Текст книги "Заря генетики человека. Русское евгеническое движение и начало генетики человека"
Автор книги: Василий Бабков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 62 (всего у книги 74 страниц)
Лаборатория Тимофеева-Ресовского в Бухе была привлекательна для коллег, друзей и просто визитеров. Его навещал С. Г. Левит, сейчас, в марте 1933 г., у него гостил Н. И. Вавилов, возвращавшийся из своей, как впоследствии выяснилось, последней заграничной поездки. Он предложил Мёллеру руководство генетической лабораторией в своем Институте генетики, и тот, через круго-скандинавский маршрут, поехал в Ленинград.
По приезде в Ленинград Мёллер прочел вступительный доклад. Он тогда еще был не очень хорош в русском, и доклад переводил А. А. Любищев. В дискуссии Вавилов, на вопрос о Лысенко и генетиках, сказал: «Неизвестно, кто прав, пусть спорят, со временем дело выяснится» [418] .Мёллер, Вавилов и другие друзья тепло вспоминали Тимофеева-Ресовского, и среди сохранившихся знаков внимания – открытка, поздравление с днем рождения в следующем, 1934 году.
Письмо Мёллера Сталину
Мёллер (1880–1967) страстно желал успеха идее о евгенических мероприятиях в плановом социалистическом обществе. Он написал книгу «Out of the Night» о «подлинной» евгенике, где дан «позитивный или большевистский взгляд на проблему». Книга печаталась в США, готовились рецензии в СССР, Мёллер рассчитывал на перевод книги и издание ее в СССР, и, разумеется, на нечто большее. (Американские друзья предупреждали, что книга не принесет автору славы на обеих сторонах Атлантики, однако она стала весьма популярна в Британии.) Мёллер расспрашивал, как правильно поступить, и его коллега и друг С. Г. Левит сказал, что для этого надо «идти на самый верх».
5 мая 1936 года Г. Г. Мёллер направил И. В. Сталину свежую книгу «Выход из мрака» [419] с большим сопроводительным письмом. «Дорогой товарищ Сталин! – писал Мёллер. – В качестве ученого, убежденного в окончательной победе большевизма во всех отраслях человеческой деятельности, я обращаюсь к Вам с вопросом жизненной важности, возникающим в области науки, которой я занимаюсь – биологии и в частности генетики»… «Дело касается… сознательного контроля над биологической эволюцией человека, – писал Мёллер. – Это тот процесс, которому буржуазное общество было совершенно неспособно смотреть прямо в лицо».
Он продолжал: «Генетики, принадлежащие к левому крылу, признают, что только социалистическая экономическая система может дать материальную базу и социальные и идеологические условия, необходимые для действительно разумной политики в отношении генетики человека, для политики, которая будет руководить человеческой биологической эволюцией в социально-желательном направлении… Подлинная евгеника может быть только продуктом социализма, и, подобно успехам в физической технике, явится одним из средств, которое будет использовано социализмом для улучшения жизни».
«Человеческая порода не неизменна и не неспособна к улучшению», – писал Мёллер. Он утверждал, что за несколько поколений даром «гения» можно будет наделить едва ли не каждого индивида, и «вместо близорукого, неправильного и зачастую губительного вмешательства в природу, осуществлявшегося людьми в досоциалистическую эпоху, будет сознательный социалистический контроль, основанный на разумной теории».
Изложив современные представления о гене, Мёллер определил отношение к взглядам Лысенко и Презента, назвав пустой фантазией их идею безграничного изменения организмов в желательном направлении. В качестве альтернативы он назвал меры позитивной евгеники: «…есть одно и только одно средство, с помощью которого может быть положено ценное начало в деле обеспечения все более и более благоприятными генами. Оно заключается не в прямом изменении генов, а в создании относительно высокого темпа размножения наиболее ценных генов, которые могут быть найдены повсюду. Ибо нельзя искусственно изменять сами гены в каком-либо особом специальном направлении. Представление о том, что это может быть сделано, является пустой фантазией, вероятно, неосуществимой еще в течение тысячелетий». Средство, на которое ссылается Мёллер, – искусственное оплодотворение здоровых женщин спермой выдающихся доноров [420] . К этой процедуре могут прибегать «брачные пары, желающие иметь детей с необычайно высокими генетическими качествами, причем это не нарушает любовных отношений между партнерами».
