Текст книги "Заря генетики человека. Русское евгеническое движение и начало генетики человека"
Автор книги: Василий Бабков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 56 (всего у книги 74 страниц)
Вряд ли есть необходимость детально излагать здесь нашу позицию в этом вопросе, поскольку это уже достаточно подробно освещалось в нашей литературе. Не приходится, конечно, сомневаться в том, что в крайне ограниченных пределах отбор имеет место и в современном человеческом обществе (уничтожение, например, летальных мутаций). Но думать поэтому, что естественный отбор есть хоть в какой-либо мере двигатель в развитии человеческого общества, – это значит устремить свое внимание на одно карликовое деревцо и не заметить всего леса в целом. Лучше всего наша точка зрения может быть выражена словами Энгельса: «Стоит только взглянуть на предыдущий ход истории как на непрерывный ряд классовых битв, чтобы понять всю поверхностность понимания этой истории как незначительной вариации проявлений “борьбы за существование”» [372] .
Из всего сказанного ясно видна та пропасть, которая отделяет нас от буржуазных генетиков в вопросах наследственности и среды. Ясно совершенно, что необходимым условием для развития советской антропогенетики является беспощадное разоблачение всех вышеизложенных теорий, поскольку хотя бы даже незначительная примесь их не может не являться тормозом действительного движения вперед.
Последние два-три года углубили пропасть между советской и частью буржуазной антропогенетики, той ее частью, которая, доведя до абсурда вышеуказанные извращения науки, сделала их главным теоретическим орудием для палаческой деятельности германского фашизма.
Интересно, однако, следующее. Вот уже 21/2 года фашизм стоит у власти в Германии. Генетика человека получила от фашистского государства колоссальную поддержку: она была призвана обосновать расистские бредни Розенбергов, Герингов и К°. Основан ряд антропогенетических журналов и значительно увеличен генетический материал в других, создан ряд кафедр по евгенике, ряд научно-исследовательских учреждений и т. п. Каковы же научные итоги этой поднятой вокруг генетики шумихи? Увы, итоги эти более чем плачевны. Нечего уж говорить о теоретической антропогенетике: по этой линии германская наука последних лет может похвастаться лишь безграмотными и бесстыдными писаниями во славу фашизма. Но и в отношении конкретных исследований мы, сравнивая германскую науку до и после прихода к власти фашизма, можем констатировать определенный регресс как в смысле широты проблематики, так и в смысле уровня ее разработки. Зато имеется одна, несколько новая, черта в германской антропогенетике: если раньше извращения этой науки шли по преимуществу по линии «теоретических» изысканий, то теперь работы типа исследований размножаемости полицейских Баварии, этого «ценнейшего и здоровейшего слоя» населения (см. Bauer, Arch. f. Rass. u. Ges. Biol., Bd. 28, H. 3, 1934), стали обычным явлением на страницах немецких журналов.
Интересно в связи с этим в кратких словах остановиться на передовой статье, помещенной в первом номере журнала «Zeitschr. f. menschl. Vererbungs– und Konstitutionslehre». Статья эта принадлежит небезызвестному антропогенетику Г. Юсту (Just) и, странным образом, лишена обычных фашистских погромных выпадов: автор очевидно хотел подчеркнуть сугубо научный характер этого издания.
Поразительным убожеством и немощью веет от этой статьи. Ни одной яркой, зовущей вперед мысли мы в ней не находим. Но вместе с тем там проводится одна новая для генетики идея. Идея эта заключается в том, что настало время изучать генетику человеческой личности в целом («Genetik der Gesamtperson»). Автор не указывает конкретных путей этого изучения, и идея эта остается для читателя в достаточной мере туманной. И это неудивительно, ибо вся сила генетики, с момента ее возникновения как самостоятельной отрасли науки, заключается в том, что она расчленяла то, что казалось неделимым, выделяла отдельные составные части целого, детально изучала «биологическую атомистику» организма, создавая тем предпосылки для конкретного изучения взаимодействия и синтеза этих частей.
