Текст книги "Наладчик. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Василий Высоцкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 42 страниц)

Глава 7

'Если вы насквозь промочили выходные ботинки, ни в коем случае не ставьте их сушиться на горячую чугунную батарею! Кожа съежится, задубеет, и обувь можно будет смело нести на помойку. Советская смекалка диктует иной, проверенный поколениями способ: плотно набейте промокшие ботинки скомканными старыми газетами. Бумага вытянет всю влагу за ночь, а обувь сохранит свою идеальную форму.

Маленькие хитрости

Ноябрь тысяча девятьсот семидесятого года вломился в Москву без стука, вышибив дверь ледяным ветром и окатив город колючей, промозглой моросью. Золотая осень, которой мы наслаждались еще пару недель назад, съежилась, почернела и превратилась в скользкую жижу под ногами. Небо над столицей наглухо затянуло свинцовой ватой, из которой сутками напролет сеяло не то дождем, не то мелкой снежной крупой.

Мы сидели в столовой ПТУ. За окном, засиженным мухами еще с лета, выл ветер, раскачивая голые ветви старого тополя. Внутри же царила привычная атмосфера казенного общепита. Пахло хлоркой, влажными половыми тряпками и переваренной капустой.

Правда, на нашем столе, в отличие от остальных, сиротливо ковырявших синие макароны, развернулся настоящий гастрономический праздник. Мой негласный пакт с поварихой тетей Тоней работал бесперебойно. Перед Кабаном, Миханом, Шурупом и мной дымились глубокие тарелки с густым, наваристым борщом, в котором ложка стояла по стойке смирно, а рядом возвышалась гора пухлых, исходящих соком домашних котлет. Настоящих, мясных, а не тех хлебных хлебных муляжей, которыми кормили первокурсников.

– Слыхали новости, пролетариат? – я отломил ломоть черного хлеба, густо натертого чесноком. – Де Голль помер. Девятого ноября преставился старик. Эх, эпоха ушла.

Кабан, с трудом прожевав половину котлеты, удивленно заморгал. Его по старой памяти пускали в столовую, так как в прошлом он не раз помогал с тяжёлыми котлами и мешками.

– Какой еще гол? Футболист, что ли, французский?

Шуруп, который в последнее время активно приобщался к международной панораме (не без моего влияния), снисходительно хмыкнул:

– Темнота ты, Серега. Шарль де Голль! Президент Франции бывший. Герой Сопротивления. Это ж величина! Мы про него на обществоведении проходили. А еще в Чили этого… Сальвадора Альенде президентом выбрали! У них там теперь свой социализм строится, с латиноамериканским прицелом.

– Да мне что Чили, что Франция – один хрен, – отмахнулся Кабан, отправляя в рот вторую котлету. – Мне бы вот пивка сейчас холодненького. Горло промочить. А то после вчерашней тренировки в котельной все мышцы горят, а во рту как коты ночевали. Гендос, может, сгоняем до «стекляшки»?

Я посмотрел на своих бойцов. Измотанные, но довольные. Экспериментальный оперативный отряд, или, как мы сами себя называли, «Гвардия», пахал на износ. Тренировки в подвале стали жестче, патрули – длиннее. Мы выметали с улиц всякую шваль, попутно набивая синяки и шишки, и парни реально заслужили отдых.

– Добро, – я допил компот из сухофруктов. – Только чур без фанатизма. Пиво пьем культурно, как представители передовой комсомольской молодежи. Нам еще вечером в ДК Железнодорожников на репетицию ехать.

Пивная‑«стекляшка» на углу проспекта встретила нас густым, сшибающим с ног амбре: ядреная смесь кислого пивного сусла, застарелого табачного дыма, вяленой рыбы и мокрых суконных пальто. Внутри стоял невообразимый гвалт. Работяги после смены, мужики в кепках, студенты – все толпились у высоких, липких стоячих столиков.

Я протолкнулся к буфетчице, монументальной даме с золотыми зубами.

– Мать, организуй‑ка нам четыре кружечки «Жигулевского». Только не бодяженного, а с самого дна бочонка, чтобы душа развернулась.

Я незаметно положил поверх смятых рублей новенький рубль. Буфетчица понимающе сверкнула золотом, смахнула купюру под прилавок и выдала нам четыре пузатые стеклянные кружки, над которыми возвышалась плотная, густая шапка пены.

