Текст книги "Подлинные мемуары поручика Ржевского"

Автор книги: Валерий Шамбаров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 29 страниц)

Мацек: Мы охотно принимаем ваши извинения, госпожа Томсон.

Мацекова: Завтра так завтра.

Г-жа Томсон: Я уж его ругала-ругала! Фирма-то прадедовская, солидная, не к лицу так позориться. А он только плачет. И то – какой спрос с пьяненького?.. Может быть, желаете чаю, господа?

Мацек: Нет. Мы, пожалуй, поедем. Думаю – в ресторан? Уже полдень, а ты с вечера ничего не ела.

Г-жа Томсон: Уж не обессудьте, что так неладно получилось! Завтра я сама за ним прослежу, чтобы ни капли. Ведь он, как ребенок большой.

Мацек: Спасибо. До завтра, госпожа Томсон!

Г-жа Томсон: Дай вам Бог здоровья!

Мацекова: А где господин Томсон сейчас?

Г-жа Томсон: Где ж ему быть? Уложила в постель. Лежит и плачет. Он как ребенок большой. Как выпьет, так всегда плачет.

Мацекова: Карл, может быть, завтра подарить ему цветы? Например, букетик незабудок? Как ты думаешь, это будет хорошо?

Мацек: Букетик незабудок?

Г-жа Томсон: Букетик незабудок…

Мацекова: Букетик незабудок.

ЗАНАВЕС

ПОСЛЕДНИЕ ДНИ ВЛАСТЕЛИНА

Азиатская драма в двух действиях.

Действующие лица:

Хан

Наложница

Лекарь

Обмывальщица трупов

Танцовщица

Действие первое

Шатер старого Хана. Сам он лежит на коврах, обложенный подушками. Рабыня-Наложница занята уборкой. Где-то вдалеке глухо и монотонно бьет большой барабан.

Хан: Это большой барабан. Только он стучит неправильно. В былые времена он стучал так – раз-два-три, раз-два-три, раз-два, раз-два… Это сигнал похода. Это подо мною конь. Это в руке копье. Запах конского пота. И запах степи. Бьет в ноздри, захлебывает легкие, кружит голову. Степной ветер рвет халат. А за спиной диким грохотом катится лавина атакующей конницы…

Наложница: Почему ты думаешь, что он бьет неправильно? Наверное, кто-то просто барабанит от нечего делать.

Хан: Разве может быть нечего делать, когда есть степь? В степи нужно мчаться…

Наложница: Куда мчаться-то? И зачем? Ведь ты уже завоевал все вокруг, что только мог.

Хан: Это самое обидное – мог… Когда-то мог! Мог ведь!

Наложница: Успокойся, повелитель. Тебе вредно волноваться. И без того день тяжелый – такая духотища!

Хан: Да, совсем нечем дышать. Откинь полог, впусти ко мне свежий воздух.

Наложница: Чтобы какой-нибудь случайный сквозняк тебя доконал? Нет, повелитель, и не проси.

Хан: Ты опять мне перечишь? А не боишься лишиться головы?

Наложница: Пожалуйста. Я – твоя рабыня, и моя голова в твоем распоряжении. Только это напрасно. Исполнить приказ все равно будет некому.

Хан: Неужели действительно никого не осталось?

Наложница: Я уже говорила тебе – никого. Все ушли.

Хан: Интересно, далеко?

Наложница: Разве могли они далеко уйти от государя? Да и незачем. Просто на безопасное расстояние. Слышишь, где бьет барабан?

Хан: Странно. Почему такое расстояние они сочли безопасным?

Наложница: Потому что там уже не слышно твоего голоса. Мало ли, что ты можешь сейчас приказать? У больных людей бывают самые неожиданные фантазии.

Хан: Да уж, кто знает, что придет в голову властелину напоследок?

Наложница: Не обязательно напоследок. Может, просто в плохом самочувствии или в бреду. А жить-то всем хочется.

Хан: Но если они так боятся моей агонии, почему не приблизят конец? Прислали бы убийц, и все.

Наложница: Кто ж на это согласится? Появись тут убийцы, ты прикажешь им перебить тех, кто их послал. А потом друг дружку. Разве они смогут ослушаться приказа властелина?

Хан: Поэтому я и жалею, что никто не додумался прислать убийц. Скучно.

Наложница: Единственный шанс убить тебя – застать спящим. Но кто же не знает, как чутко ты спишь?

Хан: В степи от этого часто зависит, проснешься ли.