«Правда, мы сейчас, укоренившись в традициях буржуазного общества, проникнуты идеей о том, что наш ребенок должен происходить от наших собственных половых клеток», – указывает Мёллер на старое моральное чувство. Но оно не вечно: «…с постепенным ростом понимания больших социальных возможностей и обязанностей воспроизводства и при отделении воспроизводства от полового акта эти чувства все больше будут заменяться другими, столь же сильными и действенными для дела создания высокого типа семейной жизни».
В пользу позитивной евгеники в социалистическом плановом обществе Мёллер выставляет такой аргумент: «Многие матери завтрашнего дня, освобожденные от оков религиозных предрассудков, будут горды смешать свою плазму с плазмой Ленина или Дарвина, и дать обществу ребенка, наследующего их биологические качества» [421] . Изложив принципы генетики популяций, современной стадии развития учения Дарвина, Мёллер отмечает, что при социализме «становится возможным начать сознательный общественный контроль не только над социальной эволюцией как таковой, но через нее, также и над биологической эволюцией».
Имея в виду публичную дискуссию с лысенковцами, назначенную на декабрь 1936 года, Мёллер предлагает Сталину сформулировать отношение к генетике человека: «Ввиду непосредственно предстоящей дискуссии по вопросам, относящимся к генетике, важно, чтобы позиция советской генетики в этом вопросе была быстро выяснена. Она должна иметь свою точку зрения, позитивную большевистскую точку зрения в противовес так называемой «чистоте расы» и извращенным «евгеническим» учениям наци и их союзников, с одной стороны, и теории «лессе-фер» и «не торопитесь» отчаявшихся либералов – с другой стороны».
Мёллер отмечает, что этот позитивный или большевистский взгляд на проблему подробно сформулирован им в книге «Выход из мрака». Он подводит итог обращения к Сталину указанием на оптимистическую позицию, объединяющую его евгенику и большевистскую политику: «Отбросив ложных богов, человек, организованный при социализме, должен взять на себя роль творца, завоевывая с большевистским энтузиазмом также и ту неприступную крепость, в которой находится ключ к его собственному внутреннему существу».
Забегая вперед, скажем, что идеи Мёллера получили жизнь не в СССР, а в США, в частной программе Р. Грэма по созданию банка спермы от нобелевских лауреатов и других выдающихся мужчин и искусственного оплодотворения здоровых и умных женщин с целью получения выдающихся потомков. После первой информации 1960-х гг. о 15 детях все сообщения исчезли из печати (возможно, программа перестала представлять один лишь частный интерес), и дальнейшая судьба ее неизвестна.
Биограф Мёллера утверждал, что перевод книги «Выход из мрака» был сделан лишь в начале 1937 г. и тогда же Сталин прочел письмо и принялся за книгу. Основанием для утверждения послужил факт, что только тогда Мёллеру стало известно, что Сталин «недоволен» книгой и что все печатающиеся рецензии были сняты [422] . Логика действий Сталина не позволяет, однако, утверждать, что он мог оставить без внимания какой-либо документ по интересующему его вопросу. Совершенно беспочвенно навязываемое этой версией предположение, что для перевода интересующей Сталина книги может потребоваться восемь или девять месяцев (по неофициальным сведениям, такой перевод делался за одну ночь). Поэтому мы заключили, что Сталин не откладывая прочел письмо Мёллера и тогда же принял фатальное для русской генетики решение [423] . Машинописная копия письма Мёллера из личного архива Сталина, полученная Ю. Н. Вавиловым для публикации, датирована 19 июля 1936 г. О чем говорит факт заказа копий? (Рассылка определенному кругу лиц плюс копия в архив.) Быть может, Сталин желал опереться на этот материал в беседах с товарищами? А на этой основе можно в любой момент составить постановление ПБ, ЦК или СНК – скажем, о том, что VII Международный генетический конгресс в Москве в августе 1937 года окажется рассадником идей расизма и что поэтому его следует запретить – или о том, что всю медицинскую генетику в СССР, развивающую, должно быть, фашистскую идеологию, нужно ликвидировать.
