Текст книги "Заря генетики человека. Русское евгеническое движение и начало генетики человека"

Автор книги: Василий Бабков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 51 (всего у книги 74 страниц)

Впоследствии сталинские идеологи составят из подобных заявлений voxpopuli, основание административных мер против генетики, и в первую очередь – против генетики человека. Но сейчас Сталин ставил задачу ликвидировать марксистскую философию (другой к тому времени не было) и заменить ее пропагандой генеральной линии партии: шаг влево, шаг вправо – уклон.

Генеральная репетиция лысенковских «дискуссий», как Ф. Г. Добржанский назвал первую публичную попытку критиковать теорию гена [282] , прошла 14 и 24 апреля 1931 г. в качестве собрания Общества биологов-материалистов Комакадемии. Председатель Общества Б. П. Токин говорил о партийности в теории: «крайние морганисты», среди которых много биологов-марксистов, «попали в плен к современной буржуазной генетике». Токин обвинил их в некритичном «восприятии учения Вейсмана о непрерывности зародышевой плазмы» и признании «изначальности гена», откуда следовали другие обвинения.

Токин сетовал, что «до сих пор мы имеем единственную, но неудачную попытку воспользоваться ленинскими работами со стороны С. Г. Левита [настоящего генетика] для разрешения проблемы внешнего и внутреннего в явлениях изменчивости и наследственности».

Насущной задачей стало разоблачение определенных лиц и школ идеалистического и механического направления [283] – прямое следствие беседы Сталина с бюро ячейки ИКП 9 декабря 1930 г.

В дискуссии Н. К. Кольцов настаивал, чтобы Токин дал ответ на вопрос: «С чем должны идти биологи-материалисты на строительство сельского хозяйства: с генетикой или ламаркизмом». Он высказал убеждение, что Токин считает, что «генетика должна быть положена в основу селекционной работы». Г. А. Баткис в ответ назвал Кольцова «руководителем реакционной партийной биологии», а Токин отверг попытку Кольцова «возглавить позицию единства теории и практики».

Резолюция собрания говорила о «борьбе с ламаркистскими школами типа Богданова, Е. Смирнова вместе с решительной борьбой против автогенетических концепций Филипченко и др., а также по существу автогенетических позиций Серебровского, Левита, Левина, Агола и др.» [284] . (В книге «Заочные курсы…» эта резолюция появилась со знаменательной опечаткой: говорилось о ламарксистских школах [285] .) Тогда ламаркистов Ю. Вермеля, Б. Кузина, Е. Смирнова прогнали из Биологического института Комакадемии, и они восприняли увольнение как происки генетиков. Однако мишенью идеологических атак стали прежде всего генетики.

Левита отдельно критиковали за исследования близнецов с целью выявить наследственные элементы поведения: «это является реакционнейшим вздором» [286] .С. Г. Левит, посвятивший программную статью «Генетика и патология. К кризису современной медицины» [287] аргументации тезиса, что клиническая генетика может быть выведена из кризиса с помощью передовой генетической теории, как выяснили бдительные товарищи, «извратил указание т. Сталина об отставании теории от практики» [288] . Левит уехал из Москвы, воспользовавшись Рокфеллеровской стипендией для работы в лаборатории Г. Мёллера в Техасе. Он был оставлен в покое – до времени, так как Сталин никогда не забывал вызова.

Первая генетическая дискуссия

В августе 48-го Сталин с помощью Лысенко объявил передовую науку вне закона. Решение было беспрецедентным, и Сталин, типичный восточный сатрап, в стране, не очень глубоко затронутой Европой, пошел на него не сразу. С высоты птичьего полета видны три волны натиска на генетику; сперва предполагалось укрощение науки [289] .

Первая дискуссия шла в печати с середины 1935 г., и ее кульминацией стала IV сессия ВАСХНИЛ, 19–27 декабря 1936 г. Основным был вопрос Кольцова: с чем строить сельское хозяйство – с генетикой или ламаркизмом? Ламаркизм (осужденный в философской дискуссии) представляли обскурант агроном Лысенко и другой обскурант, идеолог Презент, недавний воинствующий морганист.