Наложница: Кроме того, разве я не стерегу твой сон и не готова разбудить тебя при первой же опасности?

Хан: Да, я вижу твою заботу. Даже начал привыкать к тебе. Интересно, правда? Еще недавно для властелина сбивались с ног сотни слуг, а теперь управляется одна рабыня.

Наложница: Конечно, я не в состоянии заменить весь твой двор, чтобы создать для тебя привычные условия, я одна и всего лишь женщина. Но делаю, что в моих силах, да и потребности у тебя стали меньше.

Хан: А почему ты не ушла, как все?

Наложница: Куда? Снова кто-нибудь поймает и на базар – продавать. Очень не люблю, когда меня продают. Торчишь нагишом на солнцепеке, пока договариваются, разглядывают, торгуются из-за каждого медяка. И каждый норовит не прогадать – общупать, пальцы засунуть то в рот, то между ног. А руки грязнущие, того гляди заразу подцепишь.

Хан: Значит, заразы боишься больше, чем властелина? Разве ты не знаешь, сколько моих приближенных расстались с жизнью? И часто случайно, по ошибке.

Наложница: Знаю.

Хан: Врешь. Даже я этого точно не знаю.

Наложница: Зато я знаю точно, что все твои люди разбежались, опасаясь таких случайностей. Поэтому пока ты жив, здесь для меня самое безопасное место.

Хан: Да, уж если мой шатер стал безопасным местом, значит и впрямь недолго осталось. А жаль. Так хотелось еще хоть разок ощутить степь.

Наложница: Зачем хоронить себя прежде времени? Я всего лишь рабыня, но сделаю все, чтобы ты еще жил да жил.

Хан: И это ты называешь жизнью?

Наложница: А чем не жизнь? Ты привык к большему, но тут уж ничего не поделаешь. А все, что зависит от меня, я сделаю.

Хан: Не пойму, зачем ты так стараешься?

Наложница: Чтобы тебе было хорошо.

Хан: А разве ты знаешь, что такое хорошо?

Наложница: Что ж в этом сложного или особенного?

Хан: Сложного – ничего. А особенное – все. Ты знаешь, как пахнет степь?

Наложница: Знаю. Но ничего особенного в этом не нахожу. Это когда гонят с базара на базар. Жара, грязь и пыль.

Хан: Ты ничего не видела в жизни.

Наложница: Я видела базары.

Хан: То есть – ничего.

Наложница: Неправда. Я опытная рабыня. Я видела много базаров.

Хан: Я тоже. Но как раз в них нет ничего особенного.

Наложница: Те базары, до которых добрался ты, были уже мертвы.

Хан: Не всегда. В Дамаске, например, еще торговали. Правда, когда я после осады вошел в город, лучшими товарами там считались собачье мясо и человечина. Ну и что? В Ширазе наоборот, уцелело столько жителей, что цена на раба упала ниже миски плова. Все равно ничего интересного.

Наложница: О, ты видел снаружи, а не изнутри. Тебя никогда не продавали на базаре, да и сам ты никогда не продавал и не покупал. Это другая жизнь, недоступная тебе. Например, ты собираешь войско и идешь в другие страны…

Хан: Да. Для этого большой барабан бьет сигнал похода. И через степи начинает движение лавина моей конницы…

Наложница: А на базаре эти страны собираются в одном месте. Даже те, которые уже уничтожены. Меня в Хайрабаде покупали и продавали вавилонские купцы, хотя ты уже утопил их город.

Хан: Неправда. Я не топил города. Я утопил только население.

Наложница: Для тебя событие – битва. Но и для базара твоя битва – событие. Новые рабы, новые рассказы. Для тебя победа – груды богатств. Но от твоих воинов богатства все равно попадут на базар.

Хан: Тебя послушать, так твой базар и есть полнокровная жизнь.

Наложница: Одна старая славянка так и говорила. Когда было хорошо: базар – это жизнь! Когда было плохо: жизнь – это базар.

Хан: Дура она была, эта твоя старая славянка.

Наложница: Нет, она не была дурой. Ее продавали раз тридцать от Магриба до Китая. Славяне вообще хорошие рабы, послушные и выносливые.

Хан: Но разве это – жизнь?

Наложница: А чем она хуже любой другой?

Хан: Хотя бы тем, что в моей жизни нет купцов, которые засовывают грязные пальцы в рот и между ног.

Наложница: Зато много других недостатков.

Хан: Ты права. Мне труднее ощущать свою беспомощность.

