Текст книги "Заря генетики человека. Русское евгеническое движение и начало генетики человека"
Автор книги: Василий Бабков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 44 (всего у книги 74 страниц)
С. С. Четвериков воспользовался очаровательным образом: вид «как губка» впитывает рецессивные мутации. Он поместил в своей классической работе 1926 года [224] таблицу Нортона (из книги Пеннета о мимикрии бабочек 1915 года) – для иллюстрации положения, что любая мутация, имеющая хоть небольшое адаптивное преимущество, может распространиться на весь вид (при 1 % преимущества путь от 0,1 % до 99,7 % займет около 3000 поколений, писал он). Некоторые англо-американские генетики были сильны в математике и работали за письменным столом; русские – работали в лаборатории и в природе. Приведенные выше схемы вычисления темпов отбора в значительной мере потеряли в своей привлекательности на фоне генетического анализа природных популяций и возникшей в этой связи феногенетической линии работ школы Кольцова – Четверикова: темпы и эффективность обора зависят не только от доминантности – рецессивности признака, аутосомности – сцепленности с полом, моно– и полигенности, но и – всегда – от пенетрантности (процент особей, проявляющих признак) и экспрессивности (степень выражения). Более того, типичные мутации, по русским работам, это неполно пенетрантные доминанты с варьирующей экспрессивностью (полудоминанты или условные доминанты), а вовсе не «хорошие» рецессивы, как полагали ранние англо-американские генетики.
Тонким различиям на раннем этапе между англо-американской и русской генетикой популяций обязаны слегка различающиеся пути к построению единой генетики человека и медицинской генетики. Англо-американские генетики стремились выявить гетерозиготные рецессивы, отсюда интерес к биохимическим методам, которые внесли немалый вклад в создание новой научной дисциплины. Русские генетики были заняты генетической гетерогенностью и полиморфизмом. С. С. Четвериков открыл, что каждая популяция насыщена рецессивными генами. Н. В. Тимофеев-Ресовский – что каждая процветающая популяция содержит летальные гены. С. Н. Давиденков – что каждый человек несет какие-либо наследственные невропатологические задатки.Одна из интересных монографий с анализом евгенических эффектов принадлежит Г. Дальбергу [225] .
Евгеника в США имела еще одну отличительную черту. Евгенисты посредством строго избирательного анкетирования аргументировали тезис о превосходстве во всех отношениях северо-западной расы и выстраивали иерархию, где, по рангу, за северозападной расой шли центрально-европейская, затем средиземноморская раса и т. д.; замыкали шкалу китайцы, цыгане, евреи и негры. На эти наукообразные фальсификации опирались расисты, политики, принявшие в 1924 году «Immigration Restriction Act», закон об ограничении иммиграции представителей «низших рас».
Также и нацисты Третьего Рейха пропагандировали идею ранга расы (впрочем, итальянцы, часть югославов и японцы получили высокий ранг, когда стали союзниками Рейха). Они выдвинули лозунг борьбы «высшей расы» за установление «Нового порядка», исключавшего возможность достойной жизни большинства человеческих рас.Несмотря на то, что существует «политкорректность» в американских университетах и «толерантность» в британском парламенте, расизм жив и сегодня; он пропагандирует идею о новейшем «Новом порядке» – о «золотом миллиарде» людей, которым должен быть создан комфорт ценою лишения остального населения планеты обеспеченной жизни.
В США и ряде стран Западной Европы евгенические движения развивались изолированно от генетики, а многие крупные генетики в первую треть века дистанцировались от евгеники. III Международный евгенический конгресс проходил в Нью-Йорке 21–23 августа 1932 года, а VI Международный генетический конгресс – в Итаке 24–31 августа, так что два конгресса, посвященных двум различным областям исследований, смешались по впечатлениям в один совместный. Поскольку американские и европейские генетики не желали брать ответственность за чужую область деятельности, то на VI Генетическом конгрессе было принято решение впредь устраивать только генетические конгрессы, но не совместные; в их рамках генетику человека надлежало трактовать с тех же позиций, что и генетику любых растительных и животных объектов. К середине 1930-х годов в Британии и США реформистская евгеника, созданная генетиками, вытесняла американскую евгенику старого стиля с расистскими и антииммиграционными настроениями. Русское евгеническое движение, с РЕО и ОРП, существовавшее в 1920-е годы, сравнимо с более поздней реформистской англо-американской евгеникой, но его нельзя сопоставлять с одновременной магистральной евгеникой старого стиля, как это делал Агитпроп в середине 1930-х.
