Текст книги "Закон Талиона (СИ)"

Автор книги: Валентин Пригорский (Волков)

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 32 страниц)

«С той стороны ты сам стоишь…»

Доржи Камаев, защёлкнув распашонку телефона, с удивлением уставился на свою руку – пальцы мелко-мелко дрожали, и это ему сильно не понравилось. А кому понравится? У кого угодно, только не у него. По определению. И, тем не менее… С чего бы? Нервишки? По какому поводу? Не из-за дохлятины же в караулке! В гробу он их… Тогда…? Надо поду-мать, проанализировать. А этих убрать с глаз.

Сунув коробочку в карман куртки, он прошёл в открытые ворота склада. За грудой тю-ков отдыхал японский автопогрузчик, выкрашенный в весёлый цвет яичного желтка, ма-хонький и юркий, снабжённый подъёмной площадочкой, установленной на специальных рогулинах. И заводится без ключа, простым нажатием кнопки. То, что надо. Праздничный такой катафалк на троих.

Дизель подхватил с пол-оборота, заурчал мерно, без характерного российского кашля, однако выхлоп сгоревшей соляры в непроветриваемом помещении без окон ударил в нос, защипал глаза. Камаев поспешно рванул в проём. Выехав из ворот ангара, притормозил, со-скочил с сиденья и вернулся на склад. Надо бы подобрать тару. Он брезгливо поморщился. В самом деле, не обниматься же с грязными покойниками. Должны же где-нибудь здесь ва-ляться большие упаковочные мешки или, на худой конец, обёрточная бумага.

Здоровенные мешки из пластиковой рогожки нашлись в тех самых тюках. Доржи из-влёк из упаковки три штуки, свернул в рулон и сунул под сиденье.

Десять минут спустя рабочая машинка резво бежала обратно. На поддоне пирамидкой возлежали три длинных пакета. Из белых пластиковых саванов выставлялись обутые в крос-совки ноги. Частично обутые. Один из трупов потерял по дороге башмак. Из собранного в гармошку, грязного, драного носка вспухшим пузырём вылезал большой серый палец с тол-стой, уродливой пластиной неимоверно отросшего ногтя, ещё одна дыра обнажала жёлтую, в каменных трещинах пятку.

У въезда в складской ангар Камаев остановил погрузчик, заглушил движок, спустился на землю. Сначала надо найти люк в потаённый подвал, а уж потом…

Он погрузил сжатые в кулаки руки глубоко в карманы куртки и задумался. Идти искать люк не хотелось. Вообще ничего не хотелось. Интересно, профессиональные психоаналитики с той же лёгкостью определяют свои собственные душевные болячки, как и болячки пациентов? А ведь любой корифей психоанализа супротив него, что коллежский регистратор супротив действительного тайного советника.

Механически выполняя грязную работу, он всё время пытался и не мог найти причину угнездившейся в мозгу тревоги. Не покидало ощущение совершённой ошибки. Следует при-знать, что и лже-"Скорая", и его поездка на завод оказались глупостью, но дело не только в этом. Что-то угнетало изначально, что-то давным-давно забытое. Откуда-то из глубин под-сознания, вопреки культу холодного рассудка, вызверились эмоции. Надо же – руки затряс-лись! Сегодняшняя ошибка – лишь результат той неявной подавленности, все последние дни как бы витающей где-то рядом. Рядом? Камаев, наконец-то, поймал мысль за хвост: "Рядом!", – но поздно! Неизбежно поздно!

Опустив голову, он обессилено привалился к запылённому боку погрузчика, вслуши-ваясь в звук шагов. Звук нарастал, приближался, размеренный, неторопливый, неумолимый, как бой курантов судьбы. Сердце вошло в резонанс с ударами шагов и бухало тяжело и мед-ленно, нагоняя в голову вязкую кровь. Малоподвижное лицо Камаева окончательно закаме-нело.

Мышасто-пепельное, сырое небо скрадывало солнечный свет, отчего предметы не от-брасывали тени и, безлико сливаясь, превращались в пасмурную игру. Из сумеречной дымки выступил человек и замер метрах в десяти или немного поближе. Был он высок, сухопар, широк в плечах, моложав лицом; одежда и волосы под цвет нынешнего неба; ярко-голубые глаза таили дружелюбную смешинку.