Наложница: Это и не нужно ощущать. С этим приходится смириться.

Хан: В том-то и дело, что смириться с этим я не могу.

Наложница: Почему?

Хан: Потому что для меня степь пахнет совсем не так, как для тебя.

Наложница: Я могу доказать тебе, что беспомощность – далеко не самое худшее.

Хан: Нет, не сможешь. Потому что я рассвирепею и прикажу посадить тебя на кол.

Наложница: Пожалуйста. Я – твоя рабыня, и мой зад в твоем распоряжении.

Хан: Да, задница у тебя аппетитная. Но если ты считаешь, что это спасает от наказания, то ошибаешься. Гораздо более совершенные зады корячились на колах. Если бы ты видела, какие ягодицы были у Гюзели! Когда она мне изменила, палач Фархад аж стонал, работая над ними.

Наложница: Что ты, повелитель! Я прекрасно сознаю, что всего лишь второсортная наложница, на которую еще недавно ты и не обратил бы внимания. И что связана с тобой лишь волей случая, а не из-за каких-то своих качеств. Но Фархад уже мертв, а все остальные предпочитают оставаться живыми и ушли на безопасное расстояние.

Хан: Это правда. Недавно я и не знал о твоем существовании, мало ли вас было в гареме. И неужели все, кроме тебя, тоже разбежались?

Наложница: Все. Беспомощность властелина слишком опасна.

Хан: Действительно, хоть убийц бы подослали. А вон там – не они?

Наложница: Нет, повелитель, это просто тени.

Хан: Чьи?

Наложница: Кто знает? Я от той же славянки на базаре слышала, что к людям в их последние дни иногда приходят тени их жертв. Не знаю, правда ли, но славяне в это верят.

Хан: Жертв? Но тогда почему их всего две?

Наложница: Может, они не приходят помногу? Может, это самые важные – какие-нибудь цари, вельможи?

Хан: Я убил многих царей и еще больше вельмож.

Наложница: Тогда может, кто-то из близких, жен.

Хан: Чепуха. Я казнил многих близких и жен. Но если все же так, то вон та тень похожа на Зубейду. Веселая была женщина, задорная. И шея такая, что даже жаль было рубить. Впрочем, она сама виновата, не надо было доводить меня до такого. А другая тень похожа на визиря Юсуфа. Умный человек, всегда сидел у меня по правую руку… И на персидского шаха тоже похоже. Хотя шаха так истоптали лошадьми, что я могу и ошибиться. Все равно не пойму! Почему Юсуф, почему шах, а не Фархад? Он был мне гораздо ближе. И почему Зубейда, а не Чичак? Чичак я любил сильнее, да и казнил напрасно, по ошибке. Нет, и не спорь, Чичак была намного лучше Зубейды. И нежнее, и ласковее. И обладала редким качеством – когда не нужна, умела быть незаметной.

Наложница: Хорошо, я постараюсь подражать ей, повелитель.

Хан: Подражать все равно не получится. Мне нравились ее родинки, а у тебя таких нет. Одна, очень трогательная, на левой груди ниже соска. И три рядышком, треугольником, на пояснице.

Наложница: А может, это уже наши собственные тени? Старая славянка рассказывала, что к людям приходят и собственные тени, но уже совсем близко от смерти.

Хан: По-моему, она все-таки была дурой, эта твоя старая славянка. Близко от смерти! Ты что, решилась провожать меня на тот свет, чтобы и там оберегать от сквозняков?

Наложница: Во всяком случае, после твоей смерти я не жду ничего хорошего.

Хан: И что же еще мудрого рассказывала твоя старая славянка?

Наложница: Что умершие иногда слетаются на свежую кровь, иногда на человеческое тепло, иногда на свет.

Хан: На свежую кровь? Умершие? Нет, что ни говори, а она дура.

Наложница: Все равно ты скучаешь. Давай я зажгу второй светильник и проверим, не слетятся ли новые тени… Видишь, их стало четыре!

Хан: Опять слишком мало. И опять между ними нет Чичак. И других нет самых достойных. Нет царя Сирии, нет эмира Джафара. Нет даже Гюзели! Она была прекрасной и свободолюбивой, как дикая кошка. Фархад аж стонал, когда она попала в его руки! И даже в смерти была так красива, что я поцеловал ее в губы. Несмотря на измену! И почему среди теней нет моих полководцев, Фаруха и Марбека?

