Текст книги "Закон Талиона (СИ)"

Автор книги: Валентин Пригорский (Волков)

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 32 страниц)

Убогий мужик набычился и произнёс с угрозой:

– Дочку не отдам. – Худой, нескладный, забитый, а вот, поди ж ты, сколько решимости и ненависти в голосе.

Смуглолицый молодец опасливо отступил. "Брат" Симон, до этой поры безучастный, легко распрямился, правая рука выскользнула из-за пазухи и повисла вдоль тела. Всё бы ни-чего, но в руке был пистолет – такой же "Агран".

"Угу, а лешака, по всему, приговорили".

Павел повнимательнее присмотрелся к "брату" Симону – примат, конечно, но ещё не "homo", и далеко не "sapiens": лоб покатый, челюсть скошена, глаза равнодушные, прокис-шие – быстрый и опасный, с отчётливой аурой маниакального убийцы.

– Теперь я вижу: отринул ты наше учение, Аркадий, – "отче" добавил в голос вкрадчи-вые, инквизиторские интонации и на этот раз не назвал человека унизительно-ласковым "сыне", – ну, что ж, это твой выбор. А с твоей девочкой мы всё-таки побалуемся.

Он ничем не рисковал, твёрдо зная, что у стоящего напротив человека нет шансов: тя-жёлая пуля, распотрошит брюшину, швырнёт убогого на землю, и он умрёт не сразу, долго ещё будет корчиться и хрипеть, бессильный, страдающий душой и телом, царапая скрючен-ными пальцами прошлогоднюю листву.

Так бы и случилось, но примат Симон, почему-то не успел. Он прогнулся в пояснице назад – мудрено не прогнуться, если в грудь с хрустом входит тяжёлый охотничий нож – и плашмя, с горловым клёкотом, ломая голые ветки, завалился в кустарник. Ноги, обутые в добротные сапоги, заколотили по земле.

Молодому инквизитору, наверное, следовало бы удивиться, вот только времени на удивление у него уже не осталось – он самолично сократил себе жизнь, решив поглумиться над беспомощным, как он считал, давным-давно растоптанным и униженным существом. Последние слова самоуверенного сектанта кровавым пламенем ожгли разум человека Арка-дия, мгновенно введя его в состояние бешеного исступления, он превратился в зверя, ценой собственной жизни защищающего своего детёныша, он видел лишь горло врага, и в немыс-лимо стремительном броске дотянулся до этого горла корявыми, натруженными клешнями. В ином состоянии отравленному, изнурённому долгим недоеданием человеку ну никак не совладать с молодым и тренированным бугаём, но крайнее ожесточение всего на малую до-лю времени, на краткий миг одарило его поистине невероятной силой. Худющий мужик – острые лопатки выпирают под ватником – сбил с ног франтоватого крепыша, навалился, закаменел над бьющимся телом.

Павел более не вмешивался, он, всё ещё невидимый, хмуро наблюдал за мгновенной, жуткой развязкой. Каких-нибудь пять-шесть секунд назад на лесной полянке все были живы и относительно здоровы. Да, каких-нибудь… – всего-ничего, а секунды кап-кап-кап. Один из трёх обязан был умереть. Неизбежно. Павел выступил в роли спасителя, мановением швырнувшей нож руки он изменил предначертанное и мысленно сказал, что это хорошо, а если и не хорошо, так, во всяком случае, справедливо. Жизнь одного, скрученного в бараний рог мужика, показалась значительнее и нужнее. Умерли палачи.

Сухов коснулся его плеча, словно выказывая одобрение, легонько сжал. Собственно, Павел давно почувствовал присутствие друга и в какой-то мере был доволен этим обстоя-тельством – хотя бы не надо ничего объяснять. Молча кивнув и уже не скрываясь, он пере-сёк поляну, склонился над трупом "братка" Симона, осторожно вывернул из пока ещё мяг-кой руки пистолет и, поставив его на предохранитель, сунул в карман, потом, не испытывая ровным счётом никакой брезгливости, выдернул нож.