Верховой ветер позволил себе передышку; окружающий лес примолк; фигуры стоящих друг против друга мужчин – жемчужно-серая и чёрная – очутились в коконе тишины.

Человек заговорил.

– Здорово, Муссон. Хорошо сохранился. А мы по тебе ужо тризну справили. Десять лет, как…

Качнув плечом, Камаев оторвался от тёплого корпуса машины, усмехнулся. Усмешка вышла какая-то растерянная, беззащитная, усталая.

– Здорово, Аркан. Не скажу, что рад.

– Ну, и зря. А я так, ей богу!

– Ну, да. Как пастух заблудшей овце.

Мужчина покачал головой.

– Обижаешь. Ты – не овца, мы – не пастухи, тем более – не стадо. За такие слова ох и прописал бы я тебе в ранешнее-то время.

– Но, но, стой, где стоишь! – Окрик прозвучал вовсе не грозно, а будто даже проситель-но.

– Что так? Не доверяешь?

– Прежде всего, – Камаев отвёл взгляд, смотрел в сторону, – самому себе. – И неожи-данно для себя сорвался. – Веришь – нет, Аркашка, тосковал я. Чем дальше, тем больше.

– Ну, так в чём дело? – В вопросе слышалось искренне участие.

– А ты не понимаешь? Это, как наваждение, как невидимые вериги. Давным-давно нас всех опутали, связали друг с дружкой узами, к ручкам, к ножкам верёвочки, чтоб, как ма-рионетки. А за верёвочки-то дёргает призрак!

Как бы подхватывая слова, вновь зашумел ветер в кронах.

– Уж будто бы? Братан, держава – не кукловод.

Глаза Камаева – Муссона полыхнули фосфором.

– Я державу не предавал, и вас не предавал. Уж это ты понимаешь? А вот нас предали!

– Если всё дело только в этом…, – Аркан выпростал запястье левой руки из рукава светло-серой ветровки, посмотрел на часы, присвистнул, – я закурю, не возражаешь? Бзик у меня такой – курю по часам. Могут же у нормального человека быть бзики?

Камаев по-доброму улыбнулся.

– Ты у нас всегда был с придурью.

При слове "нас" Аркан хитро глянул поверх руки, прикрывавшей огонёк зажигалки от ветра.

Муса потускнел.

– Не придирайся к словам. Оговорился.

– А я, – Аркан развёл руками, пыхнул дымом, – вообще молчу. Но оговорка символич-ная.

Камаев совсем нахмурился.

– Символы иллюзорны.

– Не скажи. Символы, они разные. Слышь, – в голосе Аркана зазвучала чуть ли не мольба, – братан, бросай это дело! Десять нарядов вне очереди за самоволку, и опять в бой. А? Куда ты без нас? И мы без тебя?

Камаев отрицательно дёрнул шеей.

– Поздно. Не хочу. Не могу так. Ты в очистительный огонь веришь?

– Очистительный? Как костры инквизиции? Ради тебя, во что хошь.

– Болтун ты, – Камаев не по обычаю вяло отмахнулся, – но я же не слепой, вижу: ты ме-ня не понимаешь и потому судишь. Странный у нас разговор. Десять лет ты считал меня по-гибшим, а встретились и болтаем, будто вчера расстались. Будто всё дело только во мне. Де-лаешь вид, будто моя изменённая внешность тебя не удивляет. И трупы под ногами в поряд-ке вещей. Хитришь, Аркан.

– Ну, хитрю. Ради тебя же.

– А ты не расточай попусту, – Камаев распрямился, руки в карманах, ноги на ширине плеч, взгляд надменный, – лучше выслушай, а потом суди. Готов?

Аркан, склонив голову набок, выдержал паузу и сказал требовательно, с напором, словно приказал:

– Я тебя слушаю.

Огонь очистительный

Афганистан, 1994 год, февраль – завод Шефчука, 2004 год, август.