Но Юст не только не дает конкретных указаний по вопросу о путях изучения генетики «целостной личности»: он прямо предупреждает об иррациональности (курсив Юста. – С. Л. ), непознаваемости этого объекта, как и всякого объекта биологического исследования вообще. Удивительно ли, что и все содержание упомянутого программного номера столь же бесцветно, уныло и бледно, как и содержание его передовой?
Неправильно было бы, однако, думать, что решительно все плохо в науке капиталистических стран, что мы уже догнали и перегнали ее во всех областях. В частности, по одной линии, по линии математической генетики, мы все еще продолжаем отставать. Вышедший в начале 1935 г. под редакцией Фишера (R. A. Fisher) первый номер реорганизованного английского журнала «Annals of Eugenics», посвященный главным образом вопросам генетического анализа человека, является хорошим тому доказательством. По этой линии мы сделали за истекший год некоторые успехи, в чем читатель убедится при внимательном чтении этой книги. Но все же необходимо признать, что техника этого дела нами еще не полностью освоена. Не успокаиваться на достигнутом и упорно учиться, с тем чтобы и в этой области, в отношении положительных ее достижений, в ближайшем будущем догнать и перегнать капиталистические страны (главным образом Англию и США) – одна из наших актуальных задач.
Следует вместе с тем отметить, что, владея мощным математическим аппаратом, англо-американская генетика, очень мало связанная с проблемами, повседневно возникающими в практике (например, медицины), разрабатывает эти методы в значительной мере абстрактно, оторванно от действительности, что, естественно, не может не иметь своих отрицательных последствий. Так, антропогенетики, не имеющие своего собственного конкретного материала и пользующиеся для своих обобщений данными, которые опубликованы другими авторами, иногда приходят к явно неправильным выводам, вытекающим из дефектов используемого ими материала (см., например, по этому вопросу печатаемую здесь работу Левита и Песиковой).
Точно так же достойно внимания то обстоятельство, что отсутствие связи с практикой привело в западноевропейской и американской литературе к усиленной разработке методов генетического анализа, касающихся «хороших» генов, в то время как проблеме проявления, играющей исключительную роль в генетике человека, уделяется явно недостаточно внимания.
Здесь же важно указать, что ряд крупнейших генетиков капиталистических стран занял явно антифашистскую позицию. Известные выступления Холдена, Хогбена и др. характеризуют умонастроения передовых элементов западноевропейской интеллигенции. Эти умонастроения, направленные против фашизма, становятся характерными для позиции ряда ведущих научных органов («Nature», «Eugenics Review» и др.). Приход фашизма к власти имел, таким образом, своим результатом не только дальнейшее проституирование антропогенетики в Германии: он способствовал дифференциации в среде генетиков и биологов капиталистических стран, толкнув лучшую их часть в лагерь друзей и попутчиков Советского Союза.
Таковы некоторые итоги у нас и на Западе. Эти итоги, пожалуй, более рельефно, чем в отношении какой-либо другой естественно-научной или медицинской дисциплины, рисуют то колоссальное преимущество, которое дают науке социалистическая государственная система и метод марксизма-ленинизма. Совершенно очевидно, что то по существу жалкое положение, в котором находится антропогенетика капиталистических стран, является прямым следствием капитализма. Наиболее отвратительная форма господства последнего – фашизм – питается самыми скверными отбросами этой науки (и питает эти отбросы). И, наоборот, только социалистический строй создал все предпосылки для подлинного расцвета этой области знания. Первые ростки этого расцвета уже намечаются в лице выросших за последние 3–4 года молодых кадров, энтузиастов этого нового для нашего Союза дела. К такому же выводу о роли СССР в развитии антропогенетики начинает приходить и передовая часть ученых капиталистических стран.
24. VI.1935
Проф. С. Г. Левит
Антропогенетика и медицина{32} [373] С. Г. Левит
Товарищи, сегодняшний день является в известном смысле днем знаменательным в истории советской медицины, – знаменательным потому, что впервые в нашем Союзе собралось такое большое число ученых-медиков и рядовых врачей на конференцию, специально посвященную вопросам генетики в их применении к медицине. И за границей бывали аналогичные конференции, съезды и даже международные конгрессы (я имею в виду конгрессы евгенические), но эти последние конференции и съезды имели своими задачами не столько разрешение медицинских, психологических и педагогических проблем, сколько использование генетики для пропаганды реакционных расовых и евгенических теорий, для пропаганды и защиты буржуазного строя, империалистических войн и колониальных грабежей. Обычным спутником всех этих съездов была также защита и пропаганда религии. Не следует поэтому считать случайностью то обстоятельство, что именно в стране Советов собирается впервые конференция, имеющая целью, отметая прочь извращения буржуазной науки, использовать достижения генетики для подлинного блага трудящихся.
