Текст книги "Заря генетики человека. Русское евгеническое движение и начало генетики человека"

Автор книги: Василий Бабков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 65 (всего у книги 74 страниц)

Вы говорите, что вы находите некоторые ненормальности у человека – полулетальные гены. Животноводы, когда находят полулетальные и летальные гены – отправляют животных на мясо или выводят из стада. А Вы находили летальные гены, – как бороться с этими болезнями?

С МЕСТА. Вы говорили вначале, что [никогда не] занимались евгеникой, что Вы считаете своей ошибкой и ошибкой своих единомышленников, что вы некритически восприняли некоторые теории буржуазных евгенистов. Как Вы относитесь к русской евгенике, имели ли Вы сами работы по евгенике, и если имели, то как Вы их сейчас расцениваете?

ДАВИДЕНКОВ. Я понимаю заданный вопрос о средовых факторах, влияющих на доминантные признаки, и о том, какие имеются тут основания думать о хромосомальном механизме наследственности. Нужно объединить оба эти представления. Средовые факторы играют чрезвычайно большую роль в случаях неполного доминирования, которых, по-видимому, большинство в патологической наследственности человека, но ясно точно также и то, что случаи неполного доминирования не годятся или плохо годятся, во всяком случае, с большой натяжкой, для подтверждения или отрицания хромосомальной теории наследственности. Но есть случаи стопроцентной пенетрантности.

( С места: Говорите по-русски, а то ничего нельзя понять. )

Простите – пенетрантности, значит проявляемости. Другими словами, все 100 % носителей генотипов проявляются; в этих случаях мы можем уже следить за ходом наследственности, и тем получаем правильные пропорции, которые иначе трудно объяснить. Я иначе не могу объяснить. Я вам показываю доминантные правильные ряды, где отношение было 1:1. Но это касается форм, где проявляемость очень велика. Там же, где она неполная, там расчетов делать нельзя, потому что мы большею частью не знаем величины этой проявляемости.

( С места: А где полная проявляемость, – как быть в смысле профилактики в этом смысле?

С места: Как средовые факторы могут здесь воздействовать? )

Чем проявляемость более полная, тем больше мы влияем на средовые факторы. Но если проявляемость стопроцентная, то трудно думать о профилактике, но попытки делать можно, потому что полные сто процентов вряд ли будут.

( С места: Не лучше ли стерилизация, раз сто процентов проявляемости? Например, мозговая водянка. )

Нет, товарищи, и вот почему. Все-таки нет таких форм, с которыми мы бы считали себя бессильными справляться, если мы сейчас с ними еще не справляемся. Возьмите какое-нибудь заболевание, например, амавротическая идиотия. С ней пока ничего нельзя сделать – это аномалия обмена, но мы оптимисты в смысле терапии этих форм, потому что мы не считаем, чтобы где-нибудь была полная и абсолютная стопроцентная проявляемость какого-нибудь гена.

Другой вопрос: как бороться с полулетальными генами? В смысле медицинском мы можем не вылечить, но мы можем ему многим помочь в этом отношении. Если какой-нибудь больной с тяжелой миопатией или атаксией лежит и не может ложки поднести ко рту, то мы с вами гимнастикой или ортопедическими приемами достигаем того, что этот калека встал или донес ложку до рта. Разве мы не оказываем ему пользу? Конечно, мы вмешиваемся, так что в смысле пользы мы можем ее принести даже исходя из того, что он остается больным.

( С места: Это доказывает роль воспитания. )

Он остается аномальным в смысле того, что у него нет задних столбов, но мы его приучаем к новой координации.

( С места: А его потомство – можете ли Вы определить, что от него потомство будет больное? Можете ли Вы это определить с полной ответственностью? )

По-видимому, придется составлять родословную по «Ругон-Маккару». Давайте тогда не будем говорить.

Следующий вопрос, заданный мне, такой: «Если Вы признаете хромосомную теорию наследственности у человека, каким образом вы отрицаете евгенику?» Я не понимаю, почему я не могу отрицать евгенику, признавая хромосомную теорию.