Специфическая черта русского евгенического движения состояла в том, что оно было основано и направлялось русскими пионерами генетических исследований (но отнюдь не недостаточно компетентными любителями-энтузиастами). Именно поэтому русское евгеническое движение было способно дать и действительно дало прочный фундамент для создания медицинской генетики, провозглашенной в качестве автономной области исследований на Конференции 1934 года.
Очевидно, что в 1920-е годы действия американских евгенистов старого стиля с расовыми и антииммигрантскими предпочтениями и нацистских расовых гигиенистов, которые вызывают сейчас отвращение, не могли быть предвидены. «Евгеника» и «гигиена расы» были почтенными выражениями, имевшими хождение в Европе.
Весной 1928 г. впервые был поставлен вопрос об организации Общества по изучению расовой патологии и географического распространения болезней. Членами-учредителями общества были следующие лица: проф. А. И. Абрикосов, проф. М. И. Авербах, проф. В. В. Бунак, проф. С. Н. Давиденков, проф. Н. К. Кольцов, проф. А. В. Мольков, проф. Д. Д. Плетнев, проф. Н. А. Семашко, доц. университета С. С. Четвериков и проф. Г. И. Россолимо [226] .
14 ноября 1928 г. был утвержден устав общества. Он совпадал с уставом РЕО, за исключением названия и § 1, который гласил: «Общество имеет целью объединение ученых, изучающих географическое распределение болезней и связь патологических форм с расовыми особенностями человека» [227] . В тот же день состоялось первое организационное собрание общества, на котором, после утверждения новых действительных членов, состоялись выборы правления общества и его ревизионной комиссии. В президиум правления вошли следующие лица: председатель – проф. Н. К. Кольцов; заместители – проф. А. А. Богомолец, проф. С. Н. Давиденков, проф. Д. Д. Плетнев, проф. А. Н. Сысин; казначей – проф. В. В. Бунак; секретарь – д-р Г. А. Баткис; члены правления – проф. А. И. Абрикосов, проф. Т. И. Юдин; кандидат – д-р А. Г. Галачьян, д-р М. А. Колдобский, д-р С. Г. Левит, д-р Н. Е. Лямин, В. В. Сахаров; члены ревизионной комиссии – проф. А. С. Серебровский, проф. А. А. Андреев, д-р И. Д. Певзнер; кандидаты рев. комиссии – проф. В. В. Николаев, проф. В. Н. Лебедев. Кроме выборов, на организационном собрании был выработан план работы общества.
Среди членов-учредителей общества, не принявших участие в заседаниях, – С. С. Четвериков: в начале 1929 г. он был арестован по политическому обвинению, а после другого ареста в середине года выслан из Москвы, и Г. И. Россолимо, умерший до начала работы общества.
Бросается в глаза участие в Обществе расовой патологии открытых противников евгеники, Четверикова и Левита.
Мне случилось спросить Н. В. Тимофеева-Ресовского, почему ни он, ни Четвериков никогда не интересовались евгеникой, которой был так увлечен его дорогой учитель Н. К. Кольцов. Николай Владимирович ответил, что интересных вещей тогда было много: он пел в церковном хоре, собирал книги, увлекался искусствоведением, старыми храмами, регулярно ходил в Большой театр. Евгеника не наука, меланхолично продолжил он, и указал, что отбор может проводить существо высшее по отношению к отбираемым – для человека это Бог: «свинья не может быть хорошим свиноводом, человек не может быть хорошим человеководом». Кольцов же печатал родословные Пушкина и других замечательных людей и готовил основу для исследований Медико-генетического института, чью традицию продолжает теперь, говорил он, Институт медицинской генетики АМН СССР (основанный и руководимый учениками Тимофеева).
Человек верующий, Четвериков, как и Тимофеев-Ресовский, не принимал евгенику на том основании, что человек – творение, а не вещь; поэтому применять искусственный отбор к человеку неприемлемо. Напротив, целью нового общества была адаптация к человеку задач и методов популяционной теории (Четверикова) и его теории генотипической среды. Марксист С. Г. Левит отвергал евгенику как буржуазную псевдонауку; новое же общество предоставляло возможность заняться оформлением подходов медицинской генетики, свободной от евгеники и расизма. Оба они, как видно, трактовали евгенику в смысле американской магистральной евгеники.