Не сегодня, не вчера, а много лет тому – с первых выстрелов в Чечне в Пашином серд-це поселилась горечь. Выбрав путь Воина, он, как литературный Бонд, получил ордер на убийство, на суд и расправу. Данным ему правом он пользовался в исключительных случаях, но никогда не колебался, осознавая необходимость своей работы, однако знал: когда-нибудь горечь переполнит сердце и разорвёт его.

Паша оглянулся. Человек Аркадий стоял на коленях перед трупом бывшего "отче" и, подвывая, медленно раскачивался из стороны в сторону, точно совершал некий языческий обряд, его расплющенная шапчонка валялась рядом. Прямо напротив него остановился то-варищ Сухов, но мужик на его появление никак не отреагировал, оставаясь на коленях. Транс? Ступор? Шок? Чёрт знает, что с ним делать. Паша подошёл и тоже встал возле на-парника.

Фёдор приблизился вплотную к мужику, похлопал по плечу.

– Кончай истерику, Аркадий, всё будет путём.

Сказал обыденно, как старому знакомому, будто и не чужак он в этих местах, а просто заглянул проведать, да вот незадача, мол, бывает.

Как ни странно, спокойный голос подействовал отрезвляюще. Глаза Аркадия приобре-ли осмысленное выражение, он, вздрогнув всем телом, попытался встать на ноги – не смог, завалился набок. Сухов, подхватив его под мышки, легонько вздел и чуток потормошил.

– Ну, ну, всё нормально.

– К-кто вы? – Лешак перевёл взгляд на Павла, и неожиданно редкозубо ощерился. – А я тебя видел!

– Где? – насторожился Сухов.

В глазах Аркадия замельтешили странные зайчики, морщинки разгладились, лицо по-молодело, он выпрямился, развернув тощие плечи. Так прошла секунда-другая, потом он снова нахмурился, собрал на лбу складки.

– Погодите, дайте с мыслями собраться, – он потёр рукавом замурзанную телогрейку, подёргал себя за бороду и быстро, захлёбываясь заговорил, словно просил прощения, – я ведь не всегда таким был. Журналист, в прошлом, правда, провинциальный. Чёрт с ним, это неважно. Просто хочу сказать, что в состоянии изъясняться по-человечески. Трудно, конеч-но, давно не практиковался, в уме фразы складывал. Тут не больно-то поговоришь. Тут жи-вут общиной люди сплошь психически неполноценные, одурманенные, а верховодят всем бандиты. Я тоже был неполноценным, как все, до того сна…, да, я вас увидел во сне.

Паша за свою бурную жизнь всякого насмотрелся и наслушался, но пока ещё никто не утверждал, что разведчик Полежаев посещает чужие сны. Всё когда-то происходит впервые. Бог с ними, со снами – у каждого свои фишки, а уж в одурманенном мозгу…. И ещё как-то вскользь подумалось: неужели этому человеку, только что пережившему дикий стресс, хва-тило бредового видения, чтобы сходу зачислить в союзники нежданных чужаков? Или всё-таки жданных?

– Стоп! – Сухов для наглядности сопроводил слова поднятием руки. – О снах чуть поз-же. Аркадий, ты… вы говорите: бандиты верховодят? Тогда постарайтесь ответить чётко: сколько их, и где они сейчас?

– Да, да, да, – лешак закивал патлатой головой, – конечно, конечно, сейчас соображу. Отвык от общения, знаете. Да, я уже говорил. Сколько? Четверо их, бандитов. Двое здесь, – он покосился на труп у ног, губы затряслись, отвернулся, махнул рукой, – получается, ещё двое в посёлке. Летом и особенно осенью их больше, а по весне охранять нечего, а послуш-ники, они…послушные: велят в нужнике утопиться – утопятся, мозги-то выгорели.

– Это хорошо, это я не о мозгах, хорошо, что бандитов мало. Было бы здорово их врас-плох застать, чтоб не растревожить людей. Как по вашему, можно?