( С места: Я разъясню вопрос. Какие преимущества Вы извлекаете из генетики, из представления, что болезнь отражена морфологически в хромосомах, сравнительно с возможным другим представлением, что болезни проявляются в ходе аномального развития в процессе самого развития человека? )

Преимущества такие, что здесь наблюдается определенное расщепление, которое нам объясняет факты. Вы видите, скажем, что заболевание человека по типу доминантное. Хорошим примером такой правильности, которую нельзя иначе объяснить, являются кровяные группы. Здесь заранее можно предсказать возможные группы у потомков. Этим пользуются в судебной медицине для определения отцовства. Такие факты нас больше устраивают, чем представление о слитной полиморфной наследственности.

Следующий вопрос: «И. П. Павлов нацело доказал…» ( читает записку ).

Вот это уже основано на недоразумении. Я работал непосредственно рядом с Павловым в последние годы его жизни, заведуя клиникой неврозов. Взгляды Павлова мне хорошо известны. Иван Петрович Павлов считал, что основные свойства высшей нервной деятельности – степень силы и слабости, уравновешенности и неуравновешенности, лабильности и инертности – обусловлены генотипически. Он считал чрезвычайно важной генетику в этой области. В этом смысле он шел даже дальше, чем его ученики. Так я, например, думаю, что из этих трех различного рода явлений именно инертность и лабильность более всего обусловлены генотипически, а остальные, может быть, и в меньшей степени.

Наконец, последний вопрос, насчет русских евгенистов и насчет того, что я сам писал в этой области.

( С места: Я хочу Вам только напомнить, что И. П. Павлов организовал «Отдел генетики человека», и памятник Менделю поставлен по его указанию в Институте. )

Да, совершенно верно, и на фронтоне этого здания в Колтушах написано: «Генетика высшей нервной деятельности».

Что касается наших отечественных товарищей, которые уклонились первое время в сторону евгеники, то мне тут было предложено точно назвать, кто именно это писал и как я писал по этому поводу. Всем известно, что писали Филипченко, Кольцов, Люблинский, Юдин, Волоцкой, Серебровский, который потом отказался от этих взглядов. Я по евгенике ничего не писал, но поначалу она мне, каюсь, импонировала, нравилась, пока я не понял, что это не больше, чем сладкая маниловщина: все разговоры в капиталистических странах о возможности ставить в более лучшие условия наиболее [лучших, якобы,] – из этого ничего не выходит. Это – болтовня. Ясно, что социально-экономические факторы всегда будут преобладать над этими соображениями.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. Объявляется перерыв на 10 минут.

Глава XI СУДЬБЫ ЕВГЕНИКИ КОЛЬЦОВА

Вернемся теперь к Н. К. Кольцову и генетической дискуссии.

В 1935 г. И. В. Сталин уже намечал действия, которые поставят генетику в подчинение сельхозпрактике. Было соблазнительно в полную меру «поднять руку на отживающее, старое», но к тому был ряд препятствий. Международный конгресс по генетике 1937 года был назначен к проведению в Москве. Тогда же ожидалось открытие грандиозной Всесоюзной Сельско-Хозяйственной Выставки – сталинского Диснейленда. Агитпроп противопоставлял расцвет генетики в СССР ее кризису в Германии из-за вмешательства расистской идеологии в науку. Шла подготовка сталинской Конституции, закона о выборах и других атрибутов государства. Сталин был занят сценариями показательных процессов. Укрощение генетики приняло форму дискуссий.

Кольцов и дискуссия 1936 года

Дискуссии были иногда желательны начальству для настраивания всех на единый взгляд, необходимый для коллективного усилия. Дискуссия обычно быстро приводила к желаемому результату путем официальной поддержки угодной линии и официального раздражения неугодными взглядами.

