Нет, Илюша. Ты теперь мой вечный, пожизненный должник. Если я узнаю, что… если ты еще раз обманешь простого работягу в моем районе… Я лично отрежу тебе твои красивые пальцы секатором. И буду резать по одному пальцу в день. Ты меня понял?

Фокусник мелко, часто закивал, не смея даже дышать.

– Понял, Гена. Всё понял. Буду как штык. Клянусь мамой.

– Маму не трогай, – я брезгливо оттолкнул его. Он плюхнулся обратно на стул, тяжело дыша.

Я развернулся и пошел к выходу. Спина была прямой. Игроки расступались передо мной, как перед призраком. Никто не проронил ни слова.

Справедливость была восстановлена. Тыл защищен. Деньги вернулись в семью.

Но это была лишь прелюдия. Настоящая война ждала меня впереди. Я вышел из катрана в теплую летнюю ночь, сел на такси и поехал на окраину Каширки.

Глава 13

«Если у вас на полированной мебели или на лакированном капоте автомобиля появилось несмываемое пятно от древесной смолы или птичьего помета, не трите его бензином – испортите лак. Советский автолюбитель знает: нужно положить на пятно тряпочку, обильно смоченную в горячей мыльной воде с добавлением пары капель нашатыря. Пятно размякнет и сойдет само, не оставив следа. В большой номенклатурной политике правила те же: любую намертво прикипевшую к вашему делу номенклатурную „грязь“ нужно сначала размягчить химией страха, а потом аккуратно стереть, не повредив собственную репутацию».

Маленькие хитрости

Конец июня тысяча девятьсот семьдесят первого года плавил Москву, превращая её в гигантскую раскаленную духовку. Асфальт на Садовом кольце поплыл, цепляясь за подошвы ботинок черными, липкими нитями. Тополиный пух, этот вечный проклятый спутник столичного лета, лез в глаза, забивался в носоглотку и скатывался вдоль бордюров в пушистые, пожароопасные валики.

Мир вокруг бурлил, как перегретый котел. За океаном, в Штатах, разгорался невиданный скандал – газеты продолжили печатать секретные «Документы Пентагона», наглядно демонстрируя всему свету, как американское правительство годами нагло и цинично врало собственному народу о реальных потерях и истинных целях во Вьетнаме. В Чили Альенде национализировал медные рудники, играя на нервах Вашингтона. А в Париже хоронили Джима Моррисона, чье сердце не выдержало коктейля из героина и славы.

Но здесь, в Советском Союзе, люди жили другими, куда более высокими материями. Вся страна, затаив дыхание, не отходила от радиоприемников и пузатых черно‑белых телевизоров «Рекорд».

Я сидел в своей комнате в общаге. Окно было распахнуто настежь, но спасительного сквозняка не предвиделось. На столе шипела старенькая радиола.

– … Спускаемый аппарат космического корабля «Союз‑11» совершил успешную и мягкую посадку в заданном районе! – голос Юрия Левитана, казалось, вибрировал от нескрываемой, подлинной гордости. – Космонавты товарищи Георгий Добровольский, Владислав Волков и Виктор Пацаев чувствуют себя отлично! Родина приветствует своих героев, завершивших первую в мире многодневную вахту на орбитальной станции «Салют»!..

Я откинулся на спинку скрипучего стула, закрыл глаза и с шумом, до самого дна легких, выдохнул. Руки мелкой дрожью отреагировали на спад колоссального напряжения, которое я носил в себе последние несколько недель.

В моей прошлой, навсегда сгоревшей в 2026 году жизни, тридцатое июня 1971 года было черным днем. Днем траура. Тогда, из‑за преждевременно открывшегося вентиляционного клапана на высоте ста пятидесяти километров, из спускаемого аппарата ушел весь воздух. Трое здоровых, сильных мужиков задохнулись в вакууме, не дотянув до спасительной земли.

Но в этой реальности всё пошло иначе.