– Да, да, да, сейчас, сейчас, – Аркадий шлёпнул себя по лбу, – ну, конечно! Все наши в землянках. Работы пока нету, так, по мелочи, вот и сидят по норам. Витаминов весной не хватает, хворают, всё больше лежат, выходят только по вечерам на молитвенные восхвале-ния.

– А бандиты? – Сухов не позволял лешаку шибко растекаться.

– А, что бандиты, – человек Аркадий нахмурился, – преступники они, убийцы, насиль-ники, г-гады.

И Фёдор, и Павел видели, с каким напряжением Аркадий старается уловить суть во-проса. По идее, невозможно требовать ясности мышления от человека, чей мозг каждоднев-но многие годы пропитывался ядом. Уже одно то, что он отвечал и давал более-менее ра-зумные пояснения – чудо. То есть иногда его мысли маленько путались и плыли, но в целом он ухватывал. Что-то такое с ним произошло и, видимо, недавно, что-то, пробудившее по-груженное в спячку сознание. Сухов мысленно нарисовал птичку в графе "сон". С этим надо будет разобраться.

– Мы для того сюда и пришли, – терпеливо пояснил он, – чтобы ваших людей от этих гадов избавить. И нам очень нужно знать, где сейчас бандиты находятся?

– А, ну да, ну да, у себя…наверное.

– У себя – это где?

Аркадий расплылся в улыбке, обнажив сероватые дёсны и редкие пеньки, мало похо-жие на зубы.

– А-а, я понял! Вы хотите их убить!

– Да, – на по-детски бесхитростный вопрос, Фёдор дал по-взрослому чёткий ответ. А чего рассусоливать? Ведь именно за этим они сюда явились.

Мужик помолчал, собирая мысли в кучу, опять потеребил клочковатую бороду и заго-ворил на этот раз медленно, вдумчиво подбирая слова:

– Я знал, что вы придёте, и заранее всё обдумал, только голова откликается не сразу. Вам в посёлке открыто появляться нельзя – общинники за бандитов горой. Вот ведь как: и пытают их, и убивают, и женщин насилуют, а они веруют и гимны поют. Наркотическое внушение – штука страшная. На себе испытал. В посёлке всего два дома: один молельный, он прямо посередине площади, а второй терем, где бандиты живут, так он поодаль за де-ревьями. Не ошибётесь. А нам избы не положены, мы в землянках. Сорок два человека вме-сте со мной. К терему вы подберётесь незаметно, пастыри-то наши никого не ждут, и боять-ся им некого, а там…

Аркадий примолк и вопросительно посмотрел на Павла. Паша кивнул.

– Разберёмся, – он покосился на покойника, – что с этими?

– Спрятать бы, – задумчиво пробормотал товарищ Сухов, – от греха. Аркадий, вас, я так понимаю, хотели закопать. Возможно, где-то тут припрятана лопата.

– Была. Симон прихватил.

Ни слова не говоря, Паша направился к кустикам, из которых торчали сапоги. Вообще-то никакой лопаты он там не видел, но на всякий случай ещё раз внимательно осмотрел кус-ты – не завалялась ли. Не завалялась. Он прошёл по тропке немного дальше. Ага, вот она возле деревца на полштыка в земле.

– Дела здесь творятся непотребные, – объяснил Паша самому себе смысл находки, – ну, что ж, не рой другому яму…

– Я же говорил, – Аркадий поёжился и с ненавистью посмотрел на лопату, наверное, представил, для какой надобности она оказалась здесь.

– Инструмент ни при чём, – назидательно сказал телепат Сухов, – а нам он сейчас очень и очень. Пал Петрович, уж, коли ты плащаницу Десницы Господней примеряешь, будь другом, смотайся по указанному адресу, разберись и покарай, кого следует, покуда мы с Аркадием тут занимаемся захоронением.

– Ну, ты и фрукт, – пробурчал Паша, в который раз ступая на тропу деяния праведного, но незаконного, – чего ж не покарать – который раз караю. А плащаница, к вашему сведе-нию, вовсе и не одёжка, а обрядное покрывало с изображением Христа в гробу. Удружил, называется!