Отметим также, что антропогенетика и евгеника А. С. Серебровского включала, помимо большевистской евгеники Мёллера, именно проблемы, поставленные для решения обществом, в частности изучение изолированных населений человека.
Весной 1929 г. прошли четыре заседания общества.
22 марта 1929 г. под председательством проф. Д. Д. Плетнева: 1. Доклад председателя о-ва проф. Кольцова на тему: «Задачи и методы изучения расовой патологии» [228] . 2. Доклад проф. В. В. Бунак «Термин «раса» и его значение» [229] .
26 апреля 1929 г. под председательством проф. Плетнева: 3. Все заседание было посвящено вступительному слову проф. В. В. Бунака и прениям по его докладу «Термин «раса» и его значение».
10 мая 1929 г. под председательством проф. А. А. Богомольца: 4. Доклад проф.
С. Н. Давиденкова «Невропатология и психиатрия с точки зрения расовой патологии».
24 мая 1929 г. под председательством проф. С. Н. Давиденкова: 5. Доклад проф. В. И. Кедровского «Географическое распространение эндемического зоба в СССР». 6. Доклад проф. А. И. Абрикосова «Опыт патолого-анатомического изучения зоба в СССР». 7. Доклад д-ра А. А. Захарова «Бековская болезнь в Забайкалье».
За это время состоялось 3 заседания правления общества; всего членов о-ва на 25 мая 1929 г. – 50 человек.
О последующей работе общества дает представление проект Кольцова комплексного биологического обследования населения Кавказа.
Кольцов любил Кавказ, часто бывал на Кавказе, знал Кавказ и желал общаться с ним глубже, то есть изучать его. Кольцов обращал особое внимание на специфическую особенность Кавказа, через который на протяжении веков проходили торговые и военные дороги: чрезвычайное разнообразие этнических черт, морфологических и поведенческих признаков, неравномерное распространение болезней и множество отдельных языков у людей в изолированных поселениях гор Кавказа. Это привело его к мысли о комплексном биологическом изучении изолированных людских населений Кавказа. В это время изоляты Кавказа оставались почти теми же самыми, что и века тому назад, а генетические методы исследования были уже достаточно разработаны, чтобы весомо дополнить существующие методы изучения человека.
В наши дни есть более изощренные методы исследований, но замкнутость изолятов в значительной мере нарушена.
25 сентября 1930 г. в заседании правления Общества по изучению расовой патологии и географического распространения болезней, под председательством Н. К. Кольцова, в присутствии членов правления С. Н. Давиденкова (проф. невропатолог), Д. З. Комиссарук (Институт экспериментальной биологии), М. Л. Левина (член президиума Коммунистической академии), С. Г. Левита (Директор Медико-биологического института и член правления Общества врачей-материалистов), В. В. Сахарова (Институт экспериментальной биологии) и Г. В. Соболевой (секретарь правления), обсуждался проект Кольцова организации в Тифлисе института по изучению биологии человека [230] .
«Для изучения биологии человека Кавказ является исключительно интересной страной. Здесь проходят дороги, соединявшие когда-то Азию с Европой. Разнообразие климатических и орографических условий позволяло в древние времена человеку и, может быть, его предшественникам находить здесь места, наиболее удобные для его поселения, – говорил Кольцов. – Разобщенность отдельных частей даже до настоящего времени сохраняет те или иные племена, народности и популяции в биологической чистоте – почти замкнутыми от смешения с соседями. Эти местности находятся в самых различных условиях, заселены различной фауной и флорой, а потому и заболеваемость населения, патологические формы болезней, оказываются различными в связи с географическим распределением в пределах Кавказа».
Кольцов напоминал о недавней серии блестящих открытий в области изучения предшественников человека – открыты остатки прародителей человека в Китае и Африке, в Гренландии и Палестине, «проливающие новый свет на проблему эволюции человека». Поиски шли не случайно, а в определенных заранее намеченных местах. «Имеются все данные для того, чтобы искать такие остатки в пределах Кавказа, и такая задача должна быть планомерно поставлена». Кольцов указывает на пионерские методы, которые обогатят комплексное исследование: «Мощное развитие генетики за последнюю четверть века перенесло на совершенно иную почву вопрос об изучении современных рас, и для новой расовой биологии весь Кавказ является настоящим музеем, в котором на ограниченном пространстве можно провести огромную широко задуманную работу. В медицине происходит переворот на почве изучения конституции и наследственных особенностей человеческой патологии, для изучения расовой патологии на Кавказе открывается широкое поле. Наконец, здесь может быть собран богатейший материал по географическому распределению болезней».