VII конгресс и IV сессия
24-31 августа 1932 гг. в Итаке прошел VI Международный генетический конгресс. Лондон, Нью-Йорк, Париж и Берлин уже принимали конгрессы, и Международный комитет генетических конгрессов обратился при определении места VII конгресса 1937 года к скандинавским генетикам, но имел в виду также предложение советского руководства, за которое настоятельно агитировал Н.И. Вавилов. Менделевское общество в Лунде (Швеция) пожелало устроить конгресс, но вскоре отказалось от своего проекта. Воспоследовало предложение Президиума АН СССР, которое было с признательностью принято. После ряда бюрократических процедур Вавилов с энтузиазмом обнародовал план проведения VII конгресса в СССР [424] .
Вавилов, разумеется, видел все знаки симпатии Сталина и номенклатуры к группе Лысенко – Презента и их нарастающий скептицизм в отношении настоящих ученых. Стратегия Вавилова была ориентирована на выдающийся успех своих сотрудников в августе 1937 года, который означал бы также разоблачение лысенковцев. Конгресс мог поправить положение самого Вавилова: в 1935-м он был смещен с поста президента ВАСХНИЛ; в том же году он был выведен из состава ЦИК СССР. Ради социально значимого успеха в будущем в 1935–1936 гг. Вавилов допускал отдельные, но уже выстраивающиеся в систему уступки, неудачи, компромиссы. (По контрасту, Н. К. Кольцов мгновенно резко реагировал на каждую попытку ущемить автономию его области исследований или интересы его Института экспериментальной биологии [425] .) Вавилов согласился на включение в национальный оргкомитет ряда номенклатурных персон, симпатизирующих Лысенко; он не пытался противостоять изъятию генетики человека из программы конгресса, отмене приглашений генетикам из Германии, бюрократическим проволочкам в разрешении мелких забот, которые блокировали подготовку конгресса.
Нет царской дороги в геометрию, сказал Аристотель своему ученику, Александру Македонскому. Но Лысенко в ходе событий 1935–1936 гг. убедился, что есть быстрая дорога в сталинские сановники. Высочайшая похвала в начале 1935-го, персональный журнал в середине года, кинофильм о чудо-яровизации, выездные сессии АН СССР и ВАСХНИЛ на его базу летом 1935 и 1936 гг., безудержное восхваление в прессе – все это доставляло Лысенко исключительное положение. С целью окончательно установить его легитимное место в науке была организована дискуссия между группой Лысенко – Презента, с одной стороны, и селекционерами и генетиками – с другой. Дискуссия шла, в различных формах, с середины 1935 года; ее кульминацией стала грандиозная IV сессия ВАСХНИЛ 19–27 декабря 1936 г. «Я имею право входа», – ответил Лысенко на вопрос, как ему удаются такие крупные дела [426] .
Газеты о С.Г. Левите
В преддверии декабрьской сессии была развернута кампания против С. Г. Левита и Медико-генетического института. Зав. отделом науки МГК ВКП (б) Э. Кольман созвал 13 ноября 1936 г. в Доме ученых собрание биологов и медиков для разоблачения «жульничества фашистских и фашиствующих ученых» и «расистских фальсификаций биологии». Кольман обвинил в идеологических ошибках Штефко [427] , но особенно жесткая критика была адресована МГИ и его директору. С. Г. Левит опроверг все обвинения Кольмана: аргументировал его некомпетентность в разбираемых вопросах и необоснованность критики. Возразить Левиту по сути дела было нечего, тогда активистка Д. З. Комиссарук «указала, что Левит по своим взглядам меньшевиствующий идеалист и фактически не разоружился».