Мы оккупировали угловой столик. Я смахнул крупную, серую соль с края столешницы, сдул пену и сделал большой глоток. Пиво было ледяным, с характерной горчинкой. То самое, настоящее советское пиво, вкус которого в моем двадцать шестом году пытались, но так и не смогли повторить ни на одной крафтовой пивоварне.

– Хорошечно! – выдохнул Михан, утирая пену с губ. – Слушай, Ген… А как там музыкальная карьера? Комсорг Игорек всё мозги компостирует со своими утверждениями репертуара?

Я поморщился. Игорь Вельтищев, получив свои дивиденды от создания нашего отряда дружинников, теперь мертвой хваткой вцепился в нашу группу. Он спал и видел, как мы будем петь про БАМ и комсомольские стройки на районных смотрах самодеятельности.

– Игорек идет лесом, – я стукнул кружкой о стол. – Мы не для того пальцы в кровь о струны стираем, чтобы ВИА «Песняры» повторять. Слава Джими договорился с директором ДК на окраине. Там мужик правильный, любит, когда зал полный, а билеты продаются. Начинаем чесать по клубам.

И мы действительно начали.

Это было сложное, прорывное время. Наш дебют состоялся в небольшом заводском клубе на отшибе. Аппаратуру – тяжеленные колонки и ламповые усилители, перепаянные Славой Джими, – мы тащили на себе, часть погрузив в одолженный у дворника скрипучий возок.

Когда мы впервые вышли на сцену, зал был заполнен от силы на треть. Местная молодежь, привыкшая к чинным танцам под радиолу, смотрела на нас с недоумением. Давид уселся за свои чехословацкие барабаны, Шуруп вцепился в бас‑гитару, а я подошел к микрофону, перекинув через плечо ремень своей самопальной электрогитары.

Я не стал петь про цветочки и любовь. Я ударил по ним жестким, первобытным ритмом, который они никогда раньше не слышали. Это был ритм из будущего.

– Белый снег, серый лед, на растрескавшейся земле… Одеялом лоскутным на ней – город в дорожной петле… – мой голос, усиленный аппаратурой Джими, рвал динамики.

Сначала они не поняли. Люди стояли, замерев, словно оглушенные. Ритм был непривычным, слова – странными, рублеными, лишенными советской эстрадной патоки. Но к припеву магия сработала. Энергия, заложенная в эту песню Виктором Цоем десятилетия спустя, пробила временной барьер.

Стиляги в задних рядах начали отбивать ритм ногой. Девчонки стали перешептываться. А к концу песни, когда я выдал жесткое соло, зал вдруг взорвался аплодисментами. Неуверенными, рваными, но абсолютно искренними.

– Давай еще! – крикнул кто‑то с галерки.

И мы дали. Мы играли адаптированные версии «Наутилуса», переведенные на русский хиты западного хард‑рока, выдавая их за свои собственные творения. Мы играли так, что с нас лил пот, а пальцы сводило судорогой.

Ну а что? Это ещё не придумали, а сохранят наши песни или нет… До того вообще нет никакого дела. Вон, того же Гребенщикова знали в основном только по одной песне про «город золотой», а эту песню даже не он написал! Так что я ни грамма не комплексовал по поводу ещё ненаписанных песен – если ребята талантливые, то ещё накропают!

Слух о новой, дикой, невероятно драйвовой банде разлетелся по району со скоростью лесного пожара. Наш второй концерт собрал уже полный зал. На третий люди стояли в проходах. Мы не были официальным ВИА, мы не получали за это денег (все копейки с неофициальных билетов забирал директор клуба и Джими на покупку новых проводов), но мы получали главное – власть над умами.

Шуруп после концертов ходил гоголем. Его Люся смотрела на него так, словно он лично высадился на Луну вместе с «Луноходом‑1». Кабан и Михан выполняли роль вышибал, жестко пресекая любые попытки местной гопоты сорвать выступление или прорваться в нашу импровизированную гримерку.

Но музыка музыкой, а реальную уличную войну никто не отменял.