Наложница: Зачем ты зовешь мертвых? Неужели тебе не страшно, если бы они все пришли – тысячи, сотни тысяч!

Хан: Больше. Наверное, миллионы. Но почему мне должно быть страшно? Я вспомнил бы их всех, от первого до последнего. У меня была богатая жизнь. Потому что я – мог! Потому что в руке было копье… степной ветер рвал халат… грохот атакующей конницы… Нет, я с большим удовольствием вспомнил бы каждого.

Наложница: Но как же их не бояться, если их так много?

Хан: А зачем бояться? Они все время со мной. Они живут в моей голове – и отдельные лица, и толпы, которые конница сгоняла в пропасть. И города, в развалинах которых сегодня гнездятся совы и шакалы. Наверное, остался я один, кто все это помнит. И все это окончательно умрет вместе со мной. Любопытно, да? Моя смерть будет смертью миллионов, которые я же убил… Только это, пожалуй, слишком сложно для тебя. Да сложно, если, ухаживая за мною, ты боишься всего лишь мертвецов.

Наложница: Боюсь. Хотя они действительно не страшнее одного живого тебя.

Хан: Едва живого.

Наложница: Разве это менее опасно?

Хан: Нет. Но более обидно.

Наложница: Это твоя беда. Это плата за жизнь, в которой не суют грязных пальцев между ног. Зато жизнь на базарах и грязные пальцы отучают от понятия “обидно”.

Хан: Тебе не кажется, что ты забываешься?

Наложница: Ох, и вправду забылась – пора готовить ужин.

Хан: А что, повара тоже попрятались?

Наложница: В первую очередь. Больному так легко не угодить. (Рабыня уходит).

Хан: Все-таки интересно, неужели барабанщик так быстро забыл самый важный сигнал? Раз-два-три, раз-два-три, раз-два, раз-два… (Входит Лекарь). Смотри-ка, лекарь пожаловал! А я, признаться, уже думал, что мне больше не суждено увидеть ни одной физиономии.

Лекарь: Как можно, государь! Это мой долг.

Хан: Долг? Странное слово. Разве ты у меня что-то одалживал?

Лекарь: Лекарь одалживает опыт всего человечества, когда учится. А потом он возвращает этот долг. Каждому, в том числе и тебе, которому я служу.

Хан: Мне многие служат. Но пришел только ты. Зачем?

Лекарь: Чтобы узнать, как твое здоровье.

Хан: Его нет, и тебе это известно. А я пока есть. Тут все ясно. Неясно лишь, зачем ты ходишь сюда? Я понимаю, как людям интересно знать, долго ли мне осталось. Но зачем твои визиты нужны мне?

Лекарь: Я надеюсь, что они все же приносят тебе пользу.

Хан: Какую? Правду от тебя все равно не узнаешь, потому что я знаю ее лучше тебя, а ты боишься в ней признаться даже самому себе…

Лекарь: Я принес тебе новые лекарства?

Хан: Разве они помогают от старости и беспомощности? Разве они способны вернуть мне вчерашний день или подарить завтрашний? В лучшем случае – продлить сегодняшний.

Лекарь: Это тоже немало.

Хан: Да кому он нужен, вот такой сегодняшний?

Лекарь: Не надо так, государь! Для твоего возраста, твоих ран и болезней состояние очень неплохое. Ты можешь видеть, немного двигаться, говорить.

Хан: Э, даже говорить, и то не с кем. Пожалуй, польза в твоем посещении все же есть, а то я уже устал от базарной бабьей болтовни. Смешно! Какая жизнь стала – чтобы поговорить об умных вещах, приходится ждать лекаря!

Лекарь: Я счастлив, если мое общество может быть приятно.

Хан: Может. Другого-то все равно нет. А ты много учился, видел много стран.

Лекарь: Это правда. Если выбрал путь служения добру, надо отдавать себя целиком. Сначала – чтобы получить знания, потом – чтобы нести их людям. Поэтому настоящий лекарь всю жизнь в дороге, как перекати-поле.

Хан: Да, перекати-поле – это жизнь. Ветер подхватывает его клубками и несет… под копыта… Значит, ты любишь степь?

Лекарь: Люблю, государь.

Хан: И я. Только никак не могу это объяснить словами.

Лекарь: Слова бедны, ими не все объяснимо. Я в степи чувствую себя иначе.

Хан: Верно! Совсем-совсем иначе!