Статья Кольмана на основе его доклада была напечатана установочным журналом [428] . Тенденциозное сообщение о собрании было напечатано «Комсомольской правдой» 15 ноября 1936 г. На следующий день «Известия» поместили маленький фельетон братьев Тур [429] , где речь шла о юбилее МГИ (пятилетие в марте 1935) и праздничной стенгазете: они сетовали, что там не нашлось места доносам на С. Г. Левита. Стиль Л. Д. Тубельского и П. Л. Рыжей («братья Тур – фельетонисты ОГПУ», как заметил акад. Д. С. Лихачев) и предмет критики усматриваются из фрагмента: «…Куцая «соломонова» мудрость профессора Левита и возглавляемого им Медико-Генетического института сводилась к таким откровениям, как признание абсолютного значения наследственности в происхождении почти всех болезней, фатальная биологическая предопределенность характера ребенка, и тому подобной ерунде…» Общее собрание МГИ три дня обсуждало фельетон и отвергло наглую безосновательную критику.
4 декабря 1936 г. Фрунзенский райком ВКП (б) исключил из партии С. Г. Левита «за связь с врагом народа, за протаскивание враждебных теорий в трудах института и за меньшевиствующий идеализм» (протокол № 53). Тогда-то «Известия» и братья Тур и возмутились тем, что МГИ не принял их предыдущее выступление за руководство к расправе. С. Г. Левиту ставили в вину подпись под письмом в защиту арестованного друга, Н. Карева; попытку на собрании «скомпрометировать работу прекрасного советского ученого Лысенко»; реплику «голоштанный марксист» в ответ на конъюнктурное выступление Н. П. Дубинина. Фельетонисты пошли теперь дальше и обвинили зав. Сектора научных институтов НКЗ Х. Г. Раковского и наркома Г. Н. Каминского в поддержке С. Г. Левита и МГИ [430] .
В ноябре журнал «Под знаменем марксизма» напечатал длинную, вялую, некомпетентную рецензию III и IV томов «Трудов» МГИ с целью подвести эти исследования под действие постановления ЦК ВКП (б) «О педологических извращениях в системе наркомпросов» от 4 июля 1936 г. В этом постановлении говорилось, что «теория и практика так называемой педологии базируется на ложнонаучных, антимарксистских положениях. К таким положениям относится, прежде всего, главный «закон» современной педологии – «закон» фаталистической обусловленности судьбы детей биологическими и социальными факторами, влиянием наследственности и какой-то неизменной среды» [431] .
Григорий Наумович Каминский (1895–1938) последовательно поддерживал С. Г. Левита и его дело. Когда в № 1 «Бюллетеня» 2-го съезда невропатологов и психиатров, напечатанном накануне его открытия, оказалась мерзкая клевета в статье акад. М. Б. Кроля, обвинение Левита в расизме и фашизме, то Каминский провел через партгруппу съезда решение об изъятии «Бюллетеня». Кроль включил в статью написанный по заказу фрагмент: «Немало лженаучных теорий наши авторы протаскивали у нас, сами того не подозревая, смыкаясь со злейшими фашистскими и расовыми теорийками. Сколько чепухи написано в этом духе «школкой» проф. Штефко, или «школкой» проф. Ленца, или институтом проф. С. Г. Левита. Беспощадная борьба с такой лженаукой – одна из боевых задач нашего фронта». На следующий день «Бюллетень» был получен делегатами съезда, но без клеветнического фрагмента.
В речи при открытии съезда Каминский указал Кролю на его неподобающее поведение: «Если Вы объявляете людей фашистами, так надо знать, что это грозит им тюрьмой». Он также отметил, что к обсуждению вопросов генетики и наследственности съезд не готов: «Этими ключевыми проблемами медицинской науки, от которых невропатологи и психиатры не могут отойти в сторону, следует специально и серьезно заниматься» [432] .