К этому времени Лысенко был отмечен знаками симпатии Сталина, номенклатуры и обслуживающих их идеологов. 14 февраля 1935 г., на 2-м съезде колхозников-ударников в Кремле, Сталин прервал речь Лысенко. Газеты сообщили реплику Сталина: «Браво, т. Лысенко, браво! ( В зале аплодисменты )» [290] . В 1934 г. Лысенко стал украинским академиком, в 1935-м – академиком ВАСХНИЛ, и Сталин даровал ему персональный журнал «Яровизация», а летом 1936 г. на экраны страны вышел кинофильм о Лысенко.

Напротив, Н. И. Вавилов – глава растениеводческой империи и ведущего генетического института АН СССР – в 1935 г. был смещен с поста президента ВАСХНИЛ (он остался одним из трех вице-президентов). В 1935–1936 гг. он получил разрешение Оргбюро ЦК и Совнаркома на проведение VII Интернационального конгресса по генетике (август 1937) в Москве, но в Оргкомитет конгресса был включен также Лысенко и ряд номенклатурных лиц негенетиков; председателем Оргкомитета был утвержден А. И. Муралов, новый президент ВАСХНИЛ, а Вавилов назначен 2-м вице-президентом.

Летом 1935 г. Лысенко, ради власти любой ценой, направил сельскохозяйственному начальству страны лживый и льстивый рапорт: «При Вашей поддержке наше обещание вывести в два с половиной года, путем скрещивания, сорт яровой пшеницы для района Одесщины, более ранний и более урожайный, нежели районный сорт «Лютесценс 062» – выполнено. Новых сортов получено четыре» [291] .

В июле 1936 г. ВАСХНИЛ и АН СССР провели выездную сессию в Одесском институте Лысенко. Легко выяснилось, что потенциально перспективные методы в исполнении Лысенко неэффективны и что его новые предложения не обоснованны и бесперспективны. Оказалось, что получен лишь один кандидат на сорт, – он не прошел государственного сортоиспытания – 1163: «зерно пшеницы 1163 слишком мучнисто и, по словам акад. Лысенко, дает плохой сбор… Кроме того, сорт поражается и головней» [292] . Авторы возмутились отрицанием Лысенко существования вирусов. Особую озабоченность вызвало у них снижение стандартов сортоиспытания в результате деятельности Лысенко. По вопросам яровизации озимой пшеницы они подчеркнули: «В изложении акад. Лысенко и, по-видимому, в его представлении весь процесс очень близок к ламаркистской концепции “превращения”» [293] .

Интересный сюжет сообщил Д. В. Шаскольский. Пчеловод Б. М. Музалевский заявил небольшой доклад на сессии. Летом 1936 г. он был рядом с институтом Лысенко и заехал туда, чтобы получить подтверждение. Лысенко заинтересовался биологией пчелы, и в конце длинной беседы Музалевский спросил, как Лысенко удаются такие крупные дела. На что получил краткий ответ: «Я имею право входа» [294] .

При подготовке хода IV сессии в желательном для начальства направлении была развернута и весь ноябрь шла газетная кампания против Левита и его института. В декабре Левит был исключен из партии (понятно, что он был смещен с поста генерального секретаря Оргкомитета конгресса). Накануне сессии влиятельная «The New York Times» сообщила, что VII конгресс по генетике в Москве отменен советским правительством, что профессора Н. И. Вавилов и И. И. Агол арестованы в Киеве (там готовилась медико-биологическая конференция с богатой генетической секцией), что проф. С. Г. Левит подвергается травле [295] . После торжественного открытия IV сессии, перед началом научной программы, газеты напечатали официальный ответ, составленный так, что не оставалось сомнений в новом официальном статусе Вавилова и Лысенко: Вавилов, чей арест отрицался, будет критиковать «научные взгляды молодого ученого Лысенко», а последний будет защищать от Вавилова дарвинизм (взятый Агитпропом на службу) [296] .