Дискуссия по генетике в 1936 году шла поначалу по этому образцу. На февральском совещании передовиков животноводства в Кремле официальный взгляд, что наука должна быть служанкой сельского хозяйства, был подкреплен также репликами Сталина и Яковлева. «Правда» атаковала главный коллективный труд ВИРа – трехтомник «Теоретические основы растениеводства» и одновременно хвалила образцовый журнал «Яровизация».

19 февраля на заседании философов в редакции журнала «Под знаменем марксизма» в честь «5-летия беседы товарища Сталина с работниками философского участка и постановления ЦК ВКП (б) о журнале «Под знаменем марксизма»» вступительное слово произнес зав. отделом печати и издательств Б. М. Таль. Журнал, говорил Таль, «должен со всей серьезностью заняться разработкой тех проблем, которые выдвинуты товарищем Сталиным в связи с развертыванием стахановского движения». Сталин указал на пользу изучения классиков естествознания, и Таль говорил, что «тов. Лысенко, молодой, талантливейший ученый» недавно прочел «Происхождение видов» Дарвина [450] . Так из ничего возникает формула: «Дарвин + аграрный вариант стахановского движения = Лысенко». Кольцову предстояло теперь защищать генетику не от Тимирязева, а от Презента, сталинского идеолога в биологии.

Кульминацией дискуссии, шедшей весь год, стала декабрьская IV сессия ВАСХНИЛ, официально посвященная спорным вопросам селекции. Весь ноябрь шла травля в печати крупнейшего медицинского генетика С. Г. Левита, директора Медико-генетического института в Москве. В декабре его исключили из партии после критики Э. Кольманом. После открытия сессии и за день до начала научной программы газеты напечатали «Ответ клеветникам из «Сайенс сервис» и «Нью-Йорк таймс»» [451] , где отрицалось сообщение об аресте Вавилова, в выражениях, не оставлявших сомнения в падении его официального статуса и в возвышении Лысенко. Подтверждение ареста Агола было облечено в такую форму, которая указывала на его неминуемый расстрел. Неясности с генетическим конгрессом 1937 года объяснялись тем, что он отложен «по просьбе ряда ученых, пожелавших получше к нему подготовиться».

В эту подготовку входило проведение IV сессии ВАСХНИЛ в декабре 1936 г. Основными докладчиками были Н. И. Вавилов, Г. Мёллер, А. С. Серебровский, Т. Д. Лысенко. Главным оппонентом лысенковщине стал Кольцов, ясно видевший опасность для генетики и для автономии науки. Вавилов, еще недавно член ЦИК и президент ВАСХНИЛ, имевший основания считать себя стахановцем-аграрием, возлагал надежды на генетический конгресс и на сессии стремился к компромиссу. Серебровский еще раз разоружился, когда «тов. Ермаков разоблачил бредовую теорию акад. А. С. Серебровского о «человекоразведении», о «селекционном плане у человечества», теорию, которую фашизм охотно включит в свою программу» [452] . «Закрывая сессию, президент Академии А. И. Муралов в своей речи подытожил развернувшуюся дискуссию и призвал всех деятелей с.-х. науки перестроить свою работу по опыту академика Т. Д. Лысенко», – писали «Известия» 28.XII.1936 г.

Кольцов, на которого сессия «произвела гнетущее впечатление», обратился в редакцию «Правды» и к зав. отделом печати ЦК Талю с критикой «необъективных и часто совершенно неграмотных сообщений о заседаниях сессии». Доклад вице-президента Г. К. Мейстера, завершивший сессию, был напечатан 29 декабря полностью в «Известиях», а в «Правде» с такими тенденциозными сокращениями, что «эта «правда» подрывает веру в “Правду”». Письмо, адресованное президенту Муралову (копии направлены Я. А. Яковлеву и К. Я. Бауману), Кольцов заключил энергичным выводом: «Заменить генетику дарвинизмом нельзя, как нельзя дифференциальное вычисление заменить алгеброй (конечно, и обратно). Полвека в науке – большой период, и нельзя Советскому Союзу хотя бы в одной области отстать на 50 лет…» Он предостерегал: «Невежество ближайших выпусков агрономов обойдется стране в миллионы тонн хлеба» [453] .Таков был стиль его официальных писем. Но в другой обстановке, отвечая на критику на активе ВАСХНИЛ в марте 1937 г., Кольцов процитировал последнюю строфу из «Послания к Н. Н. Лонгинову о дарвинисме» А. К. Толстого (пропустив одно слово в последней строке из-за сексуального намека):

Брось товарищ, устрашенья,

У науки нрав не робкий,

Не заткнешь ее теченья

Никакою пробкой!