Баксан затаился. Он не лез на рожон, но я нутром чуял, что он плетет паутину. Моя агентурная сеть (в лице фарцовщика Эдика и парочки местных пацанов) доносила тревожные слухи: урки Баксана всё чаще терлись в районе заброшенной стройки районной ТЭЦ. Они сколачивали костяк. Они ждали приказа от Штерна. И они наверняка искали мое слабое место.

Я предупредил Светочку, чтобы она не ходила одна вечерами. Я лично встречал ее после смены в Универмаге и провожал до самых дверей квартиры. Я контролировал каждый ее шаг.

Но я забыл об одном. Я забыл о том, что у меня появилась еще одна, совершенно случайная и незапланированная «ахиллесова пята».

Марина Александровна. Наша молоденькая, восторженная преподавательница обществоведения.

Она всерьез взялась за мое интеллектуальное воспитание. После того памятного урока, где я выдал ей лекцию по марксистско‑гегелевской диалектике, она смотрела на меня как на неграненого алмаза, прозябающего в грязи ПТУ. Она начала таскать мне самиздат. Слепые, перепечатанные на машинке через пять листов копирки копии Булгакова, Мандельштама, Стругацких.

Она ловила меня на переменах, совала мне в руки эти серые папки и с горящими глазами шептала:

– Гена, вы должны это прочесть. Это перевернет ваше мировоззрение! Вы не можете всю жизнь крутить гайки! Вам нужно в институт!

Мне приходилось брать эти папки, вежливо благодарить и ретироваться. Я не мог объяснить этой наивной, чистой девушке, что я уже прожил жизнь, в которой читал всё это в глянцевых изданиях, и что сейчас меня гораздо больше волнует, как не получить заточку под ребро, чем судьба интеллигенции.

Но слухи в ПТУ расползаются быстрее инфекции. И тот факт, что молодая училка явно благоволит к «хулигану Мордову», не остался незамеченным.

Это случилось в середине ноября. Ночь выдалась дрянной. Мокрый снег с дождем лепил в лицо, ледяной ветер пробирал до костей.

Мы возвращались с патрулирования. Я, Кабан и Михан. Шли по окраине района, срезая путь через пустырь, прилегающий к той самой заброшенной стройке ТЭЦ. Огромные бетонные остовы недостроенных градирен возвышались во тьме, как скелеты древних чудовищ. Территория Баксана. Мертвая зона.

Мы шли молча, натянув кепки на глаза. Под ногами чавкала ледяная грязь.

Внезапно ветер донес до меня звук. Тихий, сдавленный, полный животного ужаса вскрик. И звук рвущейся ткани.

Я остановился как вкопанный. Вскинул руку, останавливая парней.

– Тихо!

Мы замерли. Ветер стих на секунду, и из глубины черного, зияющего провала первого этажа недостроенной котельной отчетливо донесся женский плач и грубый, пьяный мужской гогот.

– Ну чего ты ломаешься, сучка очкастая? Давай, раздевайся по‑хорошему. Мы парни простые, рабочие, нам твои книжки не нужны, нам ласка нужна!

– Пустите! Помогите! Не трогайте меня! – голос был высоким, срывающимся на истерику.

И этот голос я узнал мгновенно.

Марина Александровна.

Моя кровь превратилась в жидкий азот. Мозг мгновенно, без эмоций, оценил тактическую обстановку. Они выследили ее. Узнали, что она благоволит ко мне. И решили ударить по ней, чтобы отомстить мне. Чтобы сломать меня. Классический уркаганский прием – бить по беззащитным.

– Кабан, Михан, – мой голос прозвучал так тихо и страшно, что здоровяки поежились. – Оружие к бою. Пленных не щадить. Ломать всё, что хрустит. За мной.

Я выхватил из‑за пазухи короткий отрезок стальной арматуры, обмотанный синей изолентой – мой личный «демократизатор». Кабан лязгнул своей любимой монтировкой. Михан натянул на руку толстую кожаную перчатку с вшитыми свинцовыми пластинами.

Мы скользнули во мрак недостроя, как три тени. Бесшумно переступая через строительный мусор, мы приближались к источнику звука.

В глубине огромного бетонного зала горел тусклый фонарик, поставленный на кирпич. В желтом свете метались тени.

Их было пятеро. Отморозки из банды Баксана. Двое держали Марину за руки, прижав ее к бетонной стене. Ее пальто было распахнуто, блузка разорвана на груди, обнажая белую кожу. Очки сорваны и валялись на полу. Она плакала, слепо щурясь и пытаясь вырваться.