На декабрьской IV сессии 1936 г. было четыре основных докладчика: Вавилов, Лысенко, Серебровский и Мёллер. Лысенко затронул два вопроса. Первый – «повышение качества посевного материала растений самоопылителей путем внутрисортового скрещивания» – был ранее подвергнут уничтожающей критике П. Н. Константиновым с соавторами, которые показали невозможность «обновления» сорта на основе «брака по любви», т. е. случайного скрещивания. (В опубликованном варианте [297] из речи Лысенко изъяты выпады в адрес Константинова и Лисицына.) Второй вопрос – тот самый ламарксизм : «переделка природы растения путем воспитания». Лысенко оказывает знаки почтения Вавилову (есть в стенограмме – урезаны в публикации) и старается обойтись без слова «ламаркизм», скомпрометированного в философской дискуссии: «…все абсолютно [генетики] несли одно – разве можно путем воспитания менять природу растения. Да это ламаркизм. На самом деле, товарищи, если из этого получается дело, а я дальше покажу, что получается, тогда это не ламаркизм, потому что ламаркизмом называется то, после чего дело не получается ( Аплодисменты ).

Дело заключается вот в чем. Никто не признает ламаркизм, и большего врага ламаркизма, как Презент, по-моему, трудновато найти ( Аплодисменты ).

И в то же время Презент не только поддерживает эту ламаркистскую вещь, которую я проповедую, но просто является, пусть он опровергнет и скажет, что я не прав, душой этого дела ( Аплодисменты )» [298] .

Лысенко стесняется слова «ламаркизм». До него не дошли впечатления от беседы Сталина с бюро ячейки ИКП в декабре 1930 г. Он не мог знать, что в 1906 г. некто «К. Ст.» писал на грузинском языке в провинциальной газете о своих симпатиях к неоламаркизму. В те годы на этот факт обратил внимание, вероятно, лишь один политик: полагают, что не он писал свой доклад, но он читал материалы и редактировал его [299] . В скором времени генетики ощутят последствия этого внимания.

Вавилов старательно избегал конфронтации и демонстрировал лояльность партийному руководству. Он настаивал, чтобы Г. Мёллер не касался генетики человека и ламаркизма. Но Мёллер (пославший в мае письмо Сталину о евгенике, где назвал представления Лысенко – Презента «пустой фантазией» [300] ), поддержанный Кольцовым, объединил эти вопросы в заключительной части доклада. Он другими словами повторил аргумент Филипченко 1925 г., известный ему от Кольцова, стойкого защитника генетики, ставшего на IV сессии 1936 г. лидером наиболее активной антилысенковской части аудитории. Основную часть его доклада читает Кольцов. Поблагодарив Кольцова, Мёллер читает заключение, замененное в опубликованной стенограмме тремя вялыми бессодержательными фразами. Приведем этот энергичный фрагмент.

«Мы должны удвоить наше внимание, чтобы не только высоко держать знамя в больших теоретических разделах нашей области, но даже еще выше в отношении той связи теории с практикой, какую мы покажем. Если, однако, наши выдающиеся практики будут высказываться в пользу теорий и мнений, явно абсурдных для каждого обладающего хотя бы элементарными знаниями в генетике, как положения, выдвинутые недавно Презентом, Лысенко и их единомышленниками, то ученые, являющиеся друзьями СССР, будут глубоко шокированы, ибо в данном случае стоящий перед нами выбор аналогичен выбору между знахарством и медициной, между астрологией и астрономией ( Аплодисменты ), между алхимией и химией.

Наконец, необходимо отметить, что если бы ламаркизм, идейная группа которого боролась здесь против генетики, получил здесь широкое распространение, то этим была бы создана благодатная почва для сильной идеологической поддержки претензий фашистов, верящих в сохранение зародышевой плазмы.

