Текст книги "Закон Талиона (СИ)"

Автор книги: Валентин Пригорский (Волков)

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 32 страниц)

– Всё чисто, Доржи Камаевич, – её холодное контральто великолепно сочеталось с за-мороженными глазами, – камеры ничего подозрительного не зафиксировали. Сырья на заво-де до начала августа. Под него закуплены: стеарат магния, кукурузный крахмал и порошко-вый мел. Будут ещё распоряжения?

– А как же! Судя по осунувшемуся лицу, Олег голодал от самого Владивостока. Надо бы его покормить. И меня тоже. Распорядитесь. – Монах, кивнув Олегу Олеговичу, вы-скользнул из кресла. – Пошли в столовую комнату – поужинаем, обсудим, как жить дальше.

Столовая комната располагалась за портьерами, повторяющими арабесковый орнамент кабинетных обоев. В сей приватный уголок чужие не допускались. Приглашение сюда, означало своего рода евхаристию, причащение избранных, и потому высоко ценилось приближёнными. Керигин сделал вывод, что казнь смертная, равно, как и гражданская или, упаси боже, египетская – временно откладываются, и лишь писклявый голосок в глубине ехидно пробормотал: "блажен, кто верует".

Олег Олегович насыщался, а Камаев ел. Такого виртуозного обращения со всякого рода вилочками, ножичками и лопаточками Керигин не встречал даже на министерских приё-мах, в свою бытность при аппарате ЦК. Одновременно хозяин умудрялся вести деловой раз-говор, не обкапываясь соусом и не роняя крошки изо рта.

– Не кажется ли тебе, – говорил он, – на примере менеджера "Дальнего", что наши ставленники на местах, прямо скажем, оборзели и зажрались от безделья? Не утверждаю, что все, но некоторые. Состоявшийся провал должен насторожить. Пора, друг мой, пересмотреть концепцию ревизионных проверок, дотошно и критически оценить деятельность каждого и, если понадобиться, снять с работы.

Керигин чуть не подавился куском шашлыка.

– Как снять?

Спросил на всякий случай, хотя сразу и чётко понял, что столь небрежно – будто бы небрежно – высказанное заявление, в скором времени может стать смертным приговором людям, не единожды доказавшим свою преданность их общему делу.

Улыбка Камаева походила на оскал ирбиса.

– Как? Как в тридцать седьмом – без права переписки. Тогда это называлось чисткой рядов. Почему бы и нет? Мёртвые молчат.

Олег Олегович позволил себе чуть-чуть покачать головой. Его удивление проистекало вовсе не из сострадания к соратникам, в чём-то гипотетически провинившимся, и не из бо-язни взять грех на душу, а от внешней иррациональности решения. На память пришли пого-ворки типа: "Лошадей на переправе…", – или, – "Старый друг лучше…"

– Решение окончательное?

Монах, отложив баранье рёбрышко, промокнул губы салфеткой.

– Нет, не окончательное, но, – он пристально посмотрел в глаза подчинённому, – если после инспекции ты рапортуешь, дескать, на данном конкретном участке всё надёжно, то тем самым ты берёшь на себя ответственность за этот участок. Понимаешь, о чём я?

Керигин понимал – за промах ответит головой. Как ни странно, такой уровень ответст-венности его вполне устраивал. Высокая ответственность – высокое доверие. Он получал право казнить или миловать не какую-то там мелочь, а людей серьёзных и по-своему влия-тельных. К тому же он всегда был азартным игроком, вот только проявлялся этот азарт не в картах, не в рулетке, а в игре по-крупному, по самому-самому – на жизнь и на смерть. На чужую и на свою.

– Схема ротации прежняя? – Уточнил он.

– А чем она плоха? Проста, надёжна, испытана временем, как гранитный валун.

Да, схема была действительно проста и надёжна: господину Имярек предлагалось пе-редать дело указанному лицу в связи с переводом, положим, в Москву или в Питер, где его, якобы, ждет, не дождётся место руководителя крупнейшего предприятия. Облечённый вы-соким доверием господин Имярек без возражений передавал дело в другие руки, выезжал к новому месту работы и исчезал по дороге. Его, естественно, никто не искал – система кон-спирации исключала какие-либо частные связи.