Президиум ВАСХНИЛ постановил, что письмо Кольцова «неправильно оценивает результаты дискуссии, указывая, что она «не дала никаких результатов или дала результаты самые отрицательные»…». Постановление принято тремя членами президиума – акад. А. И. Мураловым, акад. Г. К. Мейстером и акад. Д. С. Марголиным при двух воздержавшихся – акад. Н. И. Вавилове и акад. М. М. Завадовском, при этом Н. И. Вавилов заявил, что «под письмом Кольцова подписались бы 2/3 всех присутствовавших на сессии».

Вместе с текстом постановления Муралов направил Кольцову письмо, в основном подготовленное Презентом, с резкой критикой избранных мест из статей Кольцова начала 1920-х гг. по евгенике. В письме особенно подчеркивалось, что Кольцов от старых высказываний «до сих пор не отказался».

Зав. сельхозотделом ЦК ВКП (б) Яковлев, получивший копию письма, адресованного Муралову, ответил статьей в «Правде» (12.IV.1937 г.) «О дарвинизме и некоторых антидарвинистах», подготовленной Презентом. «…Когда дарвинисты критикуют антидарвинистическое направление в генетике, противники дарвинизма подымают крик: «Вы ликвидируете генетику»…», – говорилось в ней о Кольцове. Называя Кольцова «лидером генетиков, спасающим генетику от дарвинизма», и выставляя его учителем фашистов, Яковлев привел несколько цитат, вырванных из контекста.

Одновременно вышел ряд других статей с идеологической и политической критикой Кольцова, среди которых самой гадкой была статья И. Презента и А. Нуринова «О пророке от евгеники Н. К. Кольцове и его евгенических соратниках» (Соц. земледелие, 12.IV.1937).

Кольцов, конечно, обратился в редакцию «Правды». Он спокойно напомнил, что дискуссия по генетике, по мнению многих участников сессии, «была отражена на страницах «Правды» недостаточно полно, односторонне». Новая «большая статья тов. Яковлева также, конечно, дискуссионная». Поэтому Кольцов предложил: «Не думает ли редакция, что было бы полезно осветить на страницах той же газеты эту сложную научную проблему и с другой стороны?» Обыграв и опровергнув слова Яковлева о своем научном лидерстве, Кольцов подчеркнул, что участие в научной дискуссии зав. отделом ЦК неуместно: «Но не в качестве лидера, а в качестве рядового советского генетика я охотно написал бы для «Правды» специальную статью, в которой постарался бы в понятной для читателя форме уточнить наши разногласия. Желательна ли для редакции такая – конечно, спокойная – статья?» [454]

Ответного письма не было. Кольцов переживал развитие событий как катастрофу. (Между прочим, в ходе обсуждения сталинской Конституции «Правда» печатала такие вещи: «тот, кто мыслит иначе, не получит ни клочка бумаги, ни угла…»). Кольцов имел возможность передать письма заграничным дипломатам и зоологам, которые высоко ценили его. Через шведских дипломатов он послал Н. В. Тимофееву-Ресовскому письмо с требованием не возвращаться и повторил его с Мёллером. Председатель постоянного комитета конгрессов по генетике, норвежский ученый Отто Лаус Мор потребовал от советского оргкомитета, куда теперь входили члены правительства, разъяснений о судьбе Кольцова и Серебровского.После «проработки вопроса» ответ был поручен Н.И. Вавилову. 27 мая 1937 г. он отправил телеграмму Мору: «Сведения, которые Вы получили относительно Кольцова и Серебровского, полностью вымышлены тчк следует письмо – Вавилов» [455] . В тот же день было отправлено длинное письмо, и другое 22 июня, опровергавшие опасения за Кольцова.