Должен казаться совершенно естественным вывод, что поскольку пролетарии всех стран и особенно колониальных в продолжение долгого времени были в условиях недоедания, болезней и при отсутствии возможностей для умственного труда и фактически были рабами, то они должны стать за это время по своим наследственным задаткам и биологически низшей группой по сравнению с привилегированными классами ( Аплодисменты ), как в отношении физических, так и умственных черт. Ведь согласно этой теории подобные фенотипические признаки должны были в некоторой степени отразиться и в половых клетках, развивающихся как часть соматических тканей.То обстоятельство, что эта порочная и опасная доктрина была бы логическим следствием ложных ламаркистских предпосылок, которые в настоящее время выдвигаются противниками генетики, должно заставить взяться с особенной резкостью поддерживать перед всем миром критическую научную концепцию наследственности и изменчивости. Обострение борьбы с фашизмом, свидетелями которой мы в настоящее время являемся, делает это особенно настоятельным ( Продолжительные аплодисменты )» [301] .

Глава VIII РАННЯЯ МЕДИЦИНСКАЯ ГЕНЕТИКА

«Левит Соломон Григорьевич родился 6 июля 1894 г. в небольшом городке Вилкомире Ковенской губернии (ныне – гор. Укмерге Лит. ССР) в очень бедной семье (отец – инвалид, работал сторожем). Из четырех сыновей лишь С. Г. (младший) сумел получить образование исключительно благодаря собственной инициативе и настойчивости (в письме – воспоминаниях, написанных по просьбе В. П. Эфроимсона в 1965 г., моя мама пишет «Он сам пошел в школу»). По ее же словам, в городе не было, пожалуй, более бедной семьи; так, например, моя бабушка старалась покупать более черствый хлеб «чтобы меньше ели». Огромное желание учиться и очень рано проявившиеся незаурядные способности маленького ученика привлекли внимание преподавателей. Благодаря их помощи и поддержке С. Г. уже с 10 лет начал работать – репетиторствовать. Первое время учеников подыскивали ему сами преподаватели. В дальнейшем весьма успешная работа С. Г. в качестве репетитора [с 10 лет] позволила ему не только окончить Городское училище и Вилкомирскую гимназию, но и помогать родителям.

С. Г. пришлось некоторое время заниматься преподавательской работой и после окончания гимназии, чтобы заработать на поездку в Россию для продолжения учебы и чтобы как-то обеспечить родителей (старшие братья довольно рано покинули семью).

В 1915 г., последним поездом – шло наступление на Литву немецких войск – С. Г. уехал в Петербург, где поступил на юридический факультет университета, но очень скоро стал студентом медицинского факультета I-го МГУ.

В 1919 г. С. Г. был мобилизован в качестве фельдшера в Красную Армию; затем, после того как очень тяжело переболел тифом, был демобилизован – для продолжения учебы.

В 1921 г. С. Г. вернулся в родной город (Литва уже не входила в состав России) за своей невестой (моей мамой). Родителей его уже не было в живых…» – писала для меня Тиля Соломоновна Левит, дочь С. Г. Левита.

В это время еврейская молодежь России стояла перед выбором одного из двух путей: преследование национальной идеи (религиозной, в конечном счете отъезд в Палестину) или же преследование идеи интернациональной. С. Г. Левит поначалу входил в Бунд, а после раскола Бунда вступил в большевистскую фракцию РСДРП.

Приведу здесь фрагмент телефонного разговора с Раисой Павловной Мартыновой, сотрудницы С. Г. Левита, 8 октября 1987 г., как он записан Тилей Соломоновной: «С. Г. очень уважал Н. И. Вавилова, дружил с ним. С Кольцовым – очень хорошие, очень уважительные отношения. Они ходили всегда на конференции в институты друг к другу. С. Г. выступал иногда с критикой евгенических взглядов. Н. К. Кольцов возражал, иногда отмалчивался. Их расхождения имели политическую основу». И еще один: «Очень чтил С. Г. работы Четверикова. Его брат, математик Н. С. – работал в Медико-генетическом ин-те. В трудные для Ник. Серг. годы и Ардашников, и Мартынова ему помогали – продуктами и т. д.».