Лекарь: Города – это люди. Но люди для меня – это еще и болезни. Болезни, болезни… Конечно, это моя работа, но беспрерывная работа отупляет, теряешь какую-то путеводную нить. А в степи этого нет.

Хан: Правильно! Правильно, лекарь! В степи нет болезни! Там есть только жизнь. И смерть.

Лекарь: Ну, признаться, я об этом не задумывался. Жизнь и смерть в компетенции высших сил, а не лекаря. Зато можно расслабиться, отвлеченно поразмышлять. Степь, с этой точки зрения – просто кладезь мудрости.

Хан: Конечно! Чего стоит один запах! Ты помнишь запах степи?

Лекарь: Честно говоря, я стараюсь не отвлекаться на такие частности, хотя это не всегда удается. Отдельные запахи лекарственных трав сознание отмечает само – профессиональная привычка.

Хан: Вот как? Может, ты и ветер умеешь не замечать?

Лекарь: Как же его не заметишь? Постоянно мешает, сбивает с мысли. Только углубишься в какую-нибудь важную проблему, а он тут как тут.

Хан: Постой, лекарь! Если убрать запах и ветер, то что вообще остается в степи? О чем же там еще можно размышлять?

Лекарь: Ученые люди привыкли размышлять о вещах более прочных и фундаментальных, можно сказать вечных. О государствах, народах, человеке.

Хан: Но эти вещи наоборот, самые непрочные! Призрачные! Сегодня они есть, а завтра – пыль! Сегодня могучая империя, а завтра забывают ее название, сегодня народ, считающий себя великим, а завтра это рассеянные вереницы нищих. Разве не глупо размышлять о таких мелочах?

Лекарь: Об этом не мне судить. У каждого свой жизненный путь и свое призвание, один служит добру, другой разрушает.

Хан: Опять ты пытаешься не замечать целого и выделять какие-то отдельные запахи! Но так не бывает! Жизнь тоже разрушает, а смерть тоже созидает. Я уничтожил много городов, но из их богатств и мастерства их жителей возникли новые. А пепелища империй расчистили и удобрили почву для свежих порослей, других народов.

Лекарь: Вот видишь, государь, всегда любопытно размышлять о скрытых от нас явлениях и взаимосвязях.

Хан: Сейчас – да. Но как можно о подобных глупостях думать в степи?

Лекарь: Просто там, как и сейчас, это лучший и полезнейший способ занять время.

Хан: Разве в степи может быть лишнее время? Ведь сама степь подсказывает, что по ней нужно мчаться!

Лекарь: С какой целью, государь? Ты уже завоевал все вокруг, что только мог.

Хан: Вот именно – мог. Это и есть самое горькое.

Лекарь: Что ты, повелитель! Когда знакомишься с людьми через их болезни, привыкаешь видеть жизнь несколько иначе. Это мир несчастных, и многие несут куда более тяжкое бремя, чем ты.

Хан: Несут. Только был ли хоть кто-то из них властелином?

Лекарь: Нет. Но все они – люди. Поэтому и нуждаются во мне.

Хан: А ты в них разве не нуждаешься? И в их болезнях?

Лекарь: И я в них, конечно, нуждаюсь. Какой же я лекарь, если не донесу свое искусство до человека?

Хан: А ты знаешь, что такое человек?

Лекарь: Как же мне этого не знать? Устройство человеческого тела я изучил в совершенстве.

Хан: Да, помню. Палач Фархад хвалил твои знания. Он, кажется, даже учился у тебя.

Лекарь: Он часто приходил, интересовался. Расспрашивал о болевых точках, узнавал, как работают разные органы, и как они связаны между собой. Но он и сам неплохо разбирался в этих вопросах.

Хан: Да уж, про каждую жилочку знал – не только куда ведет, но и как на человека действует. И массаж делал замечательно.

Лекарь: С ним было любопытно общаться. Он даже показал мне оригинальный способ прощупывания одного нервного узла.

Хан: Так он же не только у тебя учился – у китайцев, у европейцев. Зато уж дело знал! Казалось бы, ну чего проще – посадить человека на кол? Но он ухитрялся сделать это так ювелирно, чтобы не задеть ни одного важного органа, и тот жил на колу еще неделю! Каково?

Лекарь: Для этого нужно основательное знание анатомии.

Хан: И я о том говорю. Даже жаль, что пришлось казнить. Все жадность! Зарабатывал хорошо, одежда приговоренных тоже ему шла, так еще зачем-то понадобилось брать с них взятки! Ну и что, пригодились ему эти лишние деньги? Глупо.