– Больно умный. А за базар извиняюсь, образование подкачало. Так и быть, переименуем в доспехи. Потом возвращайся, – распорядился Сухов вслед, – мы тебя здесь дождёмся.

– Чего ж не возвратиться – который раз возвращаюсь, – приколол Паша.

Аркадий округлившимися глазами смотрел на приятелей.

Паша шёл и думал о том, что Фёдор, старый хрыч и чёртов психолог, вот таким вот трёпом обычно снимает напряжение перед кровавой работой. Образование у него подкачало, видите ли! Однако помогает.

Шёл вроде бы по наитию, но к логовищу бандитов выбрался точно. Затаившись в кус-тарнике, рассмотрел дом. Какой нафиг дом – домина! Метров, примерно, пятнадцать на пятнадцать, накатанный из толстенных брёвен, двухэтажный да ещё с мансардой. Крыша, правда, кондовая, зато труба кирпичная. Дымит. Архаровцы, похоже, в доме. Всего двое. В таком запросто можно разместить с комфортом человек двадцать, а то и больше. В сезон, наверное, так и бывает. Отгрохали себе хоромы, сволочи, на халяву. Это ж сколько рабов на них горбатилось? Вокруг терема приличный пустырь в виде неровного квадрата, обложенного со всех сторон лесом. Если лесному коттеджу суждено сгореть, огонь до деревьев не дотянется. Сгореть? Почему, собственно? Откуда эта мысль? Вероятно, пока сюда шёл, подсознательно лелеял желание спалить сектантское логово вместе с бандитами. Эдакая опалимая купина – перст божий. Не-ет, ребята, не стоит, в таком пансионате вся община поместится. Из землянки да во дворец.

Апрельское солнце падало за лес. К дому протянулись остроконечные чёрные тени. Павел, удовлетворённо цыкнул зубом, пригнулся, ступил в одну из теней и сразу же стал невидимкой – он это умел. Он не двигался, он струился, как струится размытый вечерний воздух по влажной земле. Вот он уже на крыльце прошёлся подушечками пальцев по выцветшим дверным плахам. Дверь закрыта, но не заперта. Он легонько, на какой-нибудь миллиметр сместил её вовнутрь. Замер. Петли не отозвались. Так, по чуточке, по чуточке расширив щель, проскользнул в тёмные сенки, прислушался. За стеной бубнили голоса. Кто-то сдавленно закашлялся.

– Ещё, – попросил сиплый голос, – ещё. Блин – перебор! Отвали, тебе сегодня фартит.

– Раз фартит, два фартит, – пропел мягкий тенорок, – а на третий – амбец. Ну че, сда-вать, или как?

– Харе. Чего-то Ходжа с Симой долго.

– Пока побазарят, пока то сё, пока закопают. А че ты дёргаешься?

– Бабу хочу! – Повысил голос сиплый.

– А че, этого добра мало? Любую бери да дери.

– Не, Стриж, я их всех, акромя старух. Ходжа обещался Аркашкину малолетку прита-ранить.

– А тебе-то че с того, – тенорок сочился ехидством, – Ходжа пока сам не наиграется, другим не обломится.

– Наиграется и бросит. Сима бабами брезгует, а я её во все щели.

– А че ты, а не я? Давай очередь разыграем.

Дальше Павел слушать не стал. Будучи Воином, он никогда не позволял озлоблению и ненависти брать верх над профессионализмом – давил на корню. И сейчас задавил, но чего ему это стоило! В висках затокала кровь.

Бандиты наверняка заметили чёрную тень, неизвестно откуда возникшую рядом и, мо-жет быть, даже успели удивиться, но больше они ничего не успели, потому что быстро умерли – с раздробленными шейными позвонками долго не живут.