Речь здесь идет об арестах Н. С. Четверикова. Зоя Софроньевна Никоро рассказала о том, что предшествовало одному из его арестов. В кольцовском институте женщина, занимавшаяся политпросвещением, кричит через коридор: «Николай Сергеевич, почему Вы не были на политинформации?» – Он кричит с другой стороны: «Я не вычитываю свои убеждения из утреннего номера “Правды”». З. С. Никоро посоветовала ему не ночевать дома, но он не послушал совета и был арестован.

Медико-Генетический Институт

Соломон Григорьевич Левит (1894–1938) по окончании 1 МГУ и службы в качестве фельдшера в Красной Армии, в 1921–1928 гг. работал в отделении клинической терапии проф. Д. Д. Плетнева. Организовал кружок врачей-марксистов при I МГУ и играл важную роль в Обществе биологов-материалистов Комакадемии. В 1925 г. стажировался в Германии (в лаборатории физической и коллоидной химии П. Рона); в 1929 г. опубликовал монографию «Геморрагические диатезы. Болезнь Верльгофа и сходные с ней патологические формы». В 1926–1930 гг. он был ученым секретарем Общества врачей-материалистов при Комакадемии. Одно время Левит держался ламаркистских воззрений. Это обычно для врача, физиолога, воспитателя, физкультурника: они наблюдают, так сказать, унаследование приобретаемых свойств в индивидуальном развитии и переносят наблюдение на развитие историческое. Но он быстро освоил современную генетику. Левит даже прошел стандартный дрозофильный практикум у А. С. Серебровского и стал, таким образом, научным внуком Кольцова.

С. Г. Левит был членом-учредителем Общества по изучению расовой патологии и географического распространения болезней. В конце 1928 г. С. Г. Левит создал Кабинет наследственности и конституции человека при Медико-биологическом институте. (МБИ основан В. Ф. Зелениным в 1924 г. как Клинический институт функциональной диагностики и экспериментальной терапии.) Кабинет был предтечей Медико-генетического института, дела жизни Левита.

Основные задачи Кабинета совпадали с задачами Общества расовой патологии. Это были: составление топологической карты хромосом человека (задача Т. Моргана, выяснение локализации генов на определенном участке хромосомы, на ином, несопоставимо более сложном объекте; в последние десятилетия ей соответствовал проект «Геном человека»). Далее, изучение географического распространения генофонда населения СССР (распространение на человека русской традиции экспериментальной генетики популяций С. С. Четверикова). Наконец, дифференциация патологических форм по данным генетики (новая задача, для нее были важны евфеника Н. К. Кольцова и теория генотипической среды С. С. Четверикова, а также изучение генетической гетерогенности нозологических единиц С. Н. Давиденкова).

Работа Кабинета включала стационарное изучение локальной популяции человека (на антропогенетической станции в селе Петровском); изучение близнецов, одно– и двуяйцовых; сбор генеалогий. В 1929 г. вышли «Труды Кабинета», том I [302] . В программной статье «Генетика и патология» в связи с современным кризисом медицины) С. Г. Левит опирался на последние достижения русской и американской генетики для новой постановки вопросов этиологии патологических форм. Передовая генетическая теория способна вывести клиническую практику из кризиса, утверждал Левит. (Как раз тогда, в декабре 1929 г., Сталин провозгласил отставание теории от практики и требовал находить такое отставание во всех областях деятельности.)

В 1930 г. Кабинет был расширен до Генетического отделения. В марте 1930-го Левит стал директором МБИ и переориентировал его на генетику человека, когда Зеленин впал в немилость и потерял некоторые из высоких постов [303] . «Труды», том II [304] , открывались статьей Левита «Человек как генетический объект и изучение близнецов как метод антропогенетики». Тогда же МБИ им. М. Горького поместился в новом роскошном комплексе зданий в стиле конструктивизма, на Калужской, напротив загородной усадьбы, где со второй половины 1930-х находится президиум РАН.