Небезынтересно в такой момент спросить себя, что по этой линии делается теперь у них, в странах капитала и в частности в странах фашизма. Нет сомнения в том, что мы имеем там отдельные крупные завоевания генетической науки, которые главным образом касаются техники генетических исследований и в отношении которых лозунг «догнать и перегнать» нами еще не полностью осуществлен. Вместе с тем всем вам известен тот разгул реакции и мракобесия, который (особенно в фашистской Германии) имеет место у них под прикрытием и с использованием якобы достижений генетики. Этот разгул реакции не может не душить и ту свежую, подлинно научную струю генетики, о которой я только что говорил. Большой интерес в этом смысле представляют слова крупного английского ученого, сказанные им недавно в письме ко мне, в связи с присылкой одной из его последних работ: «При писании этой работы я чувствовал, что она не придется по вкусу тем, кто по-фашистски интерпретирует генетику. В стране, где я живу, попытка внести ясность в эти проблемы – неблагодарная задача, не увеличивающая популярности автора в глазах его коллег по профессии. Естественно поэтому, что я чрезвычайно заинтересован в том, чтобы мои воззрения были обсуждены среди тех, кто склонен смотреть на эти вопросы с новой точки зрения».
Товарищи, поскольку сегодняшняя конференция является первой в истории советской биологии и медицины – она имеет одну специальную задачу. Задача эта состоит в том, чтобы на основе опыта работы, проделанной в нашем Союзе по линии применения генетики в медицине, работы, давшей очень многое (особенно в борьбе с меньшевиствующим идеализмом) в деле выяснения марксистских позиций в вопросах антропогенетики, попытаться наметить принципы исследования в этом направлении, пределы и области применения достижений генетики и т. д. Наши последующие конференции наряду с подобного рода вопросами, в гораздо большей степени будут заниматься достижениями по линии конкретных исследований, каковых на сегодняшний день у нас еще мало и с которыми сегодня вы будете знакомиться не на пленарных заседаниях, а в перерывах между ними.
Однако как ни малы наши конкретные достижения на сегодняшний день, они все же довольно значительны, если их рассматривать на фоне того, что имело место, напр. лет пять тому назад. Все чаще и чаще начинают появляться отдельные, пусть пока еще разрозненные и незрелые, медико-генетические исследования. И все яснее и яснее становится, что генетика советскому здравоохранению нужна, что, правильно примененная, она сулит в перспективе нечто большое, нужное и полезное. Доказывать поэтому теперь необходимость генетики вообще, пожалуй, уже не к чему. Гораздо важнее наметить те конкретные пути, по которым советская антропогенетика должна в ближайшем будущем развиваться.
Всем известны недостатки человека как объекта генетики (невозможность эксперимента, малая размножаемость, длительность периода полового созревания и др.). Гораздо менее, однако, обращается внимания на некоторые его преимущества в этом отношении; а кой-какие преимущества все же имеются. Сюда относится, во-первых, совершенно исключительная изученность человека в морфологическом и физиологическом отношениях, позволяющая, в частности, проводить тонкие различия там, где дело идет о фенотипически весьма сходных явлениях; сюда относится, далее, тот факт, что лишь человек обладает в развитом виде тем особым качеством, которое мы называем психикой и которое главным образом благодаря человеку является новым объектом генетического анализа; сюда относится, в-третьих, наличие у человека как одно-, так и двуяйцевых близнецов, представляющих собой исключительно благоприятный объект для изучения в особенности генетики количественных признаков и динамики их развития; сюда, наконец, относится почти полное отсутствие естественного отбора в современном человеческом обществе, вследствие чего громадное количество патологических генов, которые в диких условиях погибли бы, сохраняются в популяции человека, представляя таким образом богатый материал для генетических и генетико-географических исследований.