Полежаев осмотрелся. За окнами сумерки. На полке рядком стоят керосиновые фонари, ещё один, подвешенный на кронштейне между окнами, освещает комнату. Противоположные стены по обе руки от входа заставлены двухъярусными кроватями, отделёнными друг от друга дощатыми перегородками. Получалось так, будто на каждую двухэтажную койку отводилось что-то вроде персональной ниши или купе без дверей – итого дюжина каморок. Казарма с элементами обособленности. В нишах, помимо лежанок, имеются одностворчатые шкафы и тумбочки – уют и уединение – всё для человека. Посередине помещения растянулся обеденный стол. Напротив входа кухонные шкафчики с посудой и столики, топится здоровенная русская печь. Повсюду относительный порядок, не разбросано рваньё-тряпьё вперемешку с порожней тарой, не раскиданы окурки и объедки. Местный начальник, а это, судя по всему, покойный Ходжа, не любил бардака. Данный факт наводил на мысль о его офицерском прошлом…А, может, и настоящем?

Осмотр занял секунду-две, потом Павел, на всякий случай, запер дверь на засов и при-ступил к обследованию помещений. Ходил, смотрел, мотал на ус, найденное оружие укла-дывал в большую спортивную сумку. Составив представление о бандитском быте и услови-ях проживания, вернулся к покойникам, подумал и решил, что им тут не место. Первым де-лом он отыскал ключи к дверным замкам, а вторым делом упаковал тела в обнаруженные в шкафу тёмные покрывала и поочерёдно переправил их в кусты подальше от случайных глаз. Туда же уволок сумку с оружием. Предстояло дело третье, не самое приятное и уж, конеч-но, не самое лёгкое – транспортировка усопших к месту захоронения.

Взвалив на правое плечо восьмидесятикилограммовый куль с одним из усопших, он левой рукой сгрёб ремни погромыхивающей металлом сумы. По темнеющему лесу шёл на автопилоте и поспешал, поскольку солнце всё ещё падало и никак не могло упасть, но день всё же приближался к вечеру, а дела хотелось завершить до наступления темноты.

На подходе к заветной полянке тихонечко высвистнул. В ответ подал голос товарищ Сухов:

– Здесь мы! Заждались.

Действительно, заждались. Сухов, прислонившись плечом к древесному стволу, дымил сигареткой, Аркадий стоял рядом с ним, опираясь на лопату, как на костыль, чуть в сторонке бугрился холмик свежей земли. Скатив с плеча жуткую ношу около выкопанной ямы, Павел повернулся к Фёдору и поставил к его ногам сумку.

– Полюбопытствуй, – посоветовал он, трогая баул носком ботинка, – конфисковал.

Сухов, наклонившись, расстегнул молнию, подвигал железо рукой и многозначительно надул щёки.

– Понимаю, – кивнул он, – после обсудим. Сам-то ты, как?

– Ты, – Паша невесело улыбнулся, – насчёт кровавых мальчиков? Я этих за беседой за-стал…содержательной. Смаковали, как доберутся до дочки Аркадия сегодня вечером. Так что совесть меня не гложет.

Услышав такое, Аркадий аж заколотился, как лихорадочный, схватившись за черенок лопаты, забормотал что-то бессвязное.

Сухов понимающе склонил голову – Павел мог бы не бередить душу отцу девочки, но сделал это нарочно. Со временем рабское житьё замылилось бы в его памяти, появился бы комплекс вины, мол, не без его участия совершилось групповое убийство, дальше-больше, мысли о покаянии – с интеллигентами такое бывает. Теперь же Аркадий никогда, ни при каких обстоятельствах не вспомнит о бандитах с жалостью.

– Ладно, – вздохнул Павел, – вам хорошо, а мне ещё второго тащить. Полкилометра, между прочим, а эти кэгэ под восемьдесят каждый.

– Да если, – Фёдор закатил глаза, – восемьдесят кэгэ да умножить на полкэмэ…, во-семьдесят на пол – это будет…

– Шашлык из тебя будет! – Традиционно рявкнул Паша и направился за вторым и вдруг услышал за спиной:

– Вот звери! Дерьмо! – Судя по всему, к лешаку наконец-то опять вернулась способ-ность говорить.