Надоедливый, как рыночный торговец сладостями из Термеза, холодный и пыльный афганец временно затих, перестав ездить по ушам своим шакальим завыванием. Хорошо вооружённый отряд курдских воинов давно миновал усыпанный сухими листьями по низу и совершенно голый по верху, в сумерках похожий на скопище причудливых кораллов в мут-новатой аквариумной воде, заполненный костяным постукиванием лес, и углубился в скалы. Там, поблизости от вытекающего из ледников ручья, в расщелине на высоте в пару тысяч метров разожгли костры, заварили похлёбку с вяленой козлятиной, обустроились на ночь.

Командир отряда и единственный из всех не курд, известный здесь под именем Керим-тоджик, умел мысленным взором прощупывать окрестности чуть ли не на километр вокруг, но своё умение не афишировал, предпочитая выставлять караул на ночь, чтоб не допускать расслабона – с дисциплинкой тут и без того не того. Именно он на пределе ощущений поймал болезненный импульс, исходящий от бредущего по тропе одинокого путника.

Путник в этих местах – явление редкое, почти невозможное. Только сумасшедший пойдёт зимой в горы в одиночку. И импульс какой-то затухающий. Он умирает, он обречён, но то ли не знает об этом, то ли на что-то надеется и идёт. Ночью, при нулевой видимости, когда луна зависла лишь в виде узкого серпа, а сухие звёзды светят только сами себе, быть ему в скором времени лёгкой добычей шакалов.

Керим-тоджик жестом подозвал заместителя, самого авторитетного в отряде бойца.

– Султан, я отлучусь на час-другой. Оружие не беру, пробегусь налегке. Без проблем. Всё, как обычно.

Султан, коренастый, чернобородый здоровяк в камуфляже, кивнул.

– Я понял, командир. Всё, как обычно.

Боец ничуть не удивился и не обеспокоился – за командиром такое водилось, а если попадёт в переделку, что сомнительно, то худо придётся не ему, уж это точно.

Керим в одно касание переметнул тело через щербатый выступ и исчез в темноте, со-рвавшись в стремительный бег. Кабы кто-нибудь, допустим, по невероятной случайности, оказался этой ночью в скалах и смог увидеть летящую над выступающими камнями и коварными трещинами тень, он бы решил, что ему блазнится от усталости, или сам шайтан спешит куда-то по своим шайтаньим делам. И правильно – ни одно живое существо не способно так двигаться.

Через три минуты Керим-тоджик придержал человека за плечо.

…Камаев, подстёгивая память, рассеянно-задумчиво смотрел поверх плеча Аркана на частокол бурого леса за дальней кромкой главного карьера.