Третий, грязный, небритый упырь в ватнике, стоял перед ней, расстегивая ремень на штанах. Еще двое стояли чуть поодаль, попивая портвейн из горла и скалясь.

– Слышь, интеллигенция, – гоготал упырь. – Говорят, ты под Мордова стелешься? Так мы тебя сейчас всей бригадой оприходуем, а потом ему привет передадим. Пусть знает, за кем объедки будет подъедать!

Он протянул грязную лапу к ее груди.

Моя пружина лопнула.

Я не стал кричать. Не стал предупреждать. В реальном бою слова – это пустая трата времени. Я просто выпрыгнул из темноты.

Упырь в ватнике даже не успел повернуть голову. Удар арматурой пришелся точно ему под колено, с внешней стороны. Страшный, сокрушительный удар, усиленный инерцией моего прыжка.

Кость хрустнула с сухим, деревянным треском, похожим на выстрел. Упырь издал дикий, нечеловеческий вопль, его нога сложилась пополам, и он рухнул на бетон, заходясь в агонии.

Двое, что держали Марину, от неожиданности разжали руки.

И тут в дело вступила моя тяжелая артиллерия.

Кабан с ревом раненого носорога влетел в зал. Его монтировка со свистом рассекла воздух и с глухим стуком опустилась на ключицу одного из державших. Тот рухнул, как подкошенный, скуля от боли.

Михан, не тратя времени на замахи, просто всадил свой свинцовый кулак прямо в лицо второму. Я отчетливо услышал, как хрустнул его нос, уходя куда‑то внутрь черепа. Тело отлетело на пару метров и затихло в луже.

Двое оставшихся с портвейном побросали бутылки и выхватили ножи.

– Вали их! Это Мордовские! – завизжал один, кидаясь на меня с заточкой.

Он бил точно в живот. Но я ждал этого. Это была их излюбленная тактика.

Я сделал жесткий шаг влево, уходя с линии атаки. Моя левая рука стальным блоком встретила его предплечье, а правая с зажатой арматурой нанесла короткий, рубящий удар по кисти. Пальцы урки хрустнули, заточка со звоном отлетела в темноту.

Я не стал бить его по голове. Я развернулся и всадил стальной прут ему в ребра. Он охнул, согнулся, и мое колено встретило его лицо. Он упал, захлебываясь кровью.

Пятый, поняв, что их просто убивают, попытался бежать. Но Кабан был быстрее. Он нагнал его в два прыжка, сгреб за воротник куртки и с размаху впечатал лбом в бетонную колонну. Парень обмяк и сполз на пол.

Бой занял ровно десять секунд.

В котельной повисла звенящая, жуткая тишина, прерываемая только стонами переломанных урок и шумом дождя снаружи.

Я бросил арматуру на пол. Дыхание было ровным, но внутри бушевал адреналиновый пожар. Я посмотрел на Марину.

Она сползла по стене, закрыв лицо руками, и тряслась в беззвучной истерике. Ее тонкие плечи ходили ходуном.

Я быстро снял свою куртку. Подошел к ней. Опустился на одно колено.

– Марина Александровна, – мой голос был тихим, мягким, лишенным той стали, которой я только что отдавал приказы ломать кости. – Всё закончилось. Они вас больше не тронут.

Я осторожно накинул куртку на ее дрожащие плечи, прикрывая разорванную блузку. Она вздрогнула, отняла руки от лица. Ее глаза, лишенные очков, щурились, пытаясь сфокусироваться на мне.

– Гена… – прошептала она, и губы ее задрожали. – Гена… Они… они хотели…

– Я знаю, – я бережно взял ее за плечи и помог подняться. – Но они не успели. И больше никогда не посмеют. Идти сможете?

Она судорожно кивнула, вцепившись в лацканы моей куртки, как утопающий в спасательный круг.

Я обернулся к своим парням. Кабан тяжело дышал, вытирая кровь с костяшек. Михан невозмутимо поправлял свинцовую перчатку.