При завершении так называемой философской дискуссии (посредством которой И. В. Сталин навел свой собственный порядок в этой области деятельности) С. Г. Левит был подвергнут критике в качестве меньшевиствующего идеалиста. В декабре 1930 Левит по Рокфеллеровской стипендии уехал к Мёллеру и провел весь 1931 год в его Техасской лаборатории. Вернувшись в начале 1932-го в Москву (туда и обратно он ехал через Генетический отдел Н. В. Тимофеева-Ресовского в Берлин-Бухе), Левит узнал, что он больше не директор. Только что назначенный исполнять обязанности директора Б. Б. Коган свернул генетические исследования в пользу клинических. Левит провел полгода в Отделении патофизиологии 2-го Мед. Института. Он добился поручения ЦК и занялся восстановлением генетики в МБИ. Помогавшие ему друзья говорили, что это «равносильно самоубийству».

«С осени 1932 Институт после 8-месячного перерыва снова сосредоточился на разработке проблем биологии, патологии и психологии человека путем применения новейших достижений генетики и смежных дисциплин (цитологии, механики развития, эволюционного учения). Основные работы Института пошли по трем руслам: клинико-генетическому, близнецовому и цитологическому» [305] .

В день 5-летия института (март 1935) он получил название Медико-генетический, что отвечало тематике и методам. Работы 1934 и начала 1935 г. составили т. IV «Трудов МГИ» [306] . Том открывался работой Левита «Проблема доминантности у человека». Теория эволюции доминантности Рональда Фишера [307] , согласно которой вновь возникающие мутантные гены рецессивны, была общепринятой [308] . Тем временем Левит показал, что у человека большинство мутантных генов, в том числе патологических, доминантны, с низким и варьирующим проявлением. Его выводы нашли подтверждение в материалах по гередитарной патологии нервной системы С. Н. Давиденкова, сотрудничавшего с МГИ. Левит развил конкурирующую гипотезу, не нашедшую понимания у западных коллег. В 1958 г. вышло второе, дополненное и пересмотренное издание книги Фишера [309] . «Если через 25 лет эта глава потребовала пересмотра в большей степени, чем остальные, – писал Фишер в одном из добавленных фрагментов к главе «Эволюция доминантности», – это обязано, главным образом, прогрессу исследований в данном направлении, так что гипотетический и апологетический подход, который представлялся подходящим в 1930 г., был бы теперь вводящим в заблуждение» [310] . Теперь Фишер пытался объяснить не укладывающиеся в его схему факты наследственности у человека методологическими трудностями [311] , однако его аргументы, при сопоставлении с эмпирическими данными Левита, не представляются убедительными. Несомненно, различные объекты предрасполагают к разным выводам. Однако в свете работ школы эволюционной генетики Кольцова – Четверикова и школы неврогенетики С. Н. Давиденкова следует признать гипотезу Левита более адекватной.

Заметим, что в МГИ была переведена на русский язык пионерская книга Рональда Фишера «Генетическая теория естественного отбора», только первые семь глав (последующие главы VIII–XII посвящены евгенике в широком смысле: человеку и обществу, социальному отбору и наследованию плодовитости у человека, роли классов в эволюции человека, героизму и патриотизму, упадку цивилизаций и правящих классов). Материалы книги широко обсуждались и комментировались, к переводу проявлял интерес Фишер. Но печатание перевода было сперва задержано из-за идеологических придирок к евгеническим главам («…меня позабавило высказывание об анти-марксистском характере социологической части «Генетической Теории»…» – отвечал Фишер американскому биометрику Блиссу 15 февраля 1937 г., которого он просил узнать о печатании его книги в СССР), затем печатание книги было отклонено – из-за закрытия МГИ и связанной с ним кампании.