Лекарь: Истинную ценность представляют только знания. Ведь они преобразуют самого человека. Увы, большинство людей в этом отношении действительно слепы.

Хан: А как же тебе удалось прозреть?

Лекарь: В процессе учебы. Благодаря тем же знаниям.

Хан: А где ты учился?

Лекарь: В разных местах, у разных учителей.

Хан: Понятно. Чтобы иметь в запасе разные точки зрения на каждый случай.

Лекарь: Просто у разных учителей разные школы и подходы. Я учился в Герате, Дели, Багдаде, Ширазе, Вавилоне и Дамаске.

Хан: Хорошие были города, я их помню. Подумать только, в Ширазе было столько жителей, что цена за раба упала ниже миски плова! А в Дамаске за время осады половина вымерла и была съедена оставшимися. Самое занятное было в Вавилоне, когда я приказал собрать всех жителей, и гнать плетьми в воду.

Лекарь: Четыреста тысяч человек…

Хан: Что ты, гораздо меньше! Перед этим были бои, штурм. Так что всего тысяч триста. Но все равно получилось впечатляюще. Представляешь – непрерывный поток голых людей во главе с царем и его семейством. Их подстегивают, и они идут топиться. Идут день, другой…

Лекарь: Мне трудно это представить. В Вавилоне я лечил людей от холеры. И остальные города помню живыми, многолюдными. Они были довольно красивы.

Хан: Да, очень красивы. Я их тоже помню еще не разрушенными. Как раз перед твоим приходом я пытался втолковать рабыне интересную мысль – в моей голове сохранились города, государства, люди, целый мир, которого никто уже не увидит. Мир, который я же уничтожил.

Лекарь: Один мудрец сказал, что каждый человек – это целый мир.

Хан: Такое могла сказать и глупая старая славянка. Разве так уж мудро изрекать очевидные вещи? (Вбегает Танцовщица и начинает танец.) А это что еще такое?

Лекарь: Кажется, это танцовщица.

Хан: Зачем она здесь?

Лекарь: Наверное, вспомнила, что во время ужина положено развлекать государя.

Хан: Она что, так глупа?

Лекарь: Может, просто дисциплинирована.

Хан: И что это она изображает?

Лекарь: Это “Бегущий ручей”, магрибский танец. Он успокаивает, несет прохладу. Здесь основное внимание надо обращать на контраст между крепостью мышц спины и мягкими движениями живота – будто вода струится по каменистому ложу…

Хан: Стоп, хватит! Девочка, может быть, ты поможешь мне разрешить один спор. Тебя когда-нибудь продавали на базаре?

Танцовщица: Нет, повелитель. Я родилась при дворе.

Хан: И степи ты тоже не видела?

Танцовщица: Нет, повелитель. Я при дворе и росла, и воспитывалась, и училась.

Хан: Чему же тебя тут могли научить?

Танцовщица: Разным танцам и всем прочим способам угождать повелителю.

Хан: Тогда угоди мне. Сгинь с моих глаз. (Танцовщица убегает.) А где ты научился разбираться в танцах?

Лекарь: Я служил у многих владык, и везде приходилось осматривать танцовщиц на предмет здоровья.

Хан: Да, в твоем возрасте это, пожалуй, еще приятно. Аппетитные сисечки, попочки…

Лекарь: Мы привыкаем видеть это несколько иначе. Ты назвал некоторые органы аппетитными, а для лекаря это складки, в которых может притаиться лишай или грибок. Для любовника промежность – лишь вожделенная цель, а для меня – необходимость проверить, нет ли там гнойных выделений или другой дурной болезни…

Хан: Так ты что – аскет или… в этом роде?

Лекарь: На пути служения людям приходится во многом себя ограничивать. Ремеслу лекаря надо отдавать себя целиком, не размениваясь на мелочи.

Хан: Наверное, это трудно?

Лекарь: Сначала – да. А потом обретенное знание помогает не замечать второстепенного. Скажем, если человек для придворной карьеры решил стать евнухом, ему тоже сначала трудно. Но потом он переходит в другое качество с другой системой ценностей.

Хан: Как ради должностей и власти становятся евнухами, понятно. Но какова твоя цель?

Лекарь: Я же говорил – служение людям.

Хан: Это средство.

Лекарь: Служение людям – это одновременно и цель.

Хан: Как у евнуха? Он ведь тоже видит средство в служении определенным людям, а цель – в служении на более высоком посту, с большей властью и большими возможностями обогащения?