Указанные обстоятельства в известной мере успели уже сказаться в истории генетики, в каковую изучение вида Homo sapiens, несмотря на указанные недостатки последнего как генетического объекта, внесло некоторые небезынтересные страницы. Напомню, например, что проблема так называемых ассортативных браков (браки между сходными особями), имеющая большое значение как при генетическом анализе (ассортативные браки увеличивают изменчивость признака в популяции), так и при оценке быстроты распространения признака, resp. его элиминации в популяции, впервые была поставлена на человеке. Мало того, мне кажется, что Homo sapiens является почти единственным видом, на котором указанная проблема до сих пор вообще изучалась. И это несомненно вследствие его изученности, с одной стороны, и доступности для исследования, с другой.
Гораздо более существенным является то обстоятельство, что так называемое доминантное отношение, приводящее, в частности, к большей корреляции братьев – сестер в сравнении с родителями – потомками и являющееся следствием доминирования (пусть незначительного) тех многочисленных генов, которые участвуют в изменчивости количественных признаков, также было установлено впервые на человеке (истолкование Фишером данных по генетике роста и др.). Проблема эта и до сих пор представляет большой интерес в теоретической генетике; и до сих пор человек является одним из лучших объектов для ее изучения.
Напомню вам далее, что всем известный факт эксцесса смертности мужского пола у многих видов был впервые опять-таки более или менее изучен на человеке. И не только изучен, но и одно из наиболее распространенных объяснений этого явления (роль летальных, сцепленных с полом, генов) так же было высказано впервые в отношении к человеку.
Перечисленные мной проблемы могли бы, конечно, изучаться и на некоторых других объектах. Есть, однако, такие вопросы, которые возникают лишь при изучении генетики человека.
Сюда относится, например, проблема соотношения психологического и идеологического. Известно, что буржуазная генетика не знает этой проблемы – не знает вследствие своей буржуазной ограниченности. А не зная ее и подменяя поэтому идеологию психологией, она изучает (в генетическом разрезе) первую методами второй, что не может не привести к извращениям объективной действительности, к извращениям науки. Хорошим примером сказанному является изучение методами генетики (в частности, методом близнецовым) проблемы преступности у человека, проблемы по существу своему социальной. Выводы о роли генотипа в этиологии преступности являются безусловно ложными. Необходимость умения различать эти две качественно различные категории явлений встает лишь перед некоторыми науками, касающимися человека, и в частности перед антропогенетикой (при изучении последней проблем психологии и смежных с нею областей).
Другой в известной мере аналогичной проблемой является корреляция между генотипом и паратипическими воздействиями [374] . Изучая соотносительную роль наследственности и среды в изменчивости какого-либо признака, генетик, имеющий дело с дикими животными и растениями, не сталкивается с указанной проблемой, заключающейся в том, что не все генотипы одинаково подвержены (в порядке случайности) любым внешним воздействиям. Перед антропогенетиком же подобная проблема (особенно в отношении патологических признаков и признаков, касающихся успеваемости ребенка) поневоле встает потому, что родители иногда обращают специальное внимание и оказывают специальную помощь тем из своих детей, кто вследствие своих генотипических особенностей имеет какие-либо недостатки в указанных выше отношениях. В результате может получиться, что не все дети одной и той же семьи подвержены одинаковым воздействиям среды. А это вносит новый элемент в генетический анализ.
Все до сих пор изложенное касается генетических проблем, которые исключительно или главным образом изучаются на человеке. Однако некоторые из вышеуказанных преимуществ человека как генетического объекта делают возможным изучать на нем ряд проблем, которые главным образом изучены на других объектах (в первую очередь на дрозофиле) и которые можно изучать и на человеке.