– В помощь себе, – продолжал Камаев, – подберёшь сотрудников штаба "Новой Азии", сколько понадобиться. И вот ещё: надо подготовить качественного исполнителя. Нет, наши охранники не годятся, нужен новичок. Само собой, снайпер. Тут важны и равноценны не-сколько параметров. Мне представляется так: мужчина не старше тридцати, как я уже сказал – снайпер, имеющий боевой опыт, то есть, повоевавший, скажем, в Боснии или в Чечне, владеющий приёмами рукопашного боя. Получается такой портрет крутого спецназовца или диверсанта-разведчика. Все эти качества обязательно должны дополняться судимостью. Герой кампании, не сумевший адаптироваться на гражданке, получивший срок, и потому озлобившийся на всех и, ко всему прочему, амбициозный и неглупый. Умение управлять автомобилем подразумевается, ну, насколько я знаю, спецназовцев и диверсантов этому делу обучают в обязательном порядке. Да, сексуальная ориентация – традиционная. Задачу понял? Замкнёшь на себя по принципу: заказ – исполнение.

Камаев отпил глоток минеральной воды из высокого стакана и придвинул к себе блюдо с пловом.

Среди многих достоинств Керигина имелось и такое, высоко ценимое хозяином: вы-слушав задачу, он никогда не давал ей собственную оценку, не причитал по поводу трудно-стей, а сразу включал мозги в поисках наилучшего решения. Вот и сейчас хозяин на подчи-нённого не смотрел, но точно знал – Олег усиленно крутит варианты. Подсчитывает, сейчас спросит.

– Сроки?

Аккуратист и знаток столового этикета откушивал плов, что называется, "руками", пренебрегая вилочками и ложечками, щепотью брал янтарно-прозрачные рисовые зёрна, сминал их пальцами и степенно отправлял в рот. Он мог себе это позволить. Рождённый в бедном ауле, в беднейшей семье, он через всё детство пронёс мечту в виде большущего блюда с горой пожелтевшего от приправ риса, пропитанного вытопленным жиром, насы-щенного кусками духовитой баранины. И кушать, и смаковать, и утром, и вечером, и всегда, и досыта. Мечта осуществилась, и даже более чем, но детский комплекс сохранился – пунк-тик, маленькая слабость сильного человека.

Закончив откушивать, Камаев ополоснул пальцы в подкисленной лимонным соком во-де, специально для этого дела налитой в большую чашу, осушил руки полотенцем.

– Сроки? Я думаю, четыре месяца хватит. То есть, к концу августа – началу сентября. – И вкрадчиво добавил. – А профессионализм новичка мы проверим на уважаемом Илларионе Константиновиче. Так надо. Фирму "Дато" перекупит Шефчук.

Внешне невозмутимый Олег Олегович с трудом проглотил очередной кусок жаркого. Демонстрировать удивление, а, тем более, оспаривать решение не полагалось. Надо, так на-до. Хозяину виднее.

А хозяин, словно не заметив растерянности помощника, как ни в чём не бывало, про-должил:

– К этому сроку закончится последнее сырьё, готовая продукция уйдёт на рынок. Под-вал вместе с оборудованием зальём бетоном. Запойный Унтер скончается от палёной водки, чтобы при всём желании никаких концов. Можно было бы и Шефчука, но он мне нужен. После ликвидации подпольного производства, он станет чист, как горный ручей. Да, друг мой, в Среднегорске за нами не останется ни йоты криминала. Местная структура займётся лишь "сравнительно честными способами отъёма денег у населения".

Керигин не просто слушал, Керигин внимал, а, внимая, попутно размышлял. Похоже, грядут серьёзные изменения, прорисовываются совершенно неожиданные перспективы. Хо-зяин замыслил нечто неординарное, и, печёнка подсказывает, грандиозное. Он поднял глаза на кумира и рассмотрел в его взгляде неприкрытую насмешку. Олег смутился – кому нра-вятся насмешки, даже если насмешник – кумир?