– Серега, – я кивнул на стонущего упыря в ватнике, которому я сломал ногу. – У него открытый перелом, кровь хлещет. Вытащите его на дорогу, поближе к свету. И звоните в скорую из автомата. Скажете, нашли в темноте, кто избил – не знаете. Остальных оставьте здесь, пусть сами отползают, когда очухаются.

Кабан молча кивнул. Он подхватил воющего урку за шиворот и потащил к выходу, как мешок с картошкой. Тот оставлял за собой кровавый след на бетоне.

– Идемте, Марина Александровна, – я мягко, но твердо обнял преподавательницу за талию, поддерживая ее. – Я провожу вас домой.

Мы вышли под ледяной ноябрьский дождь. Она прижималась ко мне так крепко, словно боялась, что я растворюсь в темноте. Ее колотило от холода и пережитого шока.

Мы шли дворами, избегая освещенных улиц. Я не хотел, чтобы кто‑то видел ее в таком состоянии. Я не задавал вопросов, понимая, что сейчас ей нужно просто молчать и чувствовать себя в безопасности.

Когда мы подошли к ее дому – старой сталинке неподалеку от ПТУ, – она остановилась у подъезда. Подняла на меня лицо. Ее волосы намокли и прилипли к щекам.

– Гена… – ее голос сорвался. – Я не понимаю… Ты… кто ты такой? Как ты оказался там? И то, как вы с ними расправились… Вы же просто их раздавили. Как… как…

Я посмотрел в ее заплаканные, испуганные глаза. Она была умной девочкой. Она только что увидела ту сторону моей жизни, которую я тщательно скрывал за маской комсомольского вожака и любителя гитары. Она увидела во мне хищника. Что же, пусть…

– Я тот, кто никогда не позволит обидеть женщину, Марина Александровна, – я отвел мокрую прядь с ее лица. Мой голос был спокоен. – А то, что вы видели… Считайте, что вы читали слишком много романтических книг. Реальная жизнь, когда на кону стоит честь и жизнь, выглядит грязно и жестоко. И чтобы победить монстров, нужно уметь быть страшнее их.

Я отстранился.

– Поднимайтесь домой. Заприте дверь. Выпейте горячего чая. Завтра на работу можете не выходить, скажитесь больной. Я всё улажу.

Она стояла и смотрела на меня. В ее взгляде страх смешался с каким‑то новым, непонятным для нее самой чувством. Она потянулась, встала на цыпочки и быстро, почти невесомо, поцеловала меня в колючую, мокрую от дождя щеку.

– Спасибо тебе. Мой страшный спаситель, – прошептала она и скрылась в темном подъезде.

Я остался стоять под дождем. Вытащил помятую сигарету. Спичка несколько раз гасла от ветра, пока я не закрыл ее ладонями.

Затянулся едким дымом. Ситуация осложнялась. Баксан перешел красную черту. Он посмел ударить по людям, которые имели ко мне отношение. Это было объявление полномасштабной войны. Войны без правил и без пощады.

На следующий день район гудел.

Слух о том, что неизвестная, жестокая банда в кровь избила пятерых уркаганов Баксана в заброшенной котельной, разлетелся мгновенно. Того упыря со сломанной ногой скорая действительно увезла в больницу. Поговаривали, что хирурги собирали его колено по частям, и что он останется хромым на всю жизнь. Остальные четверо зализывали раны по норам, боясь даже высунуть нос на улицу.

В ПТУ Марина Александровна не появилась. Взяла больничный. Комсорг Игорек ходил по коридорам, надувая щеки и делая вид, что это его «Экспериментальный отряд» наводит порядок, хотя сам он до дрожи в коленках боялся выходить из своего теплого кабинета.

А вечером меня ждала встреча.

Я подошел к телефонному автомату возле кинотеатра. Набрал заученный номер.

– Алло, – раздался сухой голос.

– Валерий Петрович. Это Гена, – коротко сказал я.

– Слушаю тебя. В районе неспокойно. Милиция рапортует о жестокой драке в недострое. Один в реанимации. Твоих рук дело?

– Моих, – я не собирался отпираться. – Они напали на учительницу из нашего училища. Пытались изнасиловать. Я предупреждал, что буду действовать своими методами.

В трубке повисла тишина. Смирнов переваривал информацию.

– Учительница будет писать заявление?

– Не будет. Ей лишняя огласка и позор не нужны. Она напугана.