Под эту фразу Павел покинул полянку, а, вернувшись со страшной поклажей на плече, обнаружил Сухова и Аркадия восседающими прямо на голой земле. Нет, всё-таки догада-лись постелить поверх лиственного ковра покрывало – пустое, без усопшего. Ни слова не говоря, чемпион по переноске трупов на дальнее расстояние, протопав к могиле, отправил туда свою ношу, после с большим удовольствием бухнулся на свободное местечко.

– Передохнём и закидаем, – сказал Фёдор, – пока тебя черти носили или ты чертей, мы с Аркашей договорились: он ненавязчиво берёт власть в общине в свои руки. Потерявшие своих адептов, лишённые всяческой инициативы, люди с охотой признают нового председа-теля колхоза – в городе им не место. Куда без документов, без жилья, без денег? Будут ово-щи выращивать, заживут, глядишь, оттают. А семена и маслодавильню сожгут. Не возража-ешь? Ключи от терема отдай. Лучше послушай, что Аркаша рассказывает.

"Уже не Аркадий, а Аркаша, – подумал Павел с одобрением, – братан, значит", – а вслух лаконично приободрил:

– Внимательно…

Лешак помялся, помялся и выдавил с трудом:

– Случилось чудо, – и замолчал.

– И всё? – спросил Павел, выдержав паузу.

Аркадий сокрушённо развёл руками.

– Не-ет, – Фёдор положил руку мужику на плечо, – не всё. Ты же хорошо начинал. Да-вай, вспоминай свои журналистские умения и говори, будто сам с собой, откровенно – это важно.

– Хорошо, – Аркадий потупился и вздохнул, – я попробую. Понимаете, когда человече-ский мозг так долго обрабатывают, в том числе и галлюциногенами, ему может привидеться всякое. Боюсь, вы примете случившееся со мной за сумерки разума. Я и сам задумывался – не бред ли? Но вы же пришли как раз на эту поляну, и сделали то, что мне было обещано – факт! Я прав?

– Не отвлекайся, – попросил Фёдор, – до сих пор мы тебе верили и не пожалели об этом. Мы слушаем.

– Хорошо, – повторил бывший "журналист, правда, провинциальный", – вы представ-ляете себе нынешнее состояние любого из наших поселян-общинников? Представляете? Вы на меня посмотрите: не человек – пугало огородное. И остальные снаружи не лучше. Только я это осознаю, а они нет. Они и изнутри такие же, как бы правильнее сказать: неприкаянные, замурзанные, что ли. Никакие! Сущности в них не осталось – макеты, пародии. И хоть никого из обитателей я раньше не знал, и не могу оценить степень их деградации в полной мере, но это сейчас и не важно, я вспоминаю и анализирую своё собственное прежнее состояние, и мне становится жутко. От любого другого животного меня отличали: умение говорить и воспринимать приказы, и способность выполнять работу. Никакой личной инициативы, никаких сильных эмоций, никаких желаний. Даже вредные привычки, пороки, страсти не тревожат. Наркоман здесь забывает о наркотиках, алкоголик о выпивке, курильщик о табаке. Заодно, все забывают о сексе. О ревности, кстати, тоже. Семьями живут по инерции. Вспоминаю: адепты иногда брали себе женщин из тех, что помоложе, насиловали, а их мужья сохраняли полное равнодушие. Имели место убийства. На моей памяти несколько. Из каких побуждений – не знаю. Не ритуальные, это точно. И опять никому дела нет. Самое яркое переживание, это молитвенный экстаз, но уж, зато экстаз, так экстаз: беспредельный, слепой, безрассудный. Прикажет адепт умереть – умрёшь, прикажет убить – убьёшь. Мысли какие-то крутились, но самые примитивные, насущные.

Аркадий неожиданно закашлялся, и кашлял надрывно, хрипя и хлюпая, зажимая рот рукой, раскачиваясь взад-вперёд, потом тяжело поднялся, отошёл к кустикам и густо сплю-нул. Вернулся, вытирая рукавом ватника рот и слезящиеся глаза. Друзья-соратники при этом терпеливо хранили молчание.