– Озадачился? Недоумеваешь? – С некоторой ехидцей в голосе поинтересовался Кама-ев. – Ничего, это поправимо. Я намеренно высветил лишь окоём программного поля. Инте-ресно было понаблюдать за тобой. И полезно, поскольку мне предстоит беседа с другими кураторами. Есть у меня такое желание обкатать дальнейшие действия с доверенными по-мощниками. Ты, Олег, один из самых, да, чего там, самый надёжный из моих сотрудников. Ты курируешь колоссально значимый район от Урала до Приморья, и работать в ближайшее время тебе придётся, не покладая рук, ног и, главное, головы. Для ясности предлагаю ма-ленькую зарисовку – футур-прогноз местного масштаба.

Доржи Камаевич, небрежно растолкав перед собой блюдца и тарелки, вопреки всякому этикету, навалился локтями на стол, скрестив руки. Лицо его затвердело, глаза налились темной силой. Керигину привиделось, будто лампы в шандалах сами собой померкли, окружающее пространство как бы колыхнулось и смазалось, виски на миг стянула басовито вибрирующая струна, да так, что заложило уши. Только на миг. И сразу струна неощутимо соскользнула, слух обострился, предметы приобрели прежнюю отчётливость. Он хотел мотнуть головой, как бы желая отделить от себя неожиданное… Недомогание? Наваждение? Но хозяин, словно пригвоздив его тяжёлым взглядом, заговорил, и речь его потекла свободно и понятно:

– Илларион Жордания, – говорил Монах, – бизнесмен успешный, но воровское прошлое и двадцать пять лет зоны никуда не спрячешь. Ради чистоты рядов он должен исчезнуть. В августе он объявит о продаже фирмы "Дато". Естественно, к лакомому куску протянет лапы криминал. Тогда желание купить фирму изъявит известный в городе заводчик, меценат и общественный деятель – Анатолий Демидович Шефчук. Здесь обязательна интрига, отголо-ски которой дозируются в прессе, всячески подчёркивается опасность криминализации биз-неса. В результате криминалу дают по соплям. Население ликует. В телеинтервью Анатолий Демиидович заявляет, что он не намерен использовать игорный бизнес, как средство личного обогащения, что вся прибыль с него, да плюс львиная доля заводской пойдут на создание ипотечного фонда по программе "Доступное жильё". Уже, мол, ведутся переговоры со строительным трестом на подряды, а муниципальная администрация готова выделить место под застройку. В ближайшее время в газете опубликуем адрес офиса и условия для пайщиков. Вы меня, товарищи, знаете, все мои предприятия и вклады на виду. Гарантирую полную прозрачность, ну, и так далее. Затем он выскажет прогноз по ценам, что, по его расчётам, стоимость квадратного метра будет ниже показателя по региону процентов на двадцать. Риэлтеров, прочих спекулянтов и богачей просим не беспокоиться – не обломится. В пай будут включаться действительно нуждающиеся в улучшении жилищных условий – это, прежде всего, проживающие в ветхом жилье, пенсионеры, молодые семьи, снимающие уголки, и так далее, и тому подобное. Я, мол, сам ютился, и знаю, каково… И всё им сказанное, будет чистой правдой. Тут надо продумать возможные пассажи со стороны недоброжелателей и бить на опережение. Скажем, журналист говорит: вот распускаются слухи, что…, а он посмеётся: меня люди знают не первый десяток лет, слухов я не боюсь, а распускают их лица нечистоплотные, желающие урвать жирный кусок общественного пирога, но мы им не позволим заплевать социально направленные проекты. Моя работа скажет за меня. Сограждане разберутся – кто есть кто. Хапугам и мошенникам не удастся очернить… В телепередачу ввернут, что благодаря разработкам талантливого учёного Шефчука в регионе поддерживается устойчивое экологическое благополучие, а продукция его завода несёт в дома граждан такое необходимое в стужу тепло. И жильё действительно будет строиться. И люди будут въезжать в сравнительно недорогие квартиры. В общем, памятник – не памятник, а за орден "За заслуги перед отечеством" губернатор перед правительством похлопочет. Думаю, при такой подаче его популярность среди городского населения зашкалит. И не только в Среднегорске. Это тоже наша забота. Хвалить его станет модным и обязательным, и все будут петь ему осанну, в том числе и руководители региональных отделений партийных организаций, представленных в Госдуме. Почему бы и нет, ведь он до сих пор отнекивался от разного рода предложений и, посему, не был и, видимо, не будет политическим соперником. Это их заблуждение, в конце концов, выйдет им боком. Догадываешься, почему? Вот, вот. И таких Шефчуков по стране должно появиться столько, сколько предприятий и организаций находится под нашим контролем. В нужный момент, где-нибудь к концу шестого, началу седьмого года, неожиданно для всех и, как гром с ясного неба для Кремля, сколотится инициативная группа всенародно признанных деловых людей из глубинки, они соберут всероссийский съезд провинциальных предпринимателей и заявят о создании своей партии. Пусть будет, условно – "Провинциальная Россия". Над названием подумаем. Над лозунгами тоже надо поработать. Скажем: "Провинциальным городам и посёлкам – столичное достоинство!", или "Сильные регионы – сильное государство!". Тут необъятное поле для Public relations. Сколько надо подписей для регистрации? Соберём в десять раз больше. И не по квартирам будем бегать – люди сами прибегут и встанут в очередь. Десятки, сотни тысяч региональных предпринимателей рассмотрят в данном движении прямую выгоду и обеспечат ему безусловную поддержку. Можно с уверенностью утверждать, что "Провинциальная Россия" в кратчайшие сроки станет влиятельнейшей политической силой. Это не мои благие желания и не прожектёрские фантазии, это точный расчёт и знание политтехнологий. Естественно, властные структуры всполошатся, возьмут активистов в разработку. Этот момент – наиболее щекотливый. Инициаторы создания новой партии должны быть чисты, как святые апостолы в плане контактов с криминалитетом. В обыденности же перебирать не стоит – маленькие человеческие слабости необходимы – надо выглядеть своими парнями. Особое внимание вопросу появления первичного капитала. Налоги, прозрачность бизнеса – само собой. Подчёркиваю: в период пиар-кампании наши функционеры не выступают с критическими заявлениями в адрес правительства, наоборот, они с пониманием относятся к его усилиям. Однако злоязыкая "независимая" региональная пресса, нет-нет, да тиснет случайно статейку-другую об амбициозных столичных проектах по сносу великолепных гостиниц, долгое время являвшихся символами российского гостеприимства, или о дворцах на Рублёвском шоссе. А где-нибудь рядом на полосе, опять-таки случайно, маленькая заметка о барачном посёлке на задворках "нашего усталого" города, где жильцы вынуждены обходиться без элементарных удобств – одна, мол, надежда на таких, душой болеющих за народ людей, как тот же Шефчук. Обязательно ввернётся расхожая, но всегда будирующая и вызывающая зависть информация, что девяносто процентов всех российских денег крутится в столицах. Провинциалов такие вещи достают до мочевого пузыря. Кто устоит? И ещё, в качестве заключительного аккорда, призванного обеспечить "Провинциальной России" признание толпами верующих и, как следствие, официальной церковью: в результате антипреступной и правозащитной деятельности наших товарищей, вскроются факты существования на периферийных территориях рабских, сектантских поселений. Представители "провинциалов" настаивают на расследовании. Факты подтверждаются. Возбуждаются уголовные дела. Пресса стонет, скрежещет зубами, попутно восхваляя будущих – никто уже в этом не сомневается – народных избранников. Ничего не поделаешь, этой сферой, разумеется, после подчистки, придётся пожертвовать в интересах грядущей победы. Да, это будет не борьба за голоса избирателей, это будет победное шествие новой партии по стране. А в две тысячи восьмом году на выборах наши выдвиженцы, на волне всеобщего преклонения в регионах, с триумфом войдут во власть, основательно потеснив политических тяжёловесов…Олег, это всего лишь зарисовка, эскиз, набросок, но мы возьмём его за основу будущей картины. Вот тебе тема для раздумий.