К концу 1933 года Медико-биологический институт им. М. Горького располагал отделениями: 1) генетики, 2) цитологии, 3) экспериментальной патологии, 4) внутренних болезней; кабинетами: 5) психиатрии, 6) одонтологии, 7) психологии, 8) конституции и биометрии; рядом обслуживающих научную работу кабинетов: рентгеновским, физиотерапевтическим, патологоанатомическим и др.

Планировалась организация всех разделов клинической медицины (глазные, ушные болезни и др.), расширение психологического кабинета, где работал А. Р. Лурия (фрейдомарксист и сторонник идеи о человеке как о чисто социальном существе) и превращение кабинета конституции в антропологическое отделение. Таким образом, С. Г. Левит, поначалу сузив направление МБИ, теперь возвращал институту те отделы, которые были при В. Ф. Зеленине (клинический, физиологический, биохимический, патофизиологический, эндокринологический), но ставил их на единый мощный теоретический фундамент.

Среди конкретных работ МБИ было замечательное теоретическое исследование В. П. Эфроимсона 1932 года. Анализируя равновесие между накоплением мутаций и интенсивностью отбора, он рассчитал темп мутационного процесса у человека [312] . В это время B. П. Эфроимсон был арестован по политическому обвинению (а в 1933 г. осужден ОГПУ по ст. 5810–11 на три года ИТЛ). Через отца он из тюрьмы передал текст для зачтения на семинаре. Статья не была опубликована; вскоре Холдейн независимо сделал аналогичную работу [313] . Приведу ответ Левита на вопрос Давиденкова об оценке уровня мутационного процесса у человека в планах МГИ на 1937 год: «…На эту тему вышла недавно работа Холдейна. Надо сказать, что у нас была сделана такая же работа года четыре тому назад и чисто случайно она не была опубликована. Причем у нас шла речь не только о гемофилии [как у Холдейна], но о целом ряде наследственных признаков человека, которые ведут к уменьшению размножаемости. Безусловно, это важная задача, и этим надо заниматься…» [314]

К клинико-генетическому анализу болезней относилось в первую очередь изучение этиологии болезней, то есть выяснение, в какой мере данная болезнь обусловлена наследственными факторами, и каков тип наследования, и в какой мере и какими именно факторами среды. Из достижений МБИ в этой области выделялась работа проф. C. Н. Давиденкова (он закончил это исследование в Институте усовершенствования врачей в Ленинграде) о боковом амиотрофическом склерозе, этиология которого оставалась неясной. Давиденков выяснил, что причиной болезни является один доминантный ген с неполным проявлением и варьирующим выражением. Носители гена, у которых обнаруживаются лишь зачаточные формы болезни, больными себя не считают; поэтому до исследования Давиденкова не удавалось выяснить наследственную природу болезни. Аналогичное клинико-генетическое исследование сирингомиэлии провели Крышова и Духовникова, сотрудники Давиденкова.

Большое значение МБИ придавал обследованию одно– и двуяйцовых близнецов. Близнецовый метод, предложенный Ф. Гальтоном, начал использоваться в евгеническом отделе ИЭБ (работы Г. В. Соболевой и др.), но по размаху работ институт Левита вышел на первое место в мире. В конце 1933 г. обследованием было охвачено 600 пар близнецов, весной 1934-го – 700 пар, а весной 1937 г. было 1700 пар. В МБИ близнецы изучались врачами всех специальностей; им оказывалась необходимая медицинская помощь; при МБИ был детский сад (на 7 пар близнецов в 1933-м); по предложению С. Г. Левита, в консерватории обучалось 5 пар близнецов, для выяснения более эффективных методов обучения. К 1933 г. применение близнецового метода дало результаты в выяснении роли наследственности и среды в физиологии и патологии ребенка, в изменчивости электрокардиограммы, некоторых психических признаков и т. д. Другой круг вопросов в близнецовых исследованиях касался корреляций различных функций и признаков организма; третий был посвящен выяснению сравнительной эффективности различных способов обучения и целесообразности того или иного воздействия.