Значение этого обстоятельства нельзя недооценивать, потому что чем больше объектов может быть вовлечено в изучение какой-нибудь проблемы, тем богаче и разностороннее становится содержание последней, тем больше может быть вскрыто при этом закономерностей. Сюда относится, напр., мутационный процесс, проблема Y -хромосомы (ее инертности или активности), возможность кроссинговера ее с Х -хромосомой, проблема нерасхождения (non-disjunction), вопросы сцепления генов и др. Все эти проблемы, изучавшиеся вообще на очень небольшом количестве объектов, становятся все более и более доступными изучению и на человеке, что в конце концов не может, если эти возможности реализовать, не обогатить содержания теоретической генетики. Если к сказанному прибавить, что очень многие из перечисленных выше проблем требуют для своего изучения солидного математического аппарата, каковой нуждается поэтому в самостоятельной разработке, то становится ясным, что, оставаясь в пределах одной лишь теории, можно, изучая генетику человека, создавать солидную и интересную проблематику.
Как ни заманчив, однако, этот путь, было бы тем не менее глубоко ошибочным, если бы советская антропогенетика избрала его основной линией для своего развития. Ибо, при всех перечисленных положительных особенностях человека как генетического объекта, антропогенетитка все же сталкивается в своей работе со столькими общеизвестными трудностями, что ее участие в развитии теоретической генетики поневоле останется второстепенным в сравнении с генетикой других объектов.
Мало того, этот путь, путь замыкания себя в «чистую» теорию еще и потому может очень немногое дать в смысле движения вперед, что он лишен тех питающих соков, которые дает живая жизнь, живая действительность, изучение всего того конкретного материала, который повседневно доставляется медициной и педагогикой, а в исключительных масштабах – нашей, советской медициной и педагогикой. И, будучи оторвана от этих питающих соков, советская антропогенетика представляла бы собой чахлое дерево с плохо питаемыми корнями, дерево, которое давало бы отдельные прекрасные ростки, которые, однако, быстро чахли бы, не получая питательных соков от опыта и потребностей нашей практической жизни.
Вместе с тем нет никакого сомнения в том, что медицина и психология (а в недалеком будущем и педагогика) являются теми областями знания, в отношении которых в первую очередь может быть плодотворным применение антропогенетики, каковая, обогатив их, в свою очередь получит возможности для новых теоретических открытий. Уже в настоящее время мы знаем очень много важнейших проблем медицины, в которых и генетика, при учете достижений всех других наук, может сказать свое веское слово.
В самом деле, если взять такой кардинальный раздел медицинской теории, как этиологию болезней, то теперь уже не может быть сомнения в том, что генетика вносит много существенно нового в эту проблему, много такого, что без генетики решать совершенно невозможно. Все более архаичными на наших глазах становятся такие расплывчатые понятия, как, напр., «эндогенная» болезнь, «конституциональная» и т. п. Четкие и ясные категории «генотип», «фенотип», «паратип» идут на смену этим отживающим понятиям. И это не простая смена слов: это есть смена незнания знанием. Ибо, напр., эндогенной можно считать (и считают) и подлинно генотипическую болезнь и расстройство механики развития эмбриона и более позднее нарушение эндокринной системы, являющееся в свою очередь следствием паратипических, ближе пока неизвестных, факторов и т. п. Четкая же дифференциация элементов генотипических и элементов воздействия среды вносит много ясности не только в вопрос об основной причине болезней. Если взять, например, лейкемию, то благодаря тому что мы в самое последнее время познали, что эта болезнь, по-видимому, обусловлена доминантным, сильно варьирущим в своем появлении геном, мы получили возможность дальнейших поисков этиологии этого заболевания, поисков тех факторов (факторов среды в первую очередь), которые ген превращают в развитый признак, resp. болезнь.
Что особенно важно знать при суждении о соотносительной роли генотипа и среды в этиологии болезней и что еще далеко не осознано, это то обстоятельство, что, производя некоторое клинико-генетическое исследование и установив, что данное заболевание в такой-то мере обусловлено наследственностью и в такой-то мере средой (а по сути дела, и наследственность и среда участвуют в этиологии каждой болезни), мы это свое утверждение не можем распространить на все времена и на все популяции: результат нашего исследования является конкретным и имеет отношение лишь к данной популяции, в данных условиях ее существования. Ибо теоретически, не исключена даже возможность того, что одна и та же болезнь вызвана в одном случае целиком и полностью факторами среды, а в другом – факторами генотипическими.