Керигин внимательно слушал, а Камаев облекал свои мысли в предельно чёткие, зачастую не лишённые красочности формулировки. Любой другой собеседник, слушая подобные речи, наверное, испытал бы граничащее с шоком изумление, и не столько по причине, мягко говоря – щекотливости и рискованности развиваемой темы – кого сейчас этим удивишь – сколько из-за несоответствия фантастичности замысла манере его подачи. Изложение таких замыслов требует пафоса, вещания, огня во взоре, голос же Камаева звучал равнодушно и, пожалуй, в какой-то мере, отчуждённо, словно затронутая тема его вовсе не волновала. Но Олег Олегович за десять лет знакомства с хозяином привык ко всякому.

Прервав монолог, Монах, точно перенесённый магическим мановением, оказался стоящим у окна спиной к собеседнику. Вот только что сидел в кресле и… Нормальному че-ловеку такое движение не под силу, но Керигин и к этому привык. Взволновало его другое: сейчас будет задан решающий вопрос, и ему следует дать на него откровенный ответ.

– Считаешь всё сказанное полнейшей бредятиной?

Голос оставался всё таким же равнодушным, а спина ровным счётом ничего не выра-жала.

Олег, опустив глаза, чтобы не смотреть в эту равнодушную спину, напрягся и загово-рил, старательно подбирая слова.

– Слишком неожиданна зарисовка, Доржи Камаевич, и перспективы она открывает грандиозные. Не берусь с ходу давать ей оценку. Однако если будет на то ваша воля, я сде-лаю всё, чтобы эскиз стал законченной картиной.

Отделка дров

2004 год, август.

«Фирменный скорый поезд номер шестнадцать „Урал“, сообщением Москва – Екате-ринбург отправляется от седьмой платформы. Повторяю…»

Толчка Николай не ощутил, просто платформа с провожающими беззвучно поехала мимо. Он сидел на краешке нижней полки у приоткрытой купейной двери, предоставив местечко у окна, весьма пожилой попутчице. Старушка, стоя в неудобной позе и ухватившись левой рукой за какую-то скобу, правой рукой совершала вялые движения: то ли пыталась кого-то перекрестить, то ли отмахивалась. Солнечный лучик, прихотливо отражённый дверным зеркалом, падал на стянутые в пучок бело-сизые волосы, на высохшую старушечью лапку с искривлёнными непосильным трудом, расплющенными в суставах пальцами, с набухшими под пигментированной кожей венами. Напротив неё влип в стекло внучок лет двенадцати, узкая мальчишеская ладошка отчаянно елозила вкруговую по скользкой поверхности.

Коля мельком кинул глаз на часы – шестнадцать ноль восемь – тютелька в тютельку с расписанием. Тут же подумалось, что время отправления и прибытия ему вообще-то прин-ципиально до фени, а привычка сверять часы неискоренима ещё с армейских времён, впро-чем, ему, как профессиональному киллеру, сейчас она особенно необходима. Однако, "про-фессиональный" не совсем того…, скорее – начинающий. Буквально на днях облечен высо-ким доверием, снабжён командировочными и направлен в отдалённый район для выполне-ния ответственного задания. Вот угорел, так угорел. Как говаривал на строевой в "учебке" великий философ современности прапорщик Подкопушин: "Судьба фортуны", – и в чём-то, по большому счёту, он был прав. Он вообще отличался уникальным умением ёмко выражать свои мысли. Как-то Николай был свидетелем разноса, устроенного новобранцу. "Я те не по-зволю, – говорил прапорщик, грозно сдвинув брови, – прохлаждаться тут до римских кален-дул! Я тя научу любить свободу! Вот вытащу на плац, поставлю раком перед строем, да ка-ак отсосу!"

Воспоминания вызвали улыбку. Не было ни гроша, да вдруг алтын. Взять хотя бы те же командировочные. Коля сроду таких денег в руках не держал, по сравнению с ними расчёт после чеченского контракта – вроде мелочи на сигареты. Вопрос по курсу деловой этики: имеет ли он право пользоваться этими деньгами? Интересно, а как советский разведчик Исаев поступал с зарплатой штандартенфюрера Штирлица?

Мягко токая, поезд, не спеша, выбирался из рельсовой путаницы Казанского вокзала. Отмахав своё, бабка с внуком угомонились, отпали от окна и, как водится, обратили своё внимание на соседа.