Заказчики клеветы сообщили через «Правду», что Каминский взял под защиту пропагандиста «лженаучных теорий» [433] . Партгруппа съезда обсудила заметку в «Правде» и «полностью с ней солидаризировалась» [434] .
Статья в «Нью-Йорк Таймс»
Киевская медико-биологическая конференция, назначенная на осень 1936 года, была отменена. Ее главный организатор, акад. АН УССР И. И. Агол, был арестован 8 декабря. Мёллер из Москвы неофициально сообщает президенту Постоянного международного комитета О. Л. Мору в Осло, что было сочтено нецелесообразным проведение конгресса следующим летом и что официальное сообщение вскоре последует. 13 декабря из Москвы идет радиограмма, и на следующий день «Нью-Йорк Таймс» печатает уравновешенную статью хорошо информированного корреспондента об отмене Москвой всемирного конгресса. Среди советских ученых некоторые наиболее выдающиеся обвинены руководителями компартии в том, что они разделяют взгляды германских фашистов на генетику и даже покрывают «троцкистов»; это стало причиной отмены. Ботаник Т. Д. Лысенко, получивший признание правительства за опыты по «яровизации», оспорил ценность классической генетики, включая законы Менделя и хромосомную теорию, заклеймил их как «формальные» и не имеющие практической ценности. Лысенко заявил, что «генетика – развлечение, как шахматы или футбол» и критиковал ВИР и акад. Н. И. Вавилова за отрыв от практики. Профессора Агол и Вавилов, продолжает газетная статья, арестованы в Киеве по обвинению, связанному с троцкизмом. Недавно профессор Левит стал объектом жесткой критики партийной печати; это подтверждает предположение, что он попал в немилость у руководителей компартии, которые управляют всеми сторонами советской жизни, включая науку, литературу и искусство, а не только экономику и политику. Кульминацией кампании стало обвинение проф. Левита [на собрании 13 ноября] в разработке его институтом научных взглядов, враждебных советским теориям и дружественных нацистам, – что удивительно ввиду его опубликованных теорий, отметила газета [435] .
После торжественного открытия сессии ВАСХНИЛ «Известия» печатают «Ответ клеветникам» на статью двухнедельной давности: 1) «В СССР действительно не существует той “свободы:” генетической науки, под которой в некоторых государствах понимают свободу убийства людей или свободу уничтожения целых народов из-за их будто бы “неполноценности”». 2) Действительная интеллектуальная свобода существует только в СССР. Свидетельство – публичная дискуссия по генетике, которая идет в Сельхоз. Академии: «На заседании Академии, якобы арестованный, Вавилов выступает, как уже известно из советской печати, 22 декабря с докладом, критикующим научные воззрения молодого ученого Лысенко, а последний – выступает с докладом, критикующим антидарвинистический характер некоторых теоретических положений Вавилова. Насчет ареста Вавилова “Нью-Йорк Таймс” просто наврал». (Сталин тогда занимался Конституцией; отмена конгресса еще не была объявлена. Определенное впечатление, судя по суетливым откликам, произвело и выступление “Нью-Йорк Таймс”. Арест Н. И. Вавилова был отложен почти на 4 года. Но пафос текста заключался в том, что Вавилов теперь олицетворяет «отжившее, старое», на которое, по формуле Сталина, следует в свое время «поднять руку».) 3) «Господин Агол, ничего общего не имеющий с наукой, действительно арестован следственными органами за прямую связь с троцкистскими убийцами» (это обвинение означало смертный приговор). 4) «Генетический конгресс, ранее назначенный на 1937 год, действительно отложен на некоторое время по просьбе ряда ученых» (имелся ли в виду Сталин?), «пожелавших удлинить сроки своей подготовки к конгрессу…» [436] Среди прочего, Сталин желал международного признания грандиозной ВСХВ. Но ее не было! В сентябре 1937 года открытие выставки не состоялось. Затем Н. В. Цицин возглавил стройку, и выставка открылась осенью 1939 года.