– Хорошо, – голос майора стал жестче. – Мы прикроем эту ситуацию. Милиция спишет всё на криминальные разборки местных банд. Баксана я тоже пока придержу. Но ты понимаешь, что ты спровоцировал?

– Понимаю. Я нанес удар по авторитету Баксана. Я унизил его пехоту. Теперь он будет искать защиты у своего хозяина. У Штерна.

– Именно, – подтвердил Смирнов. – Штерн не любит, когда его шестерок бьют. Это бьет по его бизнесу. Он начнет искать того, кто посмел бросить ему вызов. Он начнет искать тебя, Гена. И вот тут ты должен сыграть свою лучшую партию.

– Я готов, товарищ майор. Пусть ищут. Я им сам навстречу выйду.

Я повесил трубку. Дождь перестал, но небо оставалось свинцовым. В лужах отражался свет неоновой вывески кинотеатра.

Я пошел по улице, засунув руки в карманы. Моя гвардия была готова. Мы почувствовали вкус крови. Мы защитили своих. И теперь мы шли прямо в логово зверя. Штерн думал, что он хозяин жизни. Но он еще не знал, что в этот город пришел человек из будущего, который не привык играть по правилам.

Глава 8

«Если банный березовый веник пересох за зиму и осыпается прямо в руках, не спешите его выбрасывать. Советские любители легкого пара знают секрет: опустите веник сначала на пару минут в таз с ледяной водой, а затем переложите в запарник с горячей (но не кипятком) и накройте крышкой. Через пятнадцать минут листья получаются максимально ароматными и прочными!»

Маленькие хитрости

Конец ноября в Москве выдался стылым и беспросветным. Ветер завывал в щелях старых деревянных окон нашей общаги. Витька Шуруп упорхнул на свидание со своей пышнотелой Люсей, оставив меня в комнате одного. Я сидел на скрипучей панцирной сетке, настраивал гитару и лениво перебирал струны. Настроение было философское. Светлана на работе, так что…

Дверь распахнулась от тяжелого удара ногой.

Я даже не вздрогнул. Привычка. И не такое видали. Пальцы машинально заглушили аккорд. В дверном проеме нарисовались трое. Классические представители столичного криминального полусвета. Потёртые куртки, кепки‑восьмиклинки, надвинутые на самые глаза, тяжелые квадратные челюсти.

Они ввалились в комнату по‑хозяйски. Старший, хмурый тип со шрамом через всю бровь, пнул ногой табуретку. Табуретка жалобно скрипнула и отлетела к стене.

О‑о‑о, на меня пытаются воздействовать? Забавно…

– Ты Мордов? – голос у хмурого был скрипучий, как немазаная телега.

Я неторопливо отложил гитару на кровать. Встал. Расправил плечи.

– Смотря кто спрашивает, – мой голос прозвучал ровно и сухо. – Вы, граждане, дверью не ошиблись? Или воспитание в детстве мимо прошло? Стучать не учили?

Второй, пониже ростом, но широкий в плечах, криво усмехнулся. Он шагнул вперед, поигрывая тяжелым амбарным замком, надетым на пальцы вместо кастета.

– Борзый, да? Слышь, студент. Мы тебя сейчас здесь, в этой конуре, на ремни порежем. Забыл, чей район топчешь? Думаешь, повязку красную нацепил и бессмертным стал?

Я обвел их взглядом. Внутри меня всё сжалось в привычную, тугую боевую пружину. Адреналин привычно впрыснулся в кровь. Три человека в тесном пространстве. Дистанция – два шага. Стол чуть мешает маневру. Значит, бить придется коротко и сразу наглухо.

– Пугать меня не надо, мужчины, – я чуть склонил голову набок. – Пуганый уже. Если пришли языками чесать, то чешите в коридоре, здесь сквозняк – ещё застудите. А если хотите драться или чего похуже… То я к вашим услугам.

Я сделал мягкий, пружинистый шаг вперед.

– Только давайте выйдем на улицу или хотя бы на лестничную клетку. У меня тут мебель казенная, тумбочка на инвентарном учете висит. Сломаем в драке – комендантша Тамара Георгиевна мне плешь проест. А на улице асфальт крепкий. Там ваши головы будут звучать звонче.