– А вы далеко, молодой человек? – Приветливо поинтересовалась бабуля для затравки.

– До самого, – улыбнулся Николай, – а вы?

– И мы до самого, – откликнулся пацан.

– Зять-то мой в Москве учится, в академии…

– …Генерального штаба, – не без гордости уточнил внучок.

– …ну да, Генерального. Уж третий год. А дочка моя при нём. А внук Лёня вот при мне. Ну, ихний сын то есть. – И, вздохнув, добавила. – Как есть, всю жизть в разъездах. Дома, как в гостях.

– А чего, – заступился сын за отца, – я тоже офицером буду.

Лицо старушки озарилось улыбкой великомученицы.

– Куды ж без тебя? И будет тебя мотать. Оне вот тоже дома, значить, в Свердловске ле-тось погостили и опять. Мы с Лёнечкой проводили их до Москвы, погуляли малость, и об-ратно. Теперь уж до Рождества.

Так, с этими попутчиками всё понятно – люди случайные. Такую легенду заморачи-вать, и ради чего?

Николай, трезво прикидывая, не очень-то верил, что Алексей Алексеич пустит за ним хвоста. Зачем? Если б не доверял, так и на задание бы не отправил. А раз отправил… И сно-ва по десятому кругу. Пасут его или нет? А даже если нет, всё равно лучше перестраховать-ся. Пока операция развивается успешно, и не хотелось бы зарезаться на пустяке. В том, что рано или поздно на контакт выйдет кто-нибудь из СОТОФа, Коля не сомневался – в толпе на Казанском он засёк Полежаева. Значит, свои за ним присматривали. А чужие? Бережёного бог бережёт, а небрежного чёрт стережёт. Интересно, где четвёртый попутчик? Или попутчица? Лучше бы попутчица…молодая.

– Чего-то четвёртый наш сосед не появляется? – Задалась витающим в воздухе вопро-сом бабуля.

Коля пожал плечами.

– Может, на какой-нибудь станции подсядет? Не все же в Москве…

Точнёхонько подгадав под его слова, в купе заглянул пожилой мужчина.

– Ага, – удовлетворённо воскликнул он, – нашёл, наконец-то! Разрешите быть вашим соседом? А я, знаете…, – аккуратно протиснувшись, он закинул на свободную верхнюю полку небольшой саквояж, туда же пристроил лёгкую светлую куртку из плащёвки, и присел напротив Николая, рядышком с Лёней, – …на свистке. Пришлось по вагонам…

Был он высок, худощав, улыбчив и облачён в светло-серый в тёмную полоску костюм.

– А мы гадаем…, – сказала бабуля.

– Эт ничего, – мужчина расстегнул пуговицы на пиджаке, – главное, едем. Ну, давайте знакомиться?

Нахальный мальчишка первым протянул руку.

– Меня Лёней зовут.

– Фёдор Сухов, – представился мужчина, пожимая узкую ладошку.

– А-а! Это вы Чёрного Абдуллу грохнули? – Моментально среагировал нахалёнок.

– А что, похож?

– Н-не очень.

– Значит, не я, – огорчился мужчина и, протянув руку Николаю, повторил, – Фёдор…Сухов. Рад познакомиться.

– Взаимно. Николай, – отрекомендовался Коля и, не сдержавшись, спросил, – а друзья вас случайно "товарищем Суховым" не величают?

– Не без того, – согласился мужчина, – с таким именем, да с такой фамилией, да на язык не попасть…

– А меня Клавдией Петровной зовут, – подсказала бабушка.

– Очень приятно! – Хором ответили мужчины.

Позже, когда постельное бельё было получено и хлопоты по обустройству четырёхме-стного мирка закончены, все, придвинувшись к столику, пили заваренный Фёдором чай в прикуску с баранками, пряниками, конфетами, вафлями, варёными яйцами и бутербродами с ветчиной и сыром. Разнообразие на столе объяснялось складчиной, каждый выложил что-нибудь стандартно лёгкое.