Академия наук в 1938 году

Назначение В. Л. Комарова президентом Академии наук СССР сразу после сессии ВАСХНИЛ, в момент определения научной политики третьей Сталинской Пятилетки, говорило за то, что начальство считало его подходящей фигурой для проведения курса на окончательное подчинение науки государству. Действительно, в докладе к 20-летию Октябрьской революции Комаров утверждал, что Академия наук весь этот период была «рассадником контрреволюции». А в апреле 1938 г. он предложил Общему собранию список на исключение 21 члена Академии – для арестов – и быстро провел утверждение.

Перелистнем «Вестник Академии наук СССР». Майская книжка открывается речью Сталина на приеме в Кремле работников высшей школы 17 мая 1938 г. Сталин провозглашает тост «за процветание науки, той науки, которая…» (следует определение, какой должна быть наука; продолжается; разъясняется, какими должны быть «люди науки»). Потом идет большой фрагмент о «мужах науки». Представление науки в качестве особи женского пола имеет особый смысл в контексте ментальности Сталина. Однажды он говорил о партии-матери, отвечая на поздравления по поводу 50-летия: о партии, «родившей и воспитавшей меня по своему образу и подобию» [456] . Восточная деспотическая ментальность предполагает биполярность: победитель – побитый и т. п., где «женское», по определению, слабое, побежденное, или подлежащее завоеванию. В речи 1938 г. среди мужей науки названы Галилей, Дарвин. Корифеем науки (превосходная степень) назван Ленин, но здесь же приводится и опровергается старое утверждение, что «Ленин сошел с ума» в своих планах революции. (Эту фразу «Ленин сошел с ума» «Вестник» в течение года повторит десятки раз.) Наконец, достойнейшими мужами науки названы: Стаханов и Папанин. «Я говорил о науке. Но наука бывает всякая. Та наука, о которой я говорил, называется передовой наукой. За процветание нашей передовой науки!»

Затем в майской книжке «Вестника» идет речь Молотова, потом статья Комарова «Академия наук СССР должна стать центром передовой науки Сталинской эпохи». Вот это самое главное. На 4-й странице обложки напечатано извещение президиума АН об открытии 20 вакансий академиков и 75 членов-корреспондентов.

Еще мы читаем в этой книжке журнала информацию «В Совнаркоме СССР». 8 мая СНК под председательством Молотова 51/2 часов обсуждал план академии на 1938 год. Совнарком впервые обсуждал план, хотя академия перешла в его ведение в конце 1933 г. Академия недостаточно интегрирована в государственные структуры и не готова к 3-й пятилетке, так что Совнарком не принял план и «предложил Академии предварительно обсудить этот план на Общем собрании академиков».

11 мая на расширенном заседании президиума Комаров доложил указания Совнаркома.

28 мая Общее собрание утвердило отчет за 1937 г. и план работы на 1938 г.

27 июля «Правда» сообщает, что план не принят, так как он «не отражает с достаточной определенностью основной линии науки в СССР на борьбу с имеющимися лженаучными извращениями». Президиуму предложено самостоятельно утвердить план на 1938 год.

28 июля «Правда» в передовой «Науку на службу стране» пишет: «Кто в СССР не знает… академика Т. Д. Лысенко, крестьянского сына, в небывало короткий срок ставшего крупнейшим мировым ученым, чьи труды обильным урожаем расцветают на колхозных и совхозных полях?»

29 июля «Правда» пишет: «План 1939 года, который Президиум Академии наук обязан представить к ноябрю с. г., должен явиться в полном смысле слова переломным. Это должен быть план подлинно революционной, подлинно передовой науки , «той науки, которая не дает своим старым и признанным руководителям самодовольно замыкаться в скорлупу жрецов науки… которая признает, что будущность принадлежит молодежи от науки» (Сталин)».