Кольцов указывает на понятный интерес к Кавказу: «Организуются экспедиции в различные области Кавказа из центра СССР и из-за границы. Будут собираться материалы и увозиться за пределы Кавказа для обработки на местах. Но даже в Китае, при слабом развитии там современной науки, за последнее время положен предел распылению ценных материалов, собираемых в его границах. Тем более на Кавказе необходимо на встречу исследовательскому самотеку построить и в скорейшем времени осуществить план организованного исследования по биологии человека Кавказа, а также сбора и сохранения всех относящихся сюда материалов».
Так он аргументирует мысль, что в центре Закавказья, в Тифлисе, должен быть создан Исследовательский институт по изучению биологии человека: «В основу его должна быть положена организация Кавказского музея по биологии человека, вокруг которого постепенно создаются отдельные исследовательские лаборатории по разным специальностям».
Кольцов подчеркивает, что задача музея – хранить все материалы, собираемые исследовательскими лабораториями и экспедициями, откуда бы они ни приезжали: «Все сколько-нибудь ценные находки на Кавказе должны поступать в этот музей…» Кольцов обсуждает структуру работы музея: «В первую очередь при музее лаборатории создаются следующие: 1) антропологическая, 2) генетическая, 3) патолого-анатомическая, 4) по географическому распространению болезней», и особое внимание уделяет «тщательному хранению и систематизации родословных по изучению тех или иных наследственных признаков».
Этот проект запоздал: одним из результатов Культурной революции стала ликвидация всех старых, так сказать, не большевизированных ученых обществ.
Тогда случались странные вещи. Зоолог М. А. Мензбир, выборный ректор Московского университета и академик, одновременно возглавлял Московское о-во испытателей природы и О-во любителей естествознания, антропологии, этнографии. В 1930-м пришлось выбирать, и он оставил старых аристократических испытателей, со страшной «масонской» репутацией, и уничтожил демократических любителей, и сделал это по той причине, что он не любил биологию человека.
В 1928 г. Кольцов ездил по городам Средней Азии и совещался с врачами Ташкента, Самарканда, Бухары и Ашхабада. Другой проект Кольцова – Евгенического отдела ИЭБ и ОРП – был основан на экспедициях 1929-го (Ак-Дарьинский район) и 1930-го (Самарканд) годов по изучению эндемического зоба в Узбекистане. В экспедициях принимали участие биолог В. В. Сахаров и врач-хирург О. В. Николаев. (От Д. З. Комиссарук, стоявшей во главе обеих экспедиций, кольцовский институт избавился к 1931 году, и материалы экспедиций оформляли реально работавшие сотрудники ИЭБ, участники экспедиций.) Обследованные районы были отмечены в литературе еще в середине XIX века. Зоб выражается в увеличении щитовидной железы. Общее впечатление о функциональной деятельности говорило скорее за гипотиреоидный характер зоба (только в трех случаях были выраженные симптомы гипертиреоидизма). Наиболее явные случаи гипофункции щитовидной железы отмечены у кретинов (5 случаев) и кретиноидов (17 случаев), очень высокий процент (1,3 %) от обследованных в экспедиции 1929 г. Выявлена и анализирована локальная предрасположенность к зобу, основной причиной которого был хронический недостаток йода в питьевой воде. Участие хирурга в экспедиции 1930 г. позволило провести ряд операций в Самарканде (и получить анатомо-патологический материал, для обработки в Москве). Сахаров исследовал кровяные группы у разных этнических групп населения.
Том работ по материалам экспедиции включал:
Предисловие. – Н К. Кольцов (с. 3–4),
Эндемический зоб в Узбекистане. – В. В. Сахаров (5-20),
Эндемический зоб среди школьников города Самарканда. – О. В. Николаев и В. В. Сахаров (21–26),
К патогистологии и клинике эндемического зоба. – О. В. Николаев (27–42 и 6 вклеек),
Генетика эндемического зоба. – В. В. Сахаров (43–55 и 8 вклеек),
Зоб и кровяные группы. – В. В. Сахаров (56–58 и 1 вклейка).