Лекарь: Есть и разница. Ведь я еще и несу людям добро.

Хан: Да откуда ты знаешь, что такое добро, раз в степи ты отбрасываешь ветер и запах, а в женском теле замечаешь лишь гнойные выделения?

Лекарь: Такова уж моя жизненная дорога. Хотя конечно, она не единственная.

Хан: Почему же тогда ты считаешь, что добро – одно?

Лекарь: Так уж устроен мир. В нем много сложных вопросов.

Хан: Много. Например – почему я тебя не убил?

Лекарь: Наверное, потому что я лекарь. И имею репутацию хорошего лекаря

Хан: Неправильно. Разве я убил мало хороших лекарей? В том же Вавилоне, в Индии…

Лекарь: Тогда мне просто повезло. Когда лекарь был тебе не нужен, наши дороги не пересекались. А когда тебе понадобилось мое искусство, я оказался поблизости.

Хан: Может, и повезло. Посмотрим. Но сейчас твоего искусства мне не надо. Иди и забери свои лекарства.

Лекарь: Если ты опасаешься, что они отравлены, я могу отпить.

Хан: Не надо. Вдруг мне опять захочется пообщаться с ученым человеком? А лекарства вдруг действительно отравлены? (Лекарь уходит. Тут же появляется Наложница.)

Наложница: Я уж заждалась, да и лепешки остывают. Ты чем-то взволнован?

Хан: Просто удивлен. Всегда считал своего лекаря трусом, который скорее сам себя оскопит, чем решится на что-то рискованное. А он не побоялся прийти сюда.

Наложница: Ты забыл, что одному человеку находиться возле тебя безопасно. Кто ж его казнит? Лекарь сидел в саду за кустами и ждал, когда я от тебя выйду.

Хан: А ты что же?

Наложница: Потом я сидела за кустами и ждала, пока он выйдет.

Хан: Погаси второй светильник, и так душно. Значит, единственный смелый человек при дворе – девчонка-танцовщица?

Наложница: Ее здесь и вырастили, и воспитали, поэтому она просто не имеет понятия, что жизнь нужно беречь. Нет, искать смельчаков вокруг тебя бесполезно.

Хан: А как же воины, которые когда-то без страха кидались вперед?

Наложница: Да, вперед. Но ведь сзади был ты. (Осторожно заглядывает Обмывальщица Трупов).

Хан: Бесполезно искать? А это кто? Ну-ка покажись!

Обмывальщица: Я заглянула узнать, не могу ли чем-нибудь услужить.

Хан: Твое лицо кажется мне знакомым. Ты давно при моем дворе?

Обмывальщица: Достаточно давно.

Хан: Странно. Почему же я тебя не помню? Может, ты убийца?

Обмывальщица: Нет, повелитель.

Хан: Не убийца, а лицо все равно знакомое. Вызываешься услужить – а я даже не помню, умелая ли ты прислужница…

Обмывальщица: На мою работу еще никто никогда не жаловался.

Хан: Не жаловался? Ты так хорошо умеешь обслуживать высокопоставленных особ?

Обмывальщица: Я обслуживала и царей. И твоих приближенных, жен… Просто обычно я не люблю привлекать к себе внимание…

Хан: Постой-постой! Кажется, узнал! Когда мы встречались в последний раз?

Обмывальщица: Не так давно. Когда казнили палача Фархада.

Хан: Точно! Ты – обмывальщица трупов!

Обмывальщица: Да, я обмываю тела, обряжаю, готовлю к погребению и оплакиваю.

Хан: То-то я сразу приметил, что лицо знакомое!

Обмывальщица: Мы ведь часто встречались.

Хан: Как интересно! Значит все, кого я отправлял на тот свет, проходили через твои руки?

Обмывальщица: Нет, только те, кого ты разрешал хоронить. Но все равно, работы хватало. ‛

Наложница: Ну и работа!

Обмывальщица: Мне она нравится. Все время новые люди, новые лица. И заработок сносный.

Хан: Вот так встреча! В конце жизни наткнуться на того, кто помнит столько соратников и близких, врагов и друзей. Да ты садись рядом, обмывальщица трупов. Бери лепешку, не стесняйся! У нас же столько общих знакомых!

Обмывальщица: Память у меня хорошая. Когда вспоминаешь и сравниваешь, возникает интерес к своему делу.

Наложница: От таких воспоминаний наизнанку воротит.