Первая задача, которую следовало решить институту в рамках цитологического исследования человека [315] , – найти доступный метод изучения и подсчета хромосом человека. Метод подсчета хромосом в делящихся лейкоцитах крови, выращиваемых в культуре ткани, разработал Г. К. Хрущов. (После 1912 г. диплоидным числом считалось 48; набор из 46 хромосом у человека был установлен лишь в 1956-м.) Проверкой предположения об изменении хромосом человека при лейкемии занимался А. Г. Андрес. В 1937-м сотрудники МГИ вплотную подошли к открытию хромосомных аберраций у человека; это открытие было сделано спустя 20 лет учеными Франции, США, Англии.

Н. С. Четвериков и М. В. Игнатьев занимались разработкой вариационно-статистических методов для интерпретации получаемых данных. Л. Я. Бляхер и другие исследовали проблемы регенерации и т. п.

При выдающемся прогрессе исследований за короткий срок (около полутора лет) следовало оценить перспективы.

Конференция 1934 года

4 апреля 1934 г., после предварительных переговоров в начале года, председатель Ученого медицинского совета НКЗдрава РСФСР проф. Е. И. Марциновский направил проф. С. Г. Левиту краткое письмо с просьбой взять на себя, от имени УМС, «организацию широкого совещания, посвященного вопросам генетики». Левит назвал широкий и весьма представительный состав совещания, наметил семь докладов по крупным проблемам, назначил дату. Марциновский распорядился перевести на счет МБИ две тысячи рублей из средств УМС (в ответ на запрос о трех тысячах для «лиц с периферии»). На этом бюрократическая часть дела закончилась [316] .

Конференция по медицинской генетике прошла 15 мая 1934 года в Медико-Биологическом Институте.

Во вступительном слове С. Г. Левит указал характер конференции: «поскольку сегодняшняя конференция является первой в истории советской биологии и медицины – она имеет одну специфическую задачу», а именно «наметить принципы исследований в этом направлении, пределы и области применения достижений генетики». Последующие конференции (ближайшая назначена на осень 1936 г. в Киеве) должны заниматься по преимуществу конкретными исследованиями, то есть там будет значительное число кратких сообщений по частным вопросам. Но задаче дня отвечали семь докладов, крупными мазками рисующие состояние области исследований в момент ее рождения, проблемы, подлежащие решению, и должные методы. Вот их список.

...

1.  Проф. Г. Г. Мёллер. Некоторые основные этапы развития теоретической генетики и их значение с точки зрения медицины.

2.  Проф. Н. К. Кольцов. Роль генетики в изучении биологии человека.

3.  Проф. С. Г. Левит. Объем и задачи курса генетики для студентов-медиков и врачей.

4.  Проф. С. Н. Давиденков. Генетика и клиника.

5.  Проф. Т. И. Юдин. Конституция и генетика.

6.  Проф. В. В. Бунак. Конституциональные типы в генетическом освещении.

7.  А. Г. Андрес. Вопросы медицинской кариологии [317] .

Отметив известные недостатки человека как объекта генетического исследования: невозможность эксперимента, малочисленность потомков пары, длительность периода полового созревания и проч., С. Г. Левит указал на ряд его преимуществ в этом отношении. Это «совершенно исключительная изученность человека в морфологическом и физиологическом отношениях, позволяющая, в частности, проводить тонкие различия там, где дело идет о фенотипически весьма сходных явлениях»; далее, «тот факт, что лишь человек обладает в развитом виде тем особым качеством, которое мы называем психикой и которое главным образом благодаря человеку является новым объектом генетического анализа»; затем, это наличие у человека как одно-, так и двуяйцовых близнецов, «представляющих собой исключительно благоприятный объект для изучения в особенности генетики количественных признаков и динамики их развития»; наконец, «почти полное отсутствие естественного отбора в современном человеческом обществе, вследствие чего громадное количество патологических генов, которые в диких условиях погибли бы, сохраняются в популяции человека, представляя таким образом богатый материал для генетических и генетико-географических исследований».