– Меня он не заметил. Впрочем, он не заметил бы и накатывающего на него танка. Его терзала дикая боль. Как он держался – ума не приложу. Ещё пытался идти. Какой там! Глаза закатились, язык вывалился, всего трясёт, ноги полусогнуты, руки болтаются, а пальцы замысловато шевелятся, будто плетут кружево. Качнётся, сделает шаг в сторону, его тут же качнёт обратно. Так и топчется. Выглядело это…, даже не могу подобрать определения – кошмарной клоунадой, что ли. Я его подхватил, и он обмяк, сполз на землю. С виду – обыкновенный пуштун, одетый в не годный на портянки, замызганный балахон и чудовищно грязные шальвары. Обувь, правда, добротная – армейские шнурованные ботинки, американские. А земля-то стылая, да и не земля, а осыпной щебень. Ну, положил я его на этот щебень, убрал боль, внушил ему ощущение комфорта и тепла, влагообмен подстегнул, чтоб снять жажду, чтоб языком мог шевелить. И тут он забормотал сначала на афганском, потом по-русски. Так я в первый и единственный раз встретился с Камаевым Доржи Камаевичем – майором группы "Каскад" отдела внешней разведки при российском пограничном контингенте на афгано-туркменской границе. Это я чуть позже узнал. Человек, говорящий по-русски на Гиндукуше, естественно, заинтересовал меня чрезвычайно. А он лопотал, будто докладывал. Обследовал я его тело самым тщательным образом и понял, что мне его уже не вылечить. Печень разложилась практически полностью, процесс необратим, и жить ему осталось всего-ничего. Гулял у него в крови какой-то растительный яд, похожий на яд бледной поганки. Тот тоже сначала разрушает печень, а уж потом появляются симптомы отравления, когда человек уже безнадёжен. Что бы ты сделал на моём месте? Вот и я постарался его разговорить, выведать, кто он такой, как здесь очутился, куда шёл? Он был без сознания, но ему было хорошо и казалось, что беседует с другом, и он подробно отвечал на наводящие вопросы. Работал он в окружении руководства талибов, почуял, что попал под подозрение и слинял. Когда подсунули ему яд, не знает. Полагаю, что тамошние контрразведчики, засомневавшись в нём, решили не париться, а просто-напросто незаметно так вывести в расход сомнительного сподвижника по принципу: "нет человека – нет проблемы". Заболел – помер. Бывает. Там у них тоже "в товарищах согласья нет". За полтора часа, что он жил, я выспросил у него многое и по службе, и по жизни. Вызнал контакты и пароли, место схрона с контейнером, подчинённость, взаимоотношения с товарищами по работе, семейное положение, адрес однокомнатной квартирки в Москве, и ещё столько всего, что запросто мог сойти за него. Я как бы видел и мог перенять его манеру поведения, жесты, голос. Вот только внешность…, кстати, и внешность тоже. Обследуя его, я обратил внимание на схожесть строения скелета и формы черепа с моими собственными. Тогда я ещё не собирался принять его облик, хотя, чёрт знает. Во всяком случае, в моей памяти отложились характерные приметы: шрамы, родимые пятна, следы сросшихся переломов, состояние зубов и, между прочим, па-пиллярные линии. Теперь понимаешь, откуда всё это? – Муса дотронулся кончиками пальцев до своего носа.

Аркан молча кивнул, бросил на землю окурок, растёр подошвой в пыль.

– Ну, вот, – продолжил Муссон, – а потом он умер, я положил его в расщелину, завалил камнями и вернулся в отряд. А дней через пять мы вышли на лагерь террористов. Я плани-ровал обойтись без пальбы и, скорее всего, так бы оно и сталось, но недооценил я темпера-туру в курдских головах и переоценил уровень дисциплины. Бойцы они отчаянные и совер-шенно бесшабашные, при этом "каждый мнит себя стратегом". В походе, да ещё в моём присутствии они дисциплину блюли неукоснительно, честь отдавали по поводу и без, словно показывали, какие они регулярные. Но это в походе, пока нет врага на расстоянии выстрела. Подошли мы в сумерках, затаились где-то в километре. Я велел сидеть и не дёргаться, а сам отправился на осмотр. В горах бывал? Представь себе высокогорную долину со всех сторон зажатую скальными гребнями, а в долине что-то вроде укреплённого кишлака частью под маскировочной сеткой. Спутниковая съёмка покажет обычное мирное поселение. Домишки из глины и камня, загоны для овец, между скалами узкие тропы, протоптанные скотом – всё как у людей. А под сеткой выкрашенные в жёлтый цвет железные ангары-модули. Такие можно доставить только вертолётами. Вооружённые мужики мельтешат. Я уже назад собрался, когда началась стрельба. Судя по всему, не усидели мои курды в укрытии и решили подобраться по одной из овечьих троп. Тут их и засекли. В общем, был бой, а кто уж в сумятице засадил гранату в центральный модуль…? Рвануло, аж скалы заходили ходуном. Следом полыхнул термит, и амбец. Всем!

Муссон-Камаев зажмурился, словно та вспышка из прошлого всё ещё не утратила сво-ей запредельной силы, словно одно воспоминание о ней было способно выжечь глаза.

Аркан молча, терпеливо ждал продолжения, внимательно фиксируя каждое движение, каждый маломальский жест бывшего соратника. Несмотря на всё выказываемое дружелю-бие, он отдавал себе отчёт, что их разделяет условная, ими же созданная преграда – прозрачная, неощутимая и, тем не менее, труднопреодолимая. Её, наверное, можно взломать, но для этого нужно нечто большее, нечто превышающее взаимную добрую волю.