Дорога всегда короче, если найдётся занятие по душе. Кто-то пьёт в ресторане, кто-то режется в карты, кто-то читает книгу или разгадывает сканворды. Да мало ли…? А в этом купе, как выяснилось, все, от мала до велика, любили поесть. Тут не важно наименование продукта – важен процесс, чтоб грызть, хрупать, жевать, запивать чаем и, что очень важно, вести под это дело пустую, но волнительную беседу.

Глядя на чайное изобилие, баба Клава ударилась в воспоминания.

– Вот, говорят, трудно живём. А кода мы легко-то жили? Сама-то я деревенская. Дере-венька наша, знать то, на Висимо-Утке. Это речка така на Урале. Глухоманисто. На земле-то всегда тяжко работать, а каково в войну доставалося сказать – не поверите. Лёнькин-то дедушка, ну, тогда он вовсе и не дедушкой был, годков-то было, как час внуку, на тракторе робил замест мужика. Мужиков-то война съела. Подымался до свету, а пахать начинал, как развиднеется, чтоб, значить, лемех об камни не сломить. Скоко помню, кажный год камни с полей убирали, а весной новые, точно из земли всплывают. А заканчивал уж в сумерках. Та-ка работа не всякому сытому мужику под силу, а мы-то, мальцы, голоднёхоньки. Всё с полей да часть с огородов в город сдавали, тама рабочим тоже кушать надо, чтоб, значить, ружья делать да танки. Оставалося токо-токо, чтоб не помереть. Да ещё муку выменять, да спички, да соль. Жили при лучинах. Чего хватало, так это дров да воды. Я тогда скотничала, а в полдень, бывало, отварю две картофелины, да горячие к нему на поле в узелке. Горячее-то оно сытнее. Мы тогда все друг за дружку держались ближе самой близкой родни. Видать, – баба Клава улыбнулась, – из-за картошки-то он меня потом и сосватал, кода с армии пришёл. Пятерых детишков мы с ним нарожали потом. А в сорок третьем облегчение получилось. Нашшупали пришлые геологи платинную жилу поблизости, и все, кто мог, с осени до весны подрядились на выработку. Отец-то мой на фронте, а дед с лошадкой подался. Ему ещё в гражданскую пальцы на правой руке оторвало. Всю зиму, в самые лютые холода робил на выработках, платину, значить, добывал по договору. До килограмма самородной платины в день сдавали. Так-то три зимы робили, пока жила не ушла. Двадцать один месяц, если сложить. А расплачивались с ними ржаной мукой по полмешка в месяц на работника. У нас же тама ни пшеницы, ни ржи сроду не сеивали – не родилась. Вот тогда хлеб в деревне появился. Ну, не сколь хошь, но всё ж-таки. А кода жила пропала, нашим-то сказали, приходите, говорят, через неделю за полным расчётом. Ну, пришли, а замест конторы одни головёшки горелые, и пусто. Видать, все договора тама сгорели. Председательша-то наша Фаина, она грамотная была, я, говорит, этого так не оставлю, по договору, говорит, за вычетом стоимости муки, они нам ой-ой, как много недоплатили. Подалась, значить, в город, в горное управление. А ихняя бугалтерша ведомости показывает, вы, говорит, зарплату получали регулярно, вот, говорит, документы. А если, говорит, будете настаивать, так мы в эНКэВэДэ сообщим. Ну, Фаина-то и обмякла, и забоялася, и все забоялись, и рукой махнули. Скоко разов народ обманывали, и не сосчитать. То Никита, то Горбачёв, то Рельсын… И чего я вспомнила…?

– "Фанты" хочу, – прервал бабушкины рассуждения нетактичный внук.

Бабуля встрепенулась.

– Лёнечка, доставай сам. Вон, в сумке.

– Кто-нибудь хочет "Фанты"? – Спросил вежливый Лёня, свинчивая крышечку.

Взрослые отмахнулись, мол, настоящий чай всё равно лучше.

Сухов, задумчиво смотревший в окно, заговорил нараспев, и Коля не сразу понял, что это стихи.

– Вокзалы, будочки, вокзалы…мельканье гулкое мостов…Стальные лезвия вонза-лись…в мишень с названием Восток.

Он повернулся к пацану.

– Как думаешь, Леонид, правомерно ли словосочетание: "Час вечернего дня"?