«Вестник» № 6, статья П. П. Бондаренко о Тимирязеве – воинствующем дарвинисте: «…дискуссия вокруг проблем современной генетики по сути дела сводится к борьбе за теоретические позиции дарвинизма в селекции и генетике».

«Вестник» № 7–8, передовая «Марксистско-ленинское воспитание кадров»: «…неразрывная связь существует между практикой колхозного земледелия и такими крупными завоеваниями агрономической мысли, как работы В. Р. Вильямса по травопольному земледелию, и Т. Д. Лысенко – по яровизации».

«Вестник» № 9–10, передовая «Октябрьская революция и наука», дословно повторяет эту фразу. Журнал сообщает, что 4 октября Совнарком решил довести численность академиков до 130, а членкоров до 330. Выдвижение проходит с 12 июня по 8 декабря, на 50 вакансий академиков выдвинуто 225 кандидатов, 55 на 5 вакансий по биологии.

«Вестник» № 9-10, пункт 29. Общее собрание постановило, что «основное направление деятельности [Био] Отделения должно заключаться в глубокой теоретической разработке крупнейших узловых проблем, стоящих перед с.-х. страны. Особое внимание деятельности Отделения должно быть обращено на разработку Павловского наследства и борьбу за дарвинизм».

Там же, рецензируя книгу «Математика и естествознание в СССР» (М.-Л., 1938. 1006 с.), Б. Г. Кузнецов негодует, что в книге не нашлось места для работ Лысенко: «Разве они не характерны для самых передовых тенденций советского естествознания?»

29 октября Общее собрание по докладу Комарова принимает новую структуру Академии наук. В Отделении биологических наук есть: «пункт 14. Институт экспериментальной биологии»: ИЭБ передан Академии Наук постановлением Совнаркома от 3 октября 1938 г. («Вестник» № 11–12, «Хроника»).

29 ноября Общее собрание приняло план на 1939 год.

Кольцовский институт и Академия наук

Включение ИЭБ в Академию наук означало его радикальную перестройку и высокую вероятность разрушения. Отношение к этой акции сотрудников института (помещавшегося на Воронцовом поле) иллюстрирует рисунок из стенгазеты ИЭБ. Комаров изображен барином, восседающим в карете и увлеченным чтением тургеневского «Пройдохи». Хор воронцовских мужиков: «От такой, прости Бог, гниды сколь мы вынесли обиды!»

Кольцов тогда же составил «докладную записку академии» с планом на 1939 г. Кольцов обратился к президенту Комарову: «Я слышал, что состоялось постановление Совнаркома о передаче Института экспериментальной биологии из Наркомздрава СССР в систему Академии Наук, хотя еще не видел текста этого постановления…» Кольцов рассчитывает, что «не встретится существенных препятствий по включению в систему биологического отдела Института экспериментальной биологии со всеми его лабораториями, всеми сотрудниками и с его основными плановыми установками…». «Я уверен, что Вы лично отнесетесь с полным вниманием и ко мне и к нашему институту и думаю, что вступление Института экспериментальной биологии как такового в систему биологического отдела Академии не встретит противодействия со стороны таких академических институтов, как Институт генетики и Институт эволюционной морфологии… Я думаю, что совмещать в одном учреждении разные методики очень полезно, и это обстоятельство только теснее сблизит новый для Академии институт с теми, которые были в ней ранее. То обстоятельство, что в Академии СССР я состою только членом-корреспондентом, вероятно, не составит препятствий к поручению мне заведования институтом, так как, кажется, такие прецеденты бывали в Академии».

Хор Воронцовских мужиков:

«От такой, прости бог, гниды

Сколь мы вынесли обиды»

Не ожидая от Комарова ничего хорошего, Кольцов одновременно обращается за помощью к Молотову (ИЭБ помещается в Молотовском район, Кольцов живет там же): «…мне очень хотелось бы, чтобы в состав Академии Наук Институт экспериментальной биологии вошел таким же самостоятельным, цельным и не раздробленным учреждением, каким он существовал при НКЗ в течение 20 лет…» [457] Молотов благосклонно отнесся к Кольцову и ИЭБ и принял некоторые меры, что как будто позволяло Кольцову строить дальнейшие планы. Однако пред. СНК не всесилен. Передышка окончена.