На следующий день газета печатает заметку Вавилова, опровергающую мнение о несвободе исследований в СССР и сообщение о его аресте, еще через два дня – слова Генри Уорда, секретаря Американской ассоциации развития науки (AAAS): он рад, что Вавилов не арестован; он надеется на дальнейшее плодотворное развитие науки в СССР [437] .
Генетика человека на IV сессии
Н. И. Вавилов старательно избегал конфронтации и демонстрировал лояльность к партийному руководству. Он настаивал, чтобы Г. Г. Мёллер, один из четырех основных докладчиков, не касался генетики человека и ламаркизма. Но Мёллер, поддержанный Н. К. Кольцовым, объединил эти вопросы в заключительной части доклада. Он более четко повторил смысл аргумент Ю. А. Филипченко 1925 г., известный ему, в частности, от Кольцова, стойкого защитника генетики, ставшего в дискуссии 1936 г. лидером более активной антилысенковской части аудитории. Основную часть доклада зачитал Кольцов. Поблагодарив его, Мёллер прочел заключение, замененное в опубликованной стенограмме тремя вялыми бесцветными фразами. Повторим этот энергичный фрагмент.
«Мы должны удвоить наше внимание, чтобы не только высоко держать знамя в больших теоретических разделах нашей области, но даже еще выше в отношении той связи теории с практикой, какую мы покажем. Если, однако, наши выдающиеся практики будут высказываться в пользу теорий и мнений, явно абсурдных для каждого обладающего хотя бы элементарными знаниями в генетике, как положения, выдвинутые недавно Презентом, Лысенко и их единомышленниками, то ученые, являющиеся друзьями СССР, будут глубоко шокированы, ибо в данном случае стоящий перед нами выбор аналогичен выбору между знахарством и медициной, между астрологией и астрономией ( Аплодисменты ), между алхимией и химией.
Наконец, необходимо отметить, что если бы ламаркизм, идейная группа которого боролась здесь против генетики, получил здесь широкое распространение, то этим была бы создана благодатная почва для сильной идеологической поддержки претензий фашистов, верящих в сохранение зародышевой плазмы.
Должен казаться совершенно естественным вывод, что поскольку пролетарии всех стран и особенно колониальных в продолжение долгого времени были в условиях недоедания, болезней и при отсутствии возможностей для умственного труда и фактически были рабами, то они должны стать за это время по своим наследственным задаткам и биологически низшей группой по сравнению с привилегированными классами ( Аплодисменты ), как в отношении физических, так и умственных черт. Ведь согласно этой теории подобные фенотипические признаки должны были в некоторой степени отразиться и в половых клетках, развивающихся как часть соматических тканей.
То обстоятельство, что эта порочная и опасная доктрина была бы логическим следствием ложных ламаркистских предпосылок, которые в настоящее время выдвигаются противниками генетики, должно заставить взяться с особенной резкостью поддерживать перед всем миром критическую научную концепцию наследственности и изменчивости. Обострение борьбы с фашизмом, свидетелями которой мы в настоящее время являемся, делает это особенно настоятельным ( Продолжительные аплодисменты )» [438] .
А. С. Серебровский выступил с четким и содержательным докладом, включавшим критику лысенковщины, и возразить ему по сути дела лысенковцы не могли. Поэтому критики обратились к его старым антропогенетическим идеям (совпадающим с идеями Мёллера), характеризуя их как мусор и фашистский бред. Серебровский повторно разоружился и упомянул «целый ряд грубейших политических и антинаучных, антимарксистских ошибок, о которых мне в настоящее время тяжело вспомнить» [439] . Газеты сообщили, что «бредовую теорию акад. А.С. Серебровского… фашизм охотно включит в свою программу» [440] . Так широкой публике навязывалось определенное отношение к генетике человека.