Поясним сказанное примером; допустим, что какая-либо болезнь вызывается геном, требующим определенных условий среды для своего проявления. Допустим далее, что этот ген получил почему-либо возможность распространиться по всей данной популяции. Болеть в таком случае естественно будет, однако, лишь тот, кто попадет в соответствующие условия среды. Иначе говоря, болезнь эта будет казаться целиком паратипической. Допустим, с другой стороны, что рассматриваемый ген остается в данной популяции относительно редким и что, наоборот, среда изменилась так, что все население стало подвергаться тем ее воздействиям, которые способствуют проявлению этого гена. Ясно, что в этом случае болеть будут лишь носители гена, причем никаких проявляющих факторов на первый взгляд требоваться не будет вовсе. Та же самая болезнь будет, следовательно, казаться в этом случае строго генотипической.
Из сказанного ясно, во-первых, что если какое-либо клинико-генетическое исследование делается одновременно в разных местах, то на это не только не следует смотреть как на скучный, неинтересный, а тем более вредный параллелизм, а наоборот, такой «параллелизм» должен всячески приветствоваться. Ясно, во-вторых, что особенно в наших, советских условиях, условиях быстро меняющейся социальной среды (повышение жизненного уровня населения, улучшения условий труда и пр.), подобные исследования над одной и той же болезнью должны время от времени повторяться. Ясно, в-третьих, что эти исследования не должны затягиваться на очень долгий срок (многие годы) и что довольно рискованно, напр. (особенно в отношении явно изменчивых в смысле своего проявления болезней), суммировать данные старых архивов и лично собранный материал. Ясно, наконец, что если два автора, работая в разных местах (особенно с явно заметными различиями в условиях жизни населения), приходят к различным выводам, то это не обязательно результат ошибки одного из них: ошибкой, наоборот, будет утверждение, что эти результаты обязательно должны совпасть.
Если взять другой кардинальный раздел медицины – нозологию, resp. дифференциацию болезней, то и здесь много существенно нового вносит генетика своим ясным и четким указанием на то, что внешнее, фенотипическое сходство двух случаев какой-либо болезни отнюдь еще не гарантирует их генетического» единства: мы имеем уже теперь обилие примеров того, как то, что казалось сходным, оказалось различным (и наоборот). Разрешите на этом детально не останавливаться, поскольку С. Н. Давиденков, много поработавший по этому вопросу в нашем Союзе, в своем докладе, вероятно, подробно осветит эту сторону дела. Я же вернусь к этому вопросу ниже, в другой связи.
Много нового мы узнаем, пользуясь методами генетики, по весьма актуальному вопросу медицины, по вопросу о так называемых стертых формах болезней (formes frustes). Мы знаем теперь, что одни из этих форм являются результатом заторможенного действия гена, который уже в гетерозиготе нередко дает резко выраженное заболевание (N3! поскольку фенотипическая картина гомозиготы нам обычно для таких случаев неизвестна и поскольку, вероятно, во многих из них гомозигота летальна, постольку неправильно квалифицировать эти случаи как доминантные, что очень часто делается: я думаю, что термин «условно доминантные» был бы пока более подходящим). Явления подобного рода мы встречаем, напр., при базедовой болезни. С другой стороны, далеко не редкими являются такие гены, которые дают четко выраженный патологический эффект лишь в гомозиготе, в гетерозиготе же имеются легкие проявления этой болезни, сплошь и рядом незаметные для самого носителя гена (мраморная болезнь, болезнь Фридрейха и др.). Не исключена наконец возможность того, что третьи случаи formes frustes являются результатом расщепления нескольких генов, дающих лишь в совокупности выраженную болезнь. Говоря на эту тему, мне хотелось бы заострить ваше внимание на том обстоятельстве, что, производя клинико-генетическое исследование и обнаруживая эти стертые формы, мы не должны ограничиваться ни их простым констатированием (само по себе это тоже важно и в достаточной мере обогащает клинику соответствующей болезни), ни даже генетической их интерпретацией. Исследования Рывкина, Малковой и Кантоновой над гипертонией достаточно ясно доказали, что если углубиться в эту проблему и, в частности, проанализировать материал с точки зрения возраста, то изучение formes frustes может пролить свет на патогенез (механизм развития) соответствующей болезни. А это уж, по существу, новый и многообещающий метод патологического исследования. Мы можем таким образом сказать, что по сути дела мыслимы два типа стертых, невыраженных форм наследственной болезни: в одном случае это заторможенное действие гена, в другом – этап в его онтогенетическом осуществлении.