Еще в мае, во время той самой исторической поездки в правительственном ЗИЛе с Александром Николаевичем Шелепиным, когда я предупреждал его о грядущих торфяных пожарах, я бросил на чашу весов свой самый рискованный козырь. Я сказал ему про клапан. Сказал, что у меня есть абсолютная, стопроцентная оперативная информация о конструктивном дефекте дыхательной вентиляции на кораблях серии «Союз».

Железный Шурик мне поверил. И, видимо, задействовал весь свой оставшийся ресурс в КГБ и Военно‑промышленной комиссии, чтобы заставить конструкторов перетряхнуть чертежи и ввести дублирующие системы контроля герметичности перед самой отстыковкой. И это сработало. Черт возьми, это сработало! Три жизни, три настоящих русских героя были вырваны из лап костлявой.

Я посмотрел на свои руки. Молодые, сильные, в мелких мозолях от гаечных ключей и гитарных струн.

«Значит, я здесь не только для того, чтобы уличной шпане челюсти ломать, – подумал я, и внутри разлилась теплая, тяжелая волна осознания собственной правоты. – Значит, можно менять ход истории. Можно и нужно».

Дверь в комнату с треском распахнулась, прервав мои философские размышления. На пороге стоял запыхавшийся Витька Шуруп. Его очки съехали набекрень, а на лбу блестели капли пота.

– Генка! Живые! Ты слышал⁈ Сели! – Витька радостно замахал руками. – Весь этаж гудит! Тетя Клава на вахте аж расплакалась!

– Слышал, Витя. Герои, что тут скажешь, – я улыбнулся, поднимаясь со стула. – Ладно, космос космосом, а у нас на земле свои метеориты падают. Что там в Центре?

– В Центре всё гудит, как в трансформаторной будке, командир! – Шуруп поправил сползающие на потный нос очки. – Михан с Кабаном младшую группу на матах гоняют, аж пыль столбом. Слава Джими усилок новый паяет, матерится на чем свет стоит, говорит, транзисторы бракованные подсунули. А так… тихо. Ни Морозовских, ни ментов. Жара всех придавила.

– Жара – это временно. А вот расслабляться нам нельзя, – я подошел к умывальнику, открыл кран. Теплая, чуть ржавая вода ударила в умывальник. Сполоснул лицо, смывая липкий пот. – Космос мы, считай, покорили. Пора наводить порядок в нашей земной гравитации. Собирай гвардию, Витя. Пусть Кабан заведет мотоцикл. Мне нужно в одно интересное место.

Через час наш старенький, но отполированный до зеркального блеска «Урал» с коляской остановился у массивного здания районного совета профессиональных союзов.

Александр Николаевич Шелепин, получив в свои руки «алмазную папку» и переломив ход съезда, не забыл о нашем уговоре. Мой мандат «Особого инструктора» работал безотказно. Но мне было мало просто гонять шпану и писать отчеты. Я, как человек, видевший крушение этой великой империи в 1991 году, знал ее главную, смертельную болезнь. Болезнь эта называлась не диссидентство и не западное влияние. Она называлась – бюрократический тромбоз.

Система была выстроена так, что голос простого работяги, слесаря или токаря, доходил до директора завода в виде искаженного, кастрированного отчета, пройдя через десяток потных ручонок мастеров, начальников цехов и парторгов. Если работяга придумывал, как сэкономить тонну металла или ускорить работу станка, мастер эту идею зачастую либо хоронил (чтобы не повысили план), либо присваивал себе. Люди это видели, переставали гореть – ведь всё равно ни хрена не исправишь, плевали на всё, начинали пить портвейн в подсобках или тащить с завода детали. Государство понемногу сгнивало.

Именно этот тромб я и собирался пробить. Своими методами.

Кабинет первого секретаря райсовпрофа товарища Бориса Игнатьевича Селезнева встретил меня густым запахом мастики, застоявшегося сигаретного дыма и тоской казенной скуки. Сам Селезнев – грузный, лысеющий мужчина с одышкой – сидел под портретом Ильича и обмахивался свежим номером «Труда».

Я вошел без стука. По‑хозяйски. Как человек, за спиной которого маячит тень самого грозного человека во ВЦСПС.