В это время Левита постоянно сопровождали агенты политической полиции, готовые арестовать его в любой назначенный момент и предотвращавшие несанкционированные контакты. Поэтому Мёллер даже не знал, жив ли Левит, а если жив, то на свободе ли он (то есть в юридическом смысле слова).
Мёллер, несомненно, вызывал раздражение Сталина: он общался не с теми людьми, мог напечатать за границей обзор с именами репрессированных генетиков и невозвращенцев, несмотря на прямое указание этого не делать, а теперь пытался возобновить официально осужденный проект. Более того, включить Мёллера в собственную квазииерархию не представлялось возможным: как ученый с мировым именем и гражданин США (пусть и с подмоченной репутацией из-за прокоммунистических настроений) Мёллер принадлежал к серьезной полииерархической системе, с которой Сталин в этот момент не мог конфликтовать.
Мёллер обнаружил, что его присутствие становится угрозой для друзей и молодых сотрудников, а условия научной работы ухудшаются. После разговора с Вавиловым он объявил о решении поехать в Испанию, в одно из медицинских подразделений интербригад, и сделал это в своем докладе на IV сессии. В марте 1937 г. Мёллер временно выехал из СССР. Остановившись в Берлине, он передал Н. В. Тимофееву-Ресовскому настоятельные пожелания Вавилова и Кольцова, чтобы тот сейчас не возвращался. Он рассказал о прекрасных молодых генетиках (они хороши, и не этот, но следующий конгресс нужно проводить в России; однако «я сомневаю, – сказал он почти по-русски, – я сомневаю Дубинина и Нуждина»). В сентябре он ненадолго вернулся в Москву и уехал окончательно. Сталин мог быть удовлетворен отъездом Мёллера. Однако он ждал момента, чтобы дать выход гневу в полной мере; цель уже была назначена – С. Г. Левит.
Разгром МГИ
В начале апреля 1937 г. Вавилов сообщил председателю Постоянного международного комитета О. Л. Мору, что несколькими днями ранее было получено определенное решение правительства о конгрессе в Москве в 1938 году. В середине июня Мор обращает внимание на то, что новое письмо подписано, в качестве генерального секретаря оргкомитета, Мейстером, а не Левитом. 22 июня 1937 г. из Москвы идет письмо 13 генетиков Мору в поддержку конгресса в СССР (вероятно, подпись Левита была аутентичной – в это время как раз работала комиссия по обследованию МГИ).
Показательная история приключилась с «Избранными работами по генетике» Г. Г. Мёллера, одной из книг, подготовленной сотрудниками Вавилова к VII конгрессу в Москве. 29 мая 1937 г. Вавилов сообщает Отто Мору, что «в течение ближайших недель выйдут два тома, избранные труды Моргана и Мёллера». Тома с одинаковым названием сданы в производство 11 и 28 декабря 1936 г. и подписаны в печать 22 апреля и 4 мая 1937 г. На переплете и титульном листе «ОГИЗ – Сельхозгиз – 1937»; тираж 9 и 7 тыс. экз. Нет оснований для того, чтобы два тома не вышли одновременно. 5 апреля 1937 г. Вавилов пишет Мёллеру, что вторая корректура тома будет в ближайшие недели. На с. 4 заметки «Г. Г. Мёллер. Вместо предисловия» Вавилов настойчиво подчеркивает: «Концепция дарвинизма является руководящей идеей во всех его исследованиях»; «Проф. Мёллер является последовательным борцом с фашизмом в генетике»; «Большая интересная статья Меллера, опубликованная в Ленинском сборнике, изданном Академией наук СССР, посвящена применению диалектического метода в генетике».