Лёня оторвался от стакана с газировкой, ладошкой смахнул пенные усы.

– "Вечерний день"? А разве так говорят?

– Но я-то сказал, – резонно заметил Сухов.

Мальчишка, шевеля губами, явно что-то прикидывая, уставился в окно.

– А годится, – заявил он, тыча пальцем в стекло, – и даже вполне.

– Я тоже так думаю, – кивнул Сухов, – и пусть все филологи лопнут от зависти. Ого, – он посмотрел на часы, – выбился из графика. Нет, не поезд – я сам выбился. Я, знаете ли, че-ловек курящий, но не абы как, а по часам, в целях, так сказать, ограничения. Вот, засиделся за беседой с хорошими людьми и пропустил сеанс. Давно со мной такого не случалось. А вы, Николай, курите?

– Да нет, – Коля, как бы извиняясь, развёл руками, – в детстве не понравилось, а сейчас уж и не стоит.

– Ну, и правильно. Как говорит мой друг Паша…

– Верещагин? – Встрял невоспитанный мальчишка.

– …м-да, где-то так. Он считает, что "лучше никогда, чем поздно".

Всё, последний пароль прозвучал!

– Но я мог бы составить вам компанию. Да и Клавдии Петровне, наверное, переодеться надо.

– Я тоже составлю, – вылез пацан.

– Нет уж, дружок, так называемое "пассивное курение" необычайно вредно для расту-щего организма.

– А Николаю так нет? – Возмутился настырный отрок.

– А он уже вырос, – отрубил Сухов.

Лёнька, как человек воспитанный и, к тому же, понятливый, настаивать не решился и попытался свести наметившийся в мужской компании раскол к нейтральному вопросу.

– Товарищ Сухов, а кто такие филологи?

– Это люди, любящие придираться к чужим словам, – ответил Фёдор на полном серьёзе.

– А-а, тогда пусть лопнут! – Политично согласился пацан, восстанавливая тем самым согласие в рядах.

– Ну, а я о чём говорю? – Фёдор, вытолкнув Колю за дверь, просочился следом.

В вагонном коридоре господствовал полумрак. Они гуськом прошли мимо ряда оформленных под светлое дерево дверей, кое-где приоткрытых, оттуда слышались голоса, волнами, под глухой перестук накатывала музыка из динамиков. Заканчивалось лето, закан-чивалось время летних отпусков и школьных каникул, народ возвращался к родным берегам. За окнами на этой стороне всё так же набегали и отставали пласты смешанного леса.

– Путешествовал по Германии, – приостановился двигавшийся впереди Сухов, – на ав-томобиле, так у них зачастую предместье одного города плавно перетекает в предместье другого. Не то, что сплошного леса, порой, кучки деревьев не увидишь – тесно живут, а здесь…

Он открыл дверь в тамбур. В бархатный шорох коридора выплеснулся металлический лязг, Коля поспешно прикрыл массивную дверь за собой. По тамбуру медленно слоился та-бачный дымок, в подвешенной жестяной пепельнице коптила непотушенная сигарета, но сам закуток пустовал.

Сухов простецким жестом легонько ткнул Николая кулаком в плечо.

– Действительно, рад знакомству. Пашка тебя уж так нахваливал, а его рекомендации дорогого стоят.

Странное дело, от дружеского касания в мышцах плеча возникла зона тепла, сначала тепло подогрело уши, потом теплотворная инъекция, словно подхваченная током крови, по-бежала по жилочкам, вымывая состояние некоторой зажатости и, одновременно, окатывая горячей эйфорийной волной. От неожиданности Николай едва не выдал себя восклицанием – в точности такое ощущение он испытывал в момент обучения навыкам дивера. Капитан Полежаев, передавая неофитам боевые умения, брал с них самую святую клятву о неразгла-шении методов обучения и о неиспользовании полученных умений во зло. Ну и ну, неужели и Сухов тоже…? Было бы здорово! Но клятва…. И Коля, оберегая тайну, ничем себя, как ему показалось, не выдал. Он, всего лишь, признательно улыбнулся.

– И я рад. Командир столько о вас рассказывал.