Кольцов направляет в Биоотделение письмо с проектом резолюции о его институте:

«Проект резолюции Общего собрания биологического отделения Академии Наук», внесенный Н. К. Кольцовым

В виду того, что биологическое отделение до сих пор не ознакомилось с планом Института экспериментальной биологии, переданного из Наркомздрава в Академию наук постановлением Совнаркома от 7 октября 1938 года и общее собрание Академии еще не вынесло постановления относительно дальнейшей судьбы Института в ответ на предложение Совнаркома от 22 февраля с. г.,

Биологическое Отделение считает, что изъятие из штатов Института Э. Б. 36 единиц из 97, с которыми Институт был передан Академии Наркомздравом, и соответствующее сокращение общей ассигновки, является ничем не обоснованным, и просит президиум Академии восстановить полностью и число штатных единиц Института Экспериментальной биологии и его бюджет впредь до рассмотрения планов Института и разрешения вопроса об его судьбе.

Директор Института Экспериментальной биологии,

заслуженный деятель науки Н. К. Кольцов27 марта 1939 г.».

Выдвижение кандидатов в академию заканчивалось 8 декабря. Жена Кольцова, Мария Полиевктовна, чувствовала вину за то, что в 1915 г. он отказался от ординарного членства в академии (членство в академии подразумевало переезд в Петербург, а М. П. не хотела покидать Москву). По ее воле, в отсутствие Кольцова, 3 декабря произошло выдвижение его кандидатуры 45 сотрудниками под председательством акад. Н. М. Кулагина.

7 декабря в отдел кадров АН направлена характеристика, написанная парторгом ИЭБ (по фамилии Шолохов, его умственные способности определялись прозвищем «Тихий Дон»). Кольцов отказывается признать евгенические ошибки, защищает враждебно настроенных людей, имеет знакомых за границей, с парторганизацией не считается, состав института подобран им в основном из его учеников.

23 декабря 1938 г. Кольцов направляет президенту Академии официальную просьбу снять его кандидатуру в действительные члены АН СССР: «В Институте моя кандидатура была выставлена вопреки моему определенно высказанному желанию».

«Вестник» № 11–12 печатает список: среди 55 кандидатов в академики по биологии имени Кольцова уже нет. Там же опубликованы 8 статей, посвященных отдельным кандидатам, первая из них: акад. В. Р. Вильямс, «Трофим Денисович Лысенко».

Затем происходит следующее. 11 января 1939 г. в «Правде» появляется письмо, подписанное А. Бахом и др., «Лжеученым не место в Академии наук» [458] , выставляющее Л. С. Берга идеалистом, а Н. К. Кольцова контрреволюционером и фашистом, причем повторяются те же цитаты, та же фразеология, что и в статьях 1937 года.

15 января 1939 г. общее собрание сотрудников ИЭБ обсудило правдинскую публикацию. На собрании с критикой евгеники Кольцова выступил Н. П. Дубинин. Некоторые сотрудники просили Кольцова отречься от своих прежних высказываний, ставших невыгодными в новых обстоятельствах. Н. Н. Соколов, указывая на парторга Шолохова (см. его характеристику Кольцову), характерным басом говорил: «Вот такие будут определять, размножаться Вам, Николай Константинович, или нет». На все это Кольцов возражал: «Роль Уриеля Акосты мне не подходит».

Кольцов не оставлял без последствий политические обвинения. Всегда он отвечал тотчас по прочтении. Но выступление «Правды» произвело на него такое тяжелое впечатление, что только на следующий день Кольцов пишет письмо Сталину, который один мог позволить или инспирировать эту публикацию.