В апреле 1937 г. газета «Социалистическое земледелие» обвиняет Н. К. Кольцова и впервые Г. Г. Мёллера в защите «идеи об «извечной неизменности» наследственной основы (генотипа)» [441] , которую Агитпроп и Сельхозотдел представляли как антидарвиновскую позицию. Несмотря на это, Вавилов в письме от 3 мая обещает Мёллеру, что книга появится еще через неделю-другую. 11 августа 1937 г. Вавилов шлет Моргану 2 экз. его избранных трудов. Но только 22 мая 1938 г. он сообщает Мёллеру, что наконец-то вышла его книга, – но еще не хочет верить, что его предисловие вырвано из всего тиража, за исключением нескольких сигнальных экземпляров.
С ноября 1936 г. Медико-генетический институт находится в неспокойном состоянии. В апреле 1937 г. прошло бурное обсуждение положения дел и перспектив МГИ на активе института, 17 апреля были приняты решения актива и составлен проспект «Мероприятий дирекции МГИ во исполнение решений Актива». Этим дело не закончилось.
В начале мая 1937 г. Нарком Здравоохранения Г. Н. Каминский создал Комиссию по обследованию МГИ под председателем клинициста проф. В. М. Левита, в составе профессоров С. Н. Давиденкова, Л. Н. Федорова, Б. И. Лавреньева, А. Д. Сперанского и Л. Я. Бляхера.
На первом заседании был заслушан доклад директора института С. Г. Левита. На втором, 15 мая, было спокойное деловое обсуждение перспектив МГИ, подробностей его работ. Выступил каждый из членов комиссии, кроме Федорова (директор ВИЭМ), который на этом заседании не присутствовал. Председатель заметил: «Было бы хорошо побывать у тов. Баумана [зав. отделом науки ЦК] и познакомить его с ходом нашей работы». Он предложил поручить проф. Эттингеру дать отзыв о клинических работах МГИ. (Т.С. Левит дал свои соображения по поводу отдельных пунктов отзыва Эттингера.) На этом комиссия могла бы закончить свою работу, тем более что на обсуждении в наркомате Г. Н. Каминский заключил: «Институт должен быть сохранен, это бесспорно».
Однако обсуждение МГИ продолжилось 23 и 25 мая. С выступлением двух аспирантов, членов месткома, атмосфера резко меняется: появляются напряженности, необоснованные претензии, клевета и предательства. Обсуждение шло и на заседании комиссии 9 июня 1937 г.
10-страничное заключение комиссии венчается выводами, и первый из них: «Обследованный Медико-генетический институт должен быть сохранен как научно-исследовательский центр по общей и медицинской антропогенетике». Далее сказано, что теоретическая часть работы должна быть усилена, что надлежит расширить связи с клиникой (диагностика стертых форм и дифференциация болезней), нужно сохранить близнецовую и терапевтическую клинику и создать другие опорные базы, сократить отделения антропологии и психологии. Наконец, «институт должен стать центром советской антропогенетики, быстро откликающимся на все реакционные фашистские лженаучные положения и гипотезы по антропогенетике».
29 июня 1937 г. С. Н. Давиденков, соглашаясь в целом с заключением комиссии и выводами, выразил «особое мнение» по двум пунктам. Он утверждал, что работы МГИ по генетике ряда болезней уже сейчас имеют большое значение для практического врача, а также он утверждает, отрицая упрек заключения, что факторы среды как раз принимаются в расчет в работах МГИ [442] .
Тем временем на июньском пленуме ЦК, где Сталин выдвигал Л. П. Берию и проводил предложение ввести упрощенный порядок следствий по политическим делам, произошло нерядовое событие: Г. Н. Каминский выступил с резкой критикой Берии. По позднейшим воспоминаниям Н. С. Хрущева, мгновенно был объявлен перерыв, после которого Каминский больше на публике не появлялся. Накануне пленума кандидат в члены ЦК Каминский был на «чашке чая», где в узком кругу высокопоставленных партийцев обсуждались способы смещения Сталина с поста генсека. Там был провокатор, и операция НКВД, по Антонову-Овсеенко, носила название «Чашка чая». Поэтому Сталин воспринял выступление Каминского – друга С. Г. Левита и покровителя МГИ – как сигнал к мятежу.