– Геннадий Семенович! – Селезнев вздрогнул, роняя газету. Он попытался изобразить на лице радушие, но вышло кисло. Аппаратчики чуяли мою «крышу» и боялись меня до икоты. – Проходите, присаживайтесь! Чаю? Водички газированной? Жара‑то какая, спасу нет…

– Благодарю, Борис Игнатьевич. Обойдемся без чаепитий, – я сел напротив него, положив на зеленое сукно стола свой красный мандат. – Я к вам с конкретной рабочей инициативой. С самого верха. Александр Николаевич Шелепин требует радикально усилить смычку между руководством предприятий и рабочим классом.

Селезнев мгновенно подобрался. Имя Шелепина действовало на номенклатуру как удар тока по оголенным нервам.

– Так мы же… мы же усиливаем! – забормотал он, нервно перекладывая карандаши. – У нас показатели растут, соцсоревнование идет полным ходом, вымпелы вручаем… Стенгазеты выпускаем регулярно!

– Стенгазетами, Борис Игнатьевич, в цехах только станки протирают, да рыбу на них режут, – я усмехнулся, глядя в его бегающие, испуганные глазки. – Вы мне зубы не заговаривайте. Я знаю, как это работает. Работяга пишет рацпредложение. Отдает мастеру. Мастер кладет его под сукно, потому что ему лень перенастраивать линию. А рабочий видит это, плюет на всё, машет рукой и идет в пивную. Мы теряем инициативу масс. Мы теряем людей, а они у нас ох какие сообразительные и творческие. Только если не получается протолкнуть своё творчество, то начинают соображать на троих. А это не дело. И никакими пропесочиваниями и агитплакатами это не исправить.

Я подался вперед, уперев тяжелый, свинцовый взгляд в чиновника.

– Мы вводим на всех крупных предприятиях района новую систему. «Прямой канал». Мои ребята из Экспериментального Центра уже начали варить специальные металлические ящики. Красные. Из миллиметровой стали.

– Ящики? Для писем? – непонимающе заморгал Селезнев. – Так у нас же есть почтовые ящики для жалоб…

– Туда жалуются только сумасшедшие бабки на шумных соседей, – жестко перебил я. – Наши ящики будут висеть прямо в цехах. Рядом с курилками. Называться будут «Ящик рационализаторских предложений». И фокус в том, Борис Игнатьевич, что ключ от этого ящика будет только в двух экземплярах. Один – лично у директора завода. Второй – у моего Экспериментального Центра. Никаких мастеров. Никаких начальников цехов. Никаких профкомовских прокладок.

Селезнев побледнел. Пот покатился по его лысине крупными градинами.

– Но… Геннадий Семенович! Это же нарушение субординации! Как так можно – через голову непосредственного руководства⁈ Профком должен рассматривать, утверждать…

– Профком должен защищать права рабочих, а не плодить бюрократию! – мой голос лязгнул металлом. – Я вам больше скажу. Мы вводим жесткий тариф. Если идея работяги экономит заводу тысячу рублей, он получает сто рублей премии наличными! Без проволочек и комиссий. И если я узнаю, что директор завода проигнорировал дельное предложение, найденное в этом ящике… Я лично положу копию этого предложения на стол высшему руководству. Вместе с заявлением о служебном несоответствии этого директора. Ведь у нас как нынче? Снимут одного директора с поста, а потом его на другое директорское кресло пересадят. И что в итоге? Некомпетентность, кумовщина и полная деградация среди руководящего состава?

В кабинете повисла звенящая, тяжелая тишина. Было слышно, как за окном гудит проехавший троллейбус.

В моей прошлой жизни, в далеком двадцать первом веке, японские корпорации называли это системой «Кайдзен» – непрерывное улучшение за счет идей самих сотрудников. Вместо радикальных инноваций, требующих огромных инвестиций, кайдзен делает ставку на ежедневные крошечные улучшения, которые со временем дают колоссальный результат.

Я же собирался внедрить этот капиталистический здравый смысл в неповоротливую советскую махину, назвав это «Пролетарской инициативой снизу». И мне было плевать, сколько чиновничьих кресел при этом зашатается.