Старший со шрамом остановил своего быка коротким жестом. Он внимательно посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло искреннее удивление, смешанное с профессиональным уважением. Он понял главное: я не блефую. Я реально готов их убивать прямо здесь и сейчас.

Вот только смогу ли? А вдруг смогу? Уверен, что они уже слышали про Баксана и его кодлу.

Урка хмыкнул. Убрал руки в карманы куртки.

– А ты и правда не робкого десятка, Мордов. Слухи не врут. Отмороженный на всю башку.

– Какой есть, – я не менял позы. – Так что решаем? Бьем посуду или расходимся?

– Расходиться рано, – старший пожевал губу. – Мы к тебе не кровь пускать пришли. Мы от одного очень важного человека. Он за тобой давно наблюдает. За твоей… дружиной. И он хотел бы сделать тебе предложение.

Я не сдержал искренней, широкой улыбки. Ситуация становилась до боли кинематографичной.

– Предложение, от которого я не смогу отказаться? – с легкой иронией спросил я.

Урки переглянулись. Отсылки к «Крестному отцу» Марио Пьюзо они явно не поняли. Книга еще не гуляла в широком самиздате, а фильм Копполы выйдет только через пару лет.

– Шутить потом будешь, – буркнул бык с кастетом. – Поехали с нами. Человек ждет.

Я пожал плечами. А почему бы и нет? Собственно, ради этого всё и затевалось. Майор Смирнов ждал от меня именно этого контакта. И я должен был войти в логово зверя.

– Поехали, – я снял с вешалки свою куртку. – Только гитару уберу, а то не дай Бог какие‑нибудь разгильдяи струны свистнут.

Они вывели меня из общежития. На улице, у обочины, под тусклым светом фонаря урчала черная, блестящая «Волга». Мы сели внутрь. Я оказался на заднем сиденье, зажатый между двумя быками. Старший сел впереди. Машина плавно тронулась с места, разрезая шинами ночные лужи.

Ехали долго. Вырвались за черту города. За окном замелькали темные силуэты подмосковных сосен. Асфальт сменился плотной грунтовкой. Я молчал. Смотрел в окно. Запоминал повороты, ориентиры. Старая привычка разведчика.

Наконец «Волга» свернула к высоким, глухим воротам. Ворота бесшумно отворились, и мы въехали на территорию.

Это была не просто дача. Это был настоящий дворец, скрытый от завистливых глаз простых советских тружеников. Огромный кирпичный дом в три этажа. Кованые решетки. Дорожки выложены импортной плиткой. Во дворе стояли еще две машины. Вроде даже иномарки – невиданная роскошь для семидесятого года.

Меня провели внутрь. Прихожая встретила дубовыми панелями.

В просторной гостиной горел камин. У огня, в глубоких кожаных креслах, сидели пять человек. На вид люди серьезные. Никаких дешевых понтов и кепок. Костюмы, часы, спокойные, оценивающие взгляды. Хозяева теневой жизни.

И в центре этого великолепия находился он. Лев Борисович Штерн.

Я узнал его сразу по фотографии, которую показывал мне Смирнов. Ему было под пятьдесят. Ухоженная, седеющая бородка‑эспаньолка. Дорогие золотые очки. На нем был надет мягкий кашемировый свитер и вельветовые брюки.

Штерн поднялся мне навстречу.

– Гена Мордов, если не ошибаюсь? – голос у него был мягкий, вкрадчивый, почти бархатный. Таким голосом гипнотизируют кроликов перед тем, как перерезать им горло. – Проходи. Рад знакомству. Лев Борисович.

Я пожал протянутую руку. Ладонь у него была ухоженная, но хват твёрдый.

– Взаимно, Лев Борисович. Места у вас тут глухие, тихие. Отдыхать хорошо.

– Отдыхать мы умеем, Гена, – Штерн усмехнулся. – Дорога была долгой. Ноябрь на дворе стылый. Предлагаю до начала разговора смыть городскую грязь и напряжение. Баня протоплена. Составишь нам компанию?

Я чуть прищурился. Приглашение в баню у таких людей – это не забота о гигиене. Это тест. В бане все равны. Без пиджаков и красных повязок. Там не спрячешь татуировки, шрамы. А также микрофон с диктофоном.

– Отличная идея, – я легко согласился. – Люблю хороший пар.