Кольцов напоминает, что в апреле 1932 г. Сталин пришел на помощь и спас ИЭБ. О «новой тяжелой минуте» Кольцов рассказывает без жалоб, просьб, оправданий – спокойно и с достоинством. Несколько цитат, вырванных из текста 1922 г., «могут показаться ужасными» читателю 1939 г., пишет он. Но «в истории Советского Союза 17 последних лет – крупный исторический период, по своему значению равняющийся целому веку», и мы не имеем права критиковать старую статью с нашей теперешней точки зрения. Для своего времени статья была хороша: «В то время меня никто не поправил, хотя многие слушали и читали, может быть, кое-кто из подписавших обвинительное письмо в “Правде”». Благожелательно встретили ее А. В. Луначарский и М. Горький. «Вспомнили об этой несчастной статье в 1937 г. президент Академии Сельхоз. наук Муралов и Яковлев. Они окрестили меня за нее «мракобесом» и фашистом. Муралов сам признал на публичном заседании актива Академии, что статьи этой он не читал, а воспользовался лишь выписками, которые кто-то для него сделал. В своих объяснениях я указал, что выписки вырваны из текста, среди которого они имеют совсем иной смысл. Это не помешало Муралову, а потом Яковлеву повторить те же самые цитаты в общей прессе… Теперь эти обвинения снова повторяются и снова фигурируют почти те же цитаты».

Кольцов отводит как несостоятельные все конкретные обвинения. Напоминает, что он сам закрыл евгеническое общество и прекратил издание евгенического журнала, когда в Германии появились первые признаки связи тоталитаризма и расовой идеологии. Слово «тоталитаризм» тогда не имело хождения в русском языке, и Кольцов употреблял слово «фашизм»: «Я был и остаюсь таким же ненавистником фашизма, как всякий честный советский гражданин…» Но, читая его слова о фашизме, нельзя удержаться от мысли, что они относились не только к фашизму Муссолини или нацизму Гитлера, но и особенно к большевизму Сталина: «Я уверен, что ни один настоящий ученый, в какой бы стране он ни жил, не может поддерживать фашизм, так как нет никакой научной области, в которой фашизм мог бы найти опору. Его корни уходят далеко в глубь истории и даже к доисторическим народам, когда господствовала та философия, которую Маркс назвал “звериной”».

Кольцов в нескольких фразах описывает научное значение созданного им института и завершает: «Мне 66 лет и я спокойно отношусь к тому, где и при каких материальных условиях мне придется прожить немногие остающиеся годы моей жизни, не заслуженно оплеванным в глазах миллионов советских граждан. Но, конечно, мне жаль, очень жаль своего Института, если он будет разрушен, жаль потому, что я считаю его ценным для развития биологической науки в Советском Союзе, а также потому, что я очень люблю работающую в нем с великим увлечением молодежь…» [459]Возможно, именно благодаря отважному письму Кольцов не был арестован. Но его судьба еще не решена.

Суд инквизиции

4 марта 1939 г. Президиум АН СССР рассмотрел вопрос «Об усилении борьбы с имеющимися лженаучными извращениями» и постановил создать комиссию для ознакомления с работой ИЭБ и его руководителя Н. К. Кольцова. Состав комиссии: председатель – акад. А. Н. Бах, акад. Т. Д. Лысенко, проф. А. А. Сапегин, проф. X. С. Коштоянц (так в протоколе, хотя он уже утвержден членкором), проф. Колбановский. Комиссия завершила работу при участии также акад. Н. Н. Бурденко, чл. – корр. Н. И. Гращенкова, к.б.н. Р. Л. Дозорцевой.

Следующий пункт этого же постановления предлагал: «…в 2-х месячный срок выполнить поручение Президиума Академии Наук СССР от 27 мая 1938 г. – организовать дискуссию по вопросам генетики с широким привлечением научной общественности…» Кольцов играл ключевую роль в организации сопротивления сталинщине на сессии ВАСХНИЛ 1936 г. Расправа над ним перед новой дискуссией, особенно если удастся добиться признания им собственных ошибок, основная цель работы комиссии.