Они так и стояли друг против друга в одинаковых позах, такие внешне похожие, излу-чающие силу, и лишь индивидуальные предпочтения в цвете одежды разрушали иллюзию зеркальности.

– К тому моменту, возвращаясь к отряду, я по складкам поднялся почти к самому греб-ню. Ну, три четверти подъёма я одолел, это точно. Потому и выжил. Волна раскалённого воздуха и пламени ударила снизу, оторвала меня от скалы и перебросила за гребень. Камен-ная стена защитила меня от жара. А нетерпеливые бойцы моего отряда шли по нижней тро-пе, мощный язык огня слизнул людей, не оставив даже пепла. Тем более что у каждого в за-плечном ранце хранились мины с электронными детонаторами. В один миг и курды, и тер-рористы, и постройки просто испарились. С военной точки зрения операция завершилась успешно: размен в живой силе один к пяти или больше, а главное, уничтожены склады с не-сметным количеством боеприпасов на миллионы и миллионы долларов. Подозреваю, что курды шли на верную смерть, и вовсе не случайная граната прошила стенку ангара. Мысли я не читаю, а у них имелись свои источники информации. Дело прошлое. Я бы смог сделать то же самое, сохранив их жизни, но они не поверили чужаку. Их было одиннадцать. Аллах им судья. Я был двенадцатым и по идее обязан был умереть. Одежда на мне сгорела, волосы тоже, кожа местами обуглилась, местами полопалась и снималась, как банановая кожура – не человек, а зажаренный муляж. Подброшенный ударной волной, я всё-таки не потерял сознание, сумел приземлиться без переломов и не крякнул от болевого шока. Большое, я те-бе доложу, везение. И ещё удача – неподалёку в камнях застряла туша горного барана. Лю-бопытный дурак, скорее всего, торчал на скале, откуда его и сбило взрывом. Тушу я разо-рвал руками, с ног до головы вымазал себя кровью и жиром вместо мази для регенерации, из шкуры с клочьями мяса соорудил себе обмотки, чтоб защитить опалённые ступни, и ушёл подальше. Как я себя лечил, о том ты представление имеешь. И, знаешь, как змея обновляет-ся, меняя кожу, так и я, вместе с кожей потерял зависимость или, скажем так – с новой ко-жей я приобрёл независимость, я стал по-другому понимать себя и свой долг. В общем, вос-станавливал я своё тело уже по образу и подобию майора Камаева, а, подлечившись до со-стояния средней тяжести, достал из схрона контейнер и перешёл границу. Ну, а там…, там идентифицировался с личностью майора Камаева, доложился, где положено, симулировал тяжелейшую контузию и был уволен а запас. В бардаке тех лет героический майор оказался никому не нужен, я затерялся в толпе таких же неприкаянных ветеранов и приступил к реа-лизации собственных планов. Об остальном можешь догадаться.

– Получается, – заговорил Аркан с лёгкой насмешкой, – как тот колобок – от всех ушёл, приобрёл, значит, независимость и приступил к реализации. Нормально. А планы, каковы? И как быть с присягой?

Зелёные глаза Муссона сердито сверкнули.

– А ты не подначивай! Мы присягали на верность стране с другим социальным строем. А вот Родине с большой буквы я не изменял и не изменю. В твою зацикленную башку не приходила мысль, что вы…, мы могли бы с большей пользой распорядиться своим даром?

– Поясни.

– Попробую. В сегодняшних условиях все наши попытки, используя созданную нами зарубежную сеть, оградить страну от терроризма, от притока наркотиков, выглядят жалкими потугами – что-то вроде латания тришкиного кафтана. Слабость границ на общем фоне, когда продажность чиновников, повсеместная расхлябанность и безалаберность, необязательность исполнения законов стали нормой – всё перечисленное и многое другое сводят на нет все наши усилия. Скажешь, не так?

– Не совсем, – Аркан покачал головой, – за последние годы многое изменилось.

– Изменилось, согласен. Но всё так не прочно, не устойчиво. Кто станет следующим президентом? Какую позицию он займёт? Я пришёл к пониманию – надо брать власть, брать надолго и жёстко. Надо наводить порядок. Хрен с ним, пусть будет демократия, но чтобы казнокрад назывался казнокрадом, бандит – бандитом, и оба парились на нарах.