– Простите, это у меня давно. Так, о чём я? А, да…я, почему так распинаюсь – хочу, чтоб вы поняли, что я попросту был неспособен что-либо придумать или вообразить, а сей-час, прикидывая, не могу найти случившемуся рационального объяснения. Представьте се-бе: зима в самой студёной поре, полночь, очаг тлеет, в землянке сыро и зябко, люди спят не раздеваясь, только обутка сушится на камнях. И вдруг я встаю, пимы, шапку напяливаю, ру-кавицы там брезентовые, и выхожу на стужу. Зачем – не знаю, и знать не хочу, как кукла с заводом. Просто вышел и пошёл. И дошёл до этой полянки, это я точно знаю, видите, отсю-да вправо кедрач начинается, другого такого места поблизости нет. Я потом много думал, вспоминал, в какой-никакой порядок выстраивал. Луна, помню, яркая-яркая, снег до того белый, аж светится, и я посреди стою. Эмоций, помнится, никаких. Как сейчас вижу: осы-пался снег с кустов и на поляну выходит седая матёрая рысь, неспешно так. Снег глубокий, мне чуть не по колено, а она не проваливается, не буровит, а как по насту. Меня в том со-стоянии это не удивило, меня вообще ничего не удивляло. Вот встала она напротив и в глаза мне смотрит, и распрямляется. А я вижу – это и не рысь вовсе, а старая старуха в седой шу-бе. Я на неё смотрю, она на меня. Как долго, затрудняюсь сказать, наверное, долго. Потом снова снег осыпался серебристый такой, и из-за деревьев появляетесь…, появляется молодой мужчина, ну точь-в-точь вы, Павел. До ва…, до его появления мой мозг как бы спал, и вдруг – эмоции! Ма-аленькие такие, будто стайка воробьёв порскнула из-под ног. Я повернулся и пошёл назад. Больше на меня дурман не действовал. Не то, чтоб взрывным образом, а постепенно пришло понимание. Вот, всё.

На Павла рассказ произвёл неоднозначное впечатление. Мозг Аркадия, сбросив путы дурмана, перешёл на нормальный режим работы – это безусловный позитив. А вот видение ли инициировало мозговую деятельность, или проснувшийся мозг породил видение – чёрт знает. То, что он, якобы, именно Пашу в бреду увидал, тоже объяснимо. Скажем, какой-нибудь утёнок, вылезая из яйца, признаёт за свою мамашу первое, увиденное в момент рож-дения (или вылупления, как правильно?) существо. С Аркашей примерно то же самое: разум выкалупывается из ядовитого панциря, он уже не растение и понимает, что Ходжа и Сима сейчас будут его убивать, он страстно хочет спастись сам, чтобы спасти дочь от насилия, он знает, что обречён, и тут на поляне появляется Павел во всём чёрном! Немудрено, что образ впервые увиденного чужака, спроецировался на образ из бредового видения, и он сказал: "Кря!", – в смысле: "А я тебя видел!" Вроде бы всё ясно, однако не давали покоя рысьи глаза старой карги, угощавшей чудо-пончиками. От такой мысли попахивало мистикой и язычеством. Тем более в облике старушенции явно доминировали какие-нибудь манчжуро-уйгурские корни.

– Кто их шаманов, однако, разберёт, – вздохнул читающий мысли Сухов.

– Вопрос, – Паша поднял руку, – Аркадий, ты говоришь, что сам с поляны ушёл, а Ход-жа козырял, мол, это он тебя нашёл в снегу обмороженного?

– Врал, – отмахнулся мужик, – он утром заявился к нам в землянку, наверное, по следам, и поинтересовался, кто ночью выходил. Молчать не имело смысла, мои пимы ещё не просохли. Ложь вызвала бы подозрение. Я сказал, что не знаю, что мне ночью снилось, будто я по лесу ходил. Ходжа успокоился, пробормотал что-то насчёт лунатиков, а вечером произнёс проповедь о чудесном спасении обмороженного общинника. Я так и не понял, для чего. Он хи-итрый был.