Сотрудники Н. К. Кольцова готовили статьи для журнала «Медицинская мысль Узбекистана и Туркменистана». Ко времени опубликования тома трудов экспедиции журнал получил название «За социалистическое здравоохранение Узбекистана. Журнал профилактической, субтропической и клинической медицины». Статьи составили мартовскую книжку журнала за 1933 год.
Общество по изучению расовой патологии и географического распространения болезней, как видно по началу его работы, конкретностью задач отличалось от Русского евгенического общества с широчайшим кругом интересов, и масштабом исследований – от маленького Евгенического отдела ИЭБ. Новое общество представляло собой эскиз будущего Медико-генетического института, давшего основу для создания медицинской генетики.Однако развитие событий 1929–1931 гг. не оставило возможности для существования ОРП и РЕО. Конец евгеники был внешне связан с выступлением A.C. Серебровского, евгеника-большевика, поэтому коснемся здесь большевистской евгеники.
Большевистская евгеника
Кольцов, в прошлом близкий к народным социалистам, и Филипченко, прежде социалист-революционер, при коммунистическом режиме отказались от обсуждений политических предпочтений. Напротив, Герман Германович Мёллер (Hermann Joseph Muller, 1890–1967) и Александр Сергеевич Серебровский (1892–1948) открыто симпатизировали большевизму.
Американский зоолог Мёллер (будущий нобелевский лауреат за открытие искусственного мутагенеза в 1927 г.) работал в 1930-е годы в СССР. Он пользовался любой возможностью пропагандировать в СЕГА и в СССР, свою драгоценную мечту «сознательного контроля над биологической эволюцией человека – то есть контроля человека над наследственным материалом, лежащим в основе жизни в самом человеке». В письме И. В. Сталину весной 1936 г. Мёллер подчеркивал: «генетики, принадлежащие к левому крылу, признают, что только социалистическая экономическая система может дать материальную базу и социальные и идеологические условия» для разумной политики, которая будет руководить биологической эволюцией человека «в социально-желательном направлении». Он назвал «пустой фантазией» мысль об изменении наследственности в желаемом направлении и подчеркивал, что не следует изменять гены, – следует увеличивать концентрации желаемых генов в человеческом населении. Для этого подходил метод искусственного осеменения здоровых женщин спермой выдающихся доноров. «Многие матери завтрашнего дня, освобожденные от оков религиозных предрассудков, будут горды смешать свою плазму с плазмой Ленина или Дарвина, и дать обществу ребенка, наследующего их биологические качества» [231] .
Евгенические взгляды Серебровского, раннего ученика Кольцова в области генетики (Кольцов отучил его от ламаркизма, и в окопах империалистической войны Серебровский решал задачи математической генетики), практически совпадали с взглядами Мёллера. Важное отличие составляло устремление Серебровского изучать географию болезней и генофонды изолированных людских населений. Но это должно быть отнесено к генетике популяций – той ее традиции, которая создана русскими зоологами и ботаниками [232] .
Конец евгеники
Довольно благоприятный для научных исследований период 1920-х годов резко оборвался в начале Великого перелома (пятилеток и коллективизации [233] ) и Культурной революции, открывших сталинский период отношений государства и науки. Тогда все «Русские» журналы, а их было несколько десятков, были ликвидированы или сменили имя и ориентацию, например, журнал «Русская клиника», издававшийся в 1924–1930 гг. ЦЕКУБУ, стал «Советской клиникой». То же случилось и с другими: ряд журналов был ликвидирован; «Естествознание и марксизм» превращен в «За марксистско-ленинское естествознание»; постановление ЦК разъясняло, чем следует заниматься журналу «Под знаменем марксизма» и т. п. Непрерывные атаки на автономию специалистов «снизу», хорошо организованные и скоординированные с мероприятиями высшего начальства, были весьма эффективны.
Подавлению академических свобод способствовал ряд мер, среди которых большевизация Академии наук в ходе выборов 1928/31 гг., реформа университетов и закрытие ряда научных обществ в 1929/30 гг., инсценированные Шахтинское дело, дело Академии наук, процессы Промпартии, Союзного бюро, ТКП и др.; арестам и казням предшествовали широкие газетные кампании и организованные «требования народа».