Много нового вносится генетикой в проблему пола и ее отношения к патологии. Кардинальный вопрос о преимущественной заболеваемости какой-нибудь болезнью одного пола в сравнении с другим получает в свете данных современной генетики значительные возможности для своего разрешения. Мы теперь знаем, что вопрос этот следует ставить дифференцированно для разных случаев. Мы знаем, напр., что преимущественная заболеваемость мужского пола может быть объяснена ограничением полом (следствие физиологических или социально-бытовых особенностей мужского пола) в одних случаях, действием рецессивных сцепленных с полом генов в других и наконец в крайне редких третьих случаях – локализацией гена в Y-xpoмосоме. С другой стороны, мы знаем, что наличие некоторых болезней преимущественно у женщин может быть объяснено опять-таки как ограничением полом (mutatis mutandis вследствие тех же факторов, которые только что указаны для пола мужского), так и действием доминантных сцепленных с полом генов. Трудность доказательства наличия последних вытекает из того, что для их констатирования остается лишь один достоверный критерий – непередача заболевания от отца к сыну. Если же мы имеем дело с вариабильным признаком, то обнаружение этого критерия в значительной мере затрудняется. Во всяком случае, на этот вопрос следует при дальнейших исследованиях обращать сугубое внимание.
Следует наконец помнить про очень редкие случаи наличия в какой-либо семье заболевания у всех женщин при полном отсутствии этого заболевания у всех мужчин данной семьи. Эти редкие случаи касаются болезней, обусловленных генами, локализованными в Х-хромосоме, при условии сцепления этих хромосом.
Из изложенного мы видим таким образом, что вместо голого эмпирического факта, констатирующего превалирование какой-либо болезни у того или иного пола, мы в состоянии теперь, пользуясь методами генетики, дифференцировать это явление, поднимая таким образом изучение его на уровень современной науки.
Не менее полезна роль генетики в изучении другой проблемы, имеющей отношение к полу, – проблемы интерсексуальности и гинандроморфизма. Совсем еще недавно мы не имели никаких путей к проникновению в сущность этих явлений у человека. А теперь эти пути намечаются. Напомню вам про исследование Андреса, доказавшего наличие зрелых диплоидных спермиев у человека. Это открытие позволяет думать о том, что, быть может (хотя бы для некоторых форм), человеческая интерсексуальность получит свое объяснение в хромосомном наборе соответствующего индивидуума. Точно так же можно думать, что успехи в деле культивирования тканей, открывающие возможность хромосомных исследований соматических клеток, позволят пролить свет на явления, напоминающие гинандроморфизм у человека. С другой стороны, недавно произведенное исследование д-ра Лихциера показало, что одна из форм гипосексуальности (евнухоидизм) обусловлена чрезвычайно вариабильным в своем появлении доминантным аутосомным геном. Для нас поэтому нет теперь сомнения в том, что дальнейшее применение генетических и цитологических метод в разъяснит все больше и больше темных сторон в этиологии и патогенезе указанных аномалий.
Наконец, еще один вопрос, относящийся к проблеме пола и интересующий врачей многих специальностей, есть старый вопрос о дифференциальной рождаемости и дифференциальной смертности (особенно в момент рождения и в первые годы жизни) мужского и женского полов. Последний вопрос (причины большей смертности мальчиков в сравнении с девочками), мне кажется, близок к своему разрешению: из двух конкурирующих в этом вопросе гипотез (роль летальных, сцепленных с полом генов, – с одной стороны, и ограничение полом, – в смысле каких-то физиологических особенностей мужского пола – с другой), мне кажется, вторая возьмет верх, и перед исследователем встанет тогда вопрос о том, в чем именно заключается сущность тех физиологических, resp. морфологических особенностей, которые приводят к большей смертности мужского пола.