Мы прошли через стеклянные двери во внутренний двор. Банный комплекс стоял отдельно. Сруб из карельской сосны. Запах смолы и раскаленного дерева ударил в нос еще на пороге.

В предбаннике было тепло и уютно. Я скинул с себя одежду. Штерн и его люди тоже разделись. Я спиной чувствовал, как они сверлят взглядами мою фигуру. Тело у меня было молодое, рельефное, просушенное бесконечными тренировками в котельной. Ни грамма лишнего жира, но и никаких криминальных наколок. Для них я чистый лист.

Мы зашли в парную.

Ух, что за баня это была! Чудо, а не баня! Как же я любил париться в своей прошлой, сгоревшей в огне жизни! И как же мне повезло оказаться в настоящей, правильной парной сейчас.

На огромной кирпичной печи‑каменке раскалились до малинового свечения чугунные болванки и речные валуны. Температура стояла под сто градусов, но воздух не обжигал легкие – он был сухим и легким.

На широких деревянных полках нас уже ждали.

Две девушки. Маша и Даша, как они щебеча представились. Возрастом чуть старше меня нынешнего. Фигуристые, румяные, с распущенными волосами. Из одежды на них были только короткие, невесомые льняные простынки, едва прикрывающие самые стратегические места. Они смотрели на нас томно, с абсолютно прозрачным профессиональным интересом.

– Девочки, поддайте парку, – небрежно бросил Штерн, усаживаясь на верхний полок.

Маша подхватила деревянный ковш. Она зачерпнула из дубовой кадушки холодный квас и плеснула на раскаленные камни.

Каменка утробно, яростно зашипела. Густое облако пара мгновенно ударило в потолок и горячей, ароматной волной опустилось на наши плечи. Запахло свежим хлебом, лесом и терпкими травами.

– Ложись, Гена, – Штерн кивнул на свободный полок. – Даша, обслужи гостя по высшему разряду.

Я лег на живот, положив голову на деревянный подголовник. Горячие, влажные девичьи руки мягко легли мне на спину. Даша взяла два пышных, предварительно замоченных в кипятке дубовых веника.

Она начала работать. Сначала легко, нагнетая раскаленный воздух. Листья едва касались кожи, пуская по телу сотни мурашек. Затем удары стали жестче, плотнее. Хлесь! Хлесь! Веники вбивали жар прямо в поры. Тело мгновенно покрылось крупными каплями соленого пота. Жар проникал глубоко, до самых костей, выгоняя из суставов осеннюю московскую сырость, усталость и накопившийся стресс.

Это было невероятное, первобытное наслаждение. Я закрыл глаза, позволяя теплу растворить напряжение.

Девушки порхали вокруг нас. Они терли спины грубыми лычаковыми мочалками с медом и крупной солью. Смеялись, кокетничали. Льняные простынки намокли и стали абсолютно прозрачными, прилипнув к их крутым бедрам и грудям.

Один из подручных Штерна, грузный мужик с волосатой грудью, не выдержал. Он сгреб смеющуюся Машу в охапку, что‑то жарко зашептал ей на ухо. Девушка хихикнула, игриво шлепнула его веником. Они вдвоем поднялись и, покачиваясь, вышли через боковую дверь в соседнее помещение – специальную комнату отдыха.

Буквально через минуту оттуда сквозь деревянную перегородку донеслись отчетливые, ритмичные скрипы топчана и громкие, сладострастные, ничуть не скрываемые женские стоны.

Я лежал на полке с закрытыми глазами. Лицо мое оставалось непроницаемым. Но, мать вашу за ногу, моему телу было восемнадцать лет!

Гормоны в этом возрасте плещут через край, как вода из дырявого брандспойта. Физиологию обмануть невозможно. Вид мокрой, полуголой Даши, которая сейчас массировала мне икры, и откровенные звуки за стеной завели юношескую плоть с полоборота.

Мой внутренний старый полковник матерился последними словами, пытаясь обуздать этот физиологический бунт. «Держи себя в руках, солдат! – рычал я про себя. – Ты на задании! Ты перед волками!»

Я резко сел на полке.

– Жарко у вас, Лев Борисович. Пойду остыну.

Я спрыгнул на пол и вышел в моечную. Там, под потолком, висело огромное деревянное обливное ведро. Я дернул за цепь.