Хан: Не слушай эту девку. Она молода и глупа. Представляешь, она слушает россказни всяких старых славянок и боится покойников! А сама, небось, даже и не знает, зачем обмывают трупы.

Наложница: Велика мудрость! Чтобы смыть пыль и пот, прежде чем одеть в чистое.

Хан: Нет, ты слышала – пыль и пот! Я ж говорил, она ничего не знает, кроме базаров, где ее продавали! Объясни ей!

Обмывальщица: Это же так просто. В момент смерти все перестает работать – и кишечник, и мочевой пузырь. Они сжимаются в судорогах, а потом все отверстия расслабляются…

Хан: Человек в момент смерти обделывается, понятно? Ты даже этого не знаешь, поэтому и не лезь в разговоры старших. Да ты угощайся, обмывальщица трупов, не жалей живота, пока он варит. Помнишь, так любил говаривать Юсуф?

Обмывальщица: Который?

Хан: Визирь, он всегда сидел у меня по правую руку.

Обмывальщица: Помню, совсем старенький был. Приходилось обращаться аккуратно, как с ребеночком. Все складочки ему протерла, все морщиночки. Очень я его жалела.

Хан: Я потом тоже. И Чичак жалел. Помнишь Чичак?

Обмывальщица: Разве забудешь такое роскошное тело?

Хан: Ты права, невозможно забыть. Может помнишь, у нее родинка была на левой груди возле соска?

Обмывальщица: Помню. Очень трогательная. И три рядом, треугольничком на пояснице. А работы было совсем немного, Фархад ее очень бережно заколол, почти без крови.

Хан: Да, Фархад тогда постарался, чтобы красоту такую не испортить. Что ни говори, а свое дело он знал. Уж казалось бы, чего проще – на кол посадить, а и то умел, чтобы и помучился человек подальше, и чтобы смотрелось.

Обмывальщица: Да, я и это помню – одну ты даже мертвую поцеловал. Но и она того стоила – стройная, гибкая, прямо как дикая кошка. Фархад аж стонал, когда трудился над ней.

Хан: Я ее губы как сейчас вижу. Красные, сочные, будто живые. А на самом деле холодные и вкус соленый.

Обмывальщица: Я тогда хотела предупредить, что это кровь выступила и запеклась, но не решилась. А уж потом смывать не осмелилась, так и похоронили. Но какие похороны были!

Хан: Я похоронил ее, как любимую жену. Хотя она мне и изменила.

Обмывальщица: Я вообще люблю тех, кого сняли с кола – тело и целое, и прямое, и не обделанное – кол ничего наружу не выпускает. Не то что расчлененные – все в кровище, все по отдельности, скрюченное. Хотя и тут бывали приличные трупы. У одной, помню, уж такая шея, что даже жаль, что перерублено…

Хан: А, Зубейда! Но она сама виновата, не следовало меня доводить до такого. А с умершими от пыток трудно тебе было?

Обмывальщица: Иногда неприятно, но в общем терпимо. А когда Фархад брал с них взятки, трупы были совсем сносными.

Хан: Полководцев моих тоже помнишь? Фаруха, Марбека?

Обмывальщица: О, может ли хоть одна женщина, увидевшая тело Фаруха, забыть его? Я прямо млела над ним, сердце замирало. Какой рост, какие мускулы, какие мужские части! Обмываю, а сама представляю, что ласкаю… А Марбек-то оказался евнухом! Я и не догадывалась!

Хан: Ты и не могла этого знать, евнухом он стал незадолго до смерти.

Обмывальщица: Я и чужеземцев помню. Прямо сгорала от любопытства, когда ты велел удавить черного эфиопского принца.

Хан: Погоди немножко. Эй, женщина, что ты там примолкла в углу? Обиделась, что ли?

Наложница: Нет, повелитель. Обиды – это неприятная сторона твоей жизни. А жизнь на базарах отучает от такого понятия. Она ведь не похожа на твою.

Хан: И я о том же толкую. Послушай-ка обмывальщицу трупов – тоже другая жизнь, и в ней тоже все есть – чужеземные страны, интриги, любовь, битвы.

Обмывальщица: Вот после битв как раз тяжелее всего. Тоже месиво, но с этого месива надо еще одежду отодрать, остатки доспехов, а пока найдут, принесут – уже воняет. Да еще, того гляди, в теле обломок оружия или наконечник остался, проморгаешь – и на тот свет отправиться недолго. С трупами ведь работа опасная, одной царапинки достаточно.