Характерным для Культурной революции было уменьшение влияния и закат ЦЕКУБУ, комиссии по улучшению быта, – то есть, спасению от голода и холода – ученых, артистов, поэтов и т. п., созданной в 1921 г. при участии Максима Горького и поддержке Ленина, и замена ее ВАРНИТСО, Ассоциацией работников науки и техники для содействия социалистическому строительству. Необъявленной задачей ассоциации была атомизация научного сообщества – часть общего устремления сталинской политики на ликвидацию общественного сознания народа, превращение общества в запуганную, хорошо управляемую людскую массу, которая уже сама будет сдерживать и принижать до своего уровня яркие индивидуальности и уничтожать их. Явной задачей ассоциации, в связи с новым требованием партийности, стала ликвидация нейтральности специалистов: раскол интеллигенции на наших и не наших. (Ситуация аналогична той, что встречается в тюрьме: воры и суки стремятся подчинить себе каждого фраера, превратив его в приблатненного или ссученного: они не терпят нейтральности, то есть честного битого фраера.) Отвечая на апрельский 1929 г. пленум ЦК, ассоциация постановила «вызвать на соревнование ОГПУ» в деле «раскрытия вредительства».
Подавлять в первую очередь следует независимых крупных личностей, которые дают пример многим другим. Н. К. Кольцов входил в V категорию ЦЕКУБУ – ученых с мировым именем (таковых насчитывалось 74 из 13 922 научных работников РСФСР); он стал очевидной мишенью атак хунвейбинов партии и Сталина. В его институт были направлены варнитсовка М. Л. Рохлина и партийка Д. З. Комиссарук, провокаторы со стажем, чтобы организовать фронт атак на буржуазных ученых.
Евгеника оказалась удобной мишенью идеологической критики. Б. М. Завадовский еще в 1925 г. писал о Кольцове: «попытки буржуазных биологов сделать из законов генетики и менделизма выводы, явно направленные своим острием против власти пролетариата и провозгласить революцию противоевгеническим фактом, как победу «черной кости» над «белой костью», заставляют даже биологов-марксистов отшатнуться от генетики», и даже: «что нам здорово, то Кольцову – смерть» [234] . Тогда Кольцов дал должный ответ.
В 1929–1930 гг. обстановка стала иной. В январе 1930 г. Н. А. Семашко, покровитель института Кольцова, был снят с поста наркома здравоохранения. А. В. Луначарский, другой влиятельный благожелатель Кольцова, потерял пост наркома просвещения в сентябре 1929 г. Деятельность провокаторов внутри ИЭБ привела в 1929 г. к скандалам, поставившим на грань ареста Н. К. Беляева и Б. Л. Астаурова, близких учеников Кольцова. Несмотря на хлопоты Горького и Семашко, был арестован и выслан Четвериков. Генетический отдел ИЭБ шаг за шагом рассыпался.
Идеологические кампании включают прием жесткой критики второстепенных подробностей и распространения необязательной нелепости и ее критики на объект атак в целом. В случае евгенического движения такую легкую добычу предоставил критикам А. С. Серебровский. Рассуждая о геногеографии и генофонде человека, он утверждал, что «если бы нам удалось очистить население нашего Союза от различного рода наследственных страданий, то, наверное, пятилетку можно было бы выполнить в 21/2 года» [235] . Он полагал, что искусственное осеменение женщин будет ведущим методом в управлении эволюцией человека. Серебровский зашел слишком далеко, демонстрируя претензию обсуждать политику народонаселения в перспективе пятилетки. Сталин имел основания считать это собственной привилегией. Его политика времени Великого перелома привела к колоссальному движению народных масс. В 1920-м СССР стал вторым в мире государством, легализовавшим аборты (после Венгрии, издавшей такой закон в 1919 г., во время недолгой коммунистической диктатуры). Политика коллективизации, индустриализации и репрессий привела к серьезной недостаче работоспособного населения, и в 1936-м аборты запретили (но аборт был возможен по чисто евгеническим показателям).
15 января 1937 г. «Известия» сообщили, что после вступления в силу указа число новорожденных в Москве «достигло 10 тысяч в месяц, то есть увеличилось на 65 процентов сравнительно с предшествующим периодом». (Указ был отменен в 1955 году.)