– Ага, – Аркан добавил насмешливости в голос, – а без тебя не смогут! И поэтому ты прикормил бандитов, создал сектантские поселения, где люди с помощью дурмана превра-щаются в скот, организовал производство и продажу наркоты? Ничего не скажешь – логич-но!

Муссон, прищурившись, упорно смотрел поверх плеча собеседника, упираясь взглядом в заросли на том конце карьера.

– М-да, похоже, меня обложили. Признаю, я наделал много ошибок. Сектантов и бан-дитов я принял под крыло в девяносто седьмом, когда стяжательство приобрело чудовищ-ные формы. Хотел заначить мелкий козырь в рукаве на всякий пожарный, и сам стал пре-ступником. Но я надеялся искупить! И я построил мощнейшую структуру, в которой девяносто процентов занимают не связанные с криминалом, подконтрольные мне фирмы и фонды. Успешные! Они станут серьёзным фактором влияния. А вы? Что построили вы? – Муссон вынул из кармана кожаный футляр. – Смотри, у меня в руке флэшка, в ней вся информация о "чистых" и "нечистых". Здесь адреса, пароли, номера банковских счетов, имущественные договора, уставы организаций и фамилии руководителей. Здесь карта России – чёрным обозначены сектантские поселения, красным – бандитские офисы, зелёным – добропорядочные, общественно полезные предприятия. Фактически, я держу в руке не просто флэш-память, я держу громадный кусище провинциальной России, кусище, дающий власть. Тот, кто владеет этой флэшкой – владеет российской провинцией. Ты это понимаешь?

Аркан нахмурился.

– Что ж ты такое сокровище, и в кармане…?

– А она, – Муссон покровительственно улыбнулся, – запаролена и настроена на само-уничтожение при попытке взлома – хитренькая такая флэшка. Ч-чёрт! В руке империя, в душе тоска. Сильна, Аркашка, та зависимость, ох, сильна! Порой, веришь ли, так сдавит, что…, что увидеть друга и умереть. Достали вы меня, поэтому назову пароль: печатаешь слово "Карелия" латинскими буквами, готическим шрифтом, на конце вместо "я", буква "а". Номер шрифта четырнадцатый. Как у классика: "Гляди, размером не ошибись". Будь внимательнее – любая случайная опечатка приведёт к самоликвидации.

– Зачем ты мне это выдал?

– А затем, – Муссон помахал футляром, – чтобы ты поверил, что старался я не для себя!

Он надеялся, нет, он был уверен, что добился того, к чему шёл все эти годы. Сотруд-ники подразделения "Т" обладают способностями, по обычным меркам, сверхчеловечески-ми, они могут многое и, в то же время, не могут выйти за рамки внедрённой в их сознание особой формы, особого духа взаимоотношений личности и коллектива. То, что для боль-шинства пустяк и даже благо, для его друзей-соратников является почти неразрешимой проблемой. И не то, чтобы они её не понимают, они не принимают её под влиянием некогда искусственно навязанной, вбитой в их мозги этики. Они опутаны особого рода моралью, не позволяющей преступить заложенные догмы. Призрак кукловода всё ещё держит их на привязи. Чтобы разорвать эти путы, нужен толчок в спину, воздействие, меняющее психо-логию взаимосвязей, стереотип преклонения перед призраком ушедшей системы. Как тот взрыв в горной долине. Сейчас он предложил им то, от чего они не смогут отказаться. Ре-бята возьмут в руки флэшку хотя бы для того, чтобы наказать бандитов и помочь отрав-ленным людям, прозябающим в сектантских поселениях. Они возьмут в руки тайную импе-рию, чтобы разгромить её, и будут вынуждены заняться управлением успешно действую-щими предприятиями, не ради дохода – ради общественной, а, значит, и государственной пользы. Никуда они не денутся. Предприятия должны развиваться, и они будут развивать-ся, и это обстоятельство заставит новых управляющих двинуться в политику, повернуть-ся лицом к власти. Что и требовалось! И они её сделают, и будут управлять Державой! Дело за малым – увидеть друга, и…