С критикой позитивной евгеники Серебровского выступил идеолог А. Максимов; московское общество «Ленинизм в медицине» высказалось по поводу производственного плана «социалистической евгеники»; Демьян Бедный высмеял его поэмой, занявшей треть полосы «Известий». Серебровский ответил собственной поэмой, однако он признал ошибки и разоружился [236] , и из-за этого 18 лет не мог перейти из кандидатов в члены ВКП (б). Более тяжелые последствия эта история имела для Н. К. Кольцова и его Института экспериментальной биологии.
14 и 24 апреля 1931 г. прошло инспирированное Сталиным общее собрание Общества биологов-материалистов, о котором Ф. Г. Добржанский заметил: «происходившее было генеральной репетицией грандиозных конференций, поставленных позже Лысенко с целью устроить процесс генетики и ее осуждение». В основном докладе Б. П. Токин, председатель общества, требовал «организовать изучение и разоблачение» «механистической школы» Н. К. Кольцова. Он отметил «единственную, но неудачную» попытку С. Г. Левита воспользоваться работами Ленина для разрешения «проблемы внешнего и внутреннего в явлениях изменчивости и наследственности». На собрании Кольцов утверждал: «генетика должна быть поставлена в основу селекционной работы» и требовал ответа на (пророческий) вопрос: «С чем должны идти биологи-материалисты на строительство сельского хозяйства: с генетикой или ламаркизмом?» В ответ Г. А. Баткис назвал Кольцова «руководителем реакционной партийной биологии» (бывший секретарь ОРП, он должен теперь обличать благодетеля), а председатель общества Б. П. Токин «отверг попытку» Кольцова «возглавить позицию единства теории и практики». Баткис, при поддержке Токина, обвинял медицинскую генетику Левита в идеологических ошибках. В ОРП «получился альянс представителей реакционной партийной биологии с представителями «социалистической» евгеники. Ничего удивительного в этом нет, потому что «социалистическая» – это только фиговый листок для проникновения сюда того же самого, т. е. партийной ленцевской биологии» [237] .
Резолюция собрания постановила организовать бригаду по разбору работ Кольцова под руководством организатора его травли Комиссарук и при участии Рохлиной [238] . Статьи против Кольцова и Филипченко печатали теперь Э. Кольман [239] и И. Презент [240] . Итог кампании против Кольцова подвел Баткис в статье «Евгеника»: «В СССР Н. К. Кольцов пытался перенести в советскую практику выводы фашистской евгеники…» [241]
Почему Сталин велел идеологам заняться евгеникой? Потому ли, что движение было «русским», а не «интернационалистским»? Или же оно было слишком вольнодумным, на его вкус? Желал ли он показать, кто на деле имеет власть определять политику народонаселения? Или же он страдал от подозрения о своей неевгеничности? Вспоминал ли он, богоборец, детскую веру в то, что человек таков, как он создан Творцом? Или же желал уничтожить всякие ассоциации с ненавистным Троцким, патроном смежных областей – психологии и психоанализа?
Разгром «трех Пэ» – педологии, профкабинетов, психоанализа – не заставил себя долго ждать. В ретроспективе очевидно, что ликвидация евгеники была первой атакой Сталина на биологию человека и теорию гена – и продолжением атак на академическую автономию.
Целью антикольцовской кампании была ликвидация ИЭБ; в апреле 1932 г. к этому шло дело. Однако Кольцову помог Максим Горький. В очередной приезд в Россию он передал Сталину из рук в руки письмо Кольцова, – а Сталин был тогда заинтересован в Горьком. Это произошло 13 мая 1932 г. На следующий день новый нарком М. Ф. Владимирский, обычно вялый и нерешительный (о чем говорит конспиративная кличка Лопата), железной рукой «восстановил единоначалие директора и устранил ряд досадных мелочей, которые делали тогда мое существование совершенно невозможным», как вспоминал впоследствии Кольцов [242] .
В 1920 и 1930-е гг. Дзига Вертов развивал методы кинохроники «Кино-Глаз»: следовало подсматривать реальных людей в жизни. Монтируя «Три песни о Ленине» (1934) и даже «Энтузиазм (Симфония Донбасса)» (1930), он пришел в ужас от измененного поведения и нового антропологического типа людей, возникшего в 1929/30-й, год Великого перелома. Пришлось ему взять съемки людей из «Кино-Правды», ежемесячной хроники 1922–1925 гг.
