Текст книги "Кронпринцы в роли оруженосцев"

Автор книги: Валентин Александров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 26 страниц)

Сейчас, когда по прошествии пятнадцати или более того лет я вспоминаю свои ощущения при чтении этого текста, то почему-то меня не может покинуть название ставшей популярной эстрадной группы – «Ногу свело». Мне свело все тело при чтении той верстки. Это оказалось учебное пособие для слушателей Академии общественных наук (то есть той, где Медведев был ректором) по курсу политэкономии социализма.

По наивности своей я предполагал, что такого рода элементарный набор знаний уже и студентам должно быть неловко читать, а тут – слушатели АОН при ЦК КПСС! Да и какое мнение можно высказать по учебному пособию?

Видимо, выражение лица у меня было достаточно кислым, когда я, поблагодарив за доверие, вернул Медведеву текст верстки без каких-либо замечаний.

Второй пробой на академическую стойкость моего сознания было предложение «посмотреть» верстку статьи в каком-то сборнике, в которой рассматривались, неожиданно для Медведева, не политэкономические, а философские вопросы. Основополагающий тезис статьи вызвал у меня не удивление, а протест.

В статье через систему абстрагированных рассуждений доказывалось, что «целое всегда важнее частного». Мало того, что это в принципе неверно, ибо без частности, определяющей целое, не бывает самого целого, оно уже становится чем-то другим. Человек без головы уже не человек. Даже без ноги это уже совсем другое целое. Но если учесть, что в стране разворачивалась борьба за права человека, личность все больше признавалась высшей ценностью общества, вокруг Советского Союза продолжали кипеть страсти, что мы во имя социализма, то есть «целого», попираем права то Чехословакии, то Афганистана, то есть «частного».

На этот раз свои соображения я уже не стал прятать под маской тоски от прочитанного, просто посоветовал Медведеву снять статью с публикации и мотивировал, почему бы стоило так поступить.

Медведев решительно возразил, но видно было, что возражал он не по существу тезиса, а скорее с тем, чтобы убедить себя сохранить публикацию, которая чем-то была ему дорога. Публикации его, таким образом, становились не частью политической борьбы, которая разворачивалась в обществе, и даже не частью его работы как секретаря ЦК по социалистическим странам, а продолжением преподавательской деятельности с привязанностью к давно сложившимся доктринам.

У этой истории, естественно, было продолжение. Больше мне проекты своих «научных» публикаций Медведев не предлагал «посмотреть». Для выполнения своих публикационных задач он пригласил вскоре на работу еще одного помощника – И.П. Смирнова, который как раз готовился к защите докторской диссертации по политэкономии.

Примерно осенью 1987 года, по предложению Отдела науки ЦК КПСС, было принято решение об издании трех фундаментальных книг, которые должны были формировать идейные основы проводимого Горбачевым политического курса. Вместе с тем эти книги должны были играть роль учебников вузов и системы политического образования. Речь шла об учебниках политэкономии, марксистской философии и научного коммунизма.

По подсказке Болдина, который становился к тому времени главным делопроизводителем при Горбачеве, руководителем коллектива по подготовке учебника политэкономии был назначен Медведев. Такого рода подсказка кандидатуры Медведева не была случайной, так как она предусматривала и обратный реверанс, то есть включение в творческий коллектив самого Болдина, кандидата экономических наук, заинтересованного в создании собственного авторитета как ученого-экономиста.

Получив такое благословение ЦК КПСС на разработку учебника параллельно основной работе, Медведев, можно сказать, с «кипучей энергией» погрузился прежде всего в то дело, которое не должно было считаться для него первостепенным. У меня накопилась потом довольно обширная переписка, когда со Старой площади я посылал ему в пансионат Академии наук под Звенигород, где работал коллектив авторов учебника, ежедневно информацию о текущих делах.

Сомневаюсь, что это совместительство было плодотворным для такого деликатного участка, как отношения с социалистическими странами. Но зато учебник политэкономии, единственный из трех запланированных ЦК КПСС, был подготовлен и вышел в свет.

Такая оперативность должна была бы радовать. Но… увы! Реальная история развивалась еще быстрее. К моменту выхода учебника крах социализма, а следовательно, и всех его прошлых концепций стал настолько очевидным, что книга сразу же стала памятником прошлому.

Политика не терпит суеты. Надо полагать, что подлинной науке суета тоже должна быть противопоказана. Незаурядная публикационная активность Медведева оказалась не на основном участке политической борьбы. Локомотив, таким образом, наращивал обороты двигателя на тупиковом участке пути.

У Яковлева к тому времени кроме функций секретаря ЦК тоже было крупное поручение. Понятно, что он мог бы стать во главе одного из коллективов по написанию учебника. Но он был занят другим: возглавил комиссию по пересмотру дел жертв сталинских репрессий и реабилитации множества, практически миллионов невинно пострадавших людей. Это – уже не тупиковый участок. Здесь было средоточие борьбы по выкорчевыванию сталинизма.

Участвуя в качестве ближайших сподвижников Горбачева в подготовке его выступлений, а вместе с тем и в выработке основных тактических ходов, Медведев и Яковлев, естественно, в равной степени оказались и в курсе того, куда в тот или иной момент поворачивает перестройка.

Причем Медведев, как человек более склонный к доктринерству, постоянно выстраивал систему этапов, периодов и других обозначений пройденного и предстоящего пути. Эти построения с традиционными обозначениями «во-первых», «во-вторых» чаще всего принимались Горбачевым как подтверждение не стихийности, а системности его политики.

Казалось бы, и в публичной интерпретации перестройки дуэт Яковлев-Медведев должен бы идти в ногу, соизмеряя свои шаги. Но на практике все выглядело иначе.

В публичных выступлениях Яковлев шел чуть-чуть, можно сказать на полшага, впереди Горбачева. То есть то, о чем Яковлев говорил, выступая перед писателями, журналистами, деятелями кино или в иной аудитории как бы предположительно к будущему, только через какое-то время провозглашал Горбачев в качестве официальной линии. Это касалось вопросов реабилитации, ломки номенклатурной системы, ослабления руководящей роли КПСС.

В результате Яковлев выступал в качестве провозвестника тех реформ, которые осуществлял Горбачев. Думаю, что Генеральный секретарь ЦК КПСС принимал такое опережающее пробрасывание идей, которое давало ему возможность в случае неблагоприятной реакции общественности видоизменять тактическую линию.

Медведев же, будучи в такой же степени осведомленным о намечаемых действиях, как и Яковлев, в противоположность ему шел не впереди Горбачева, а на те же полшага, только позади него. В практике публичных выступлений это оборачивалось тем, что он говорил не о том, что будет или может быть, а о том, что уже решило Политбюро или Генеральный секретарь ЦК КПСС Горбачев. Медведев, таким образом, не опережал, а шел вслед Горбачеву, вторил ему, что представляло собой уже не открытие чего-то нового, а топтание на месте.

Возможно, он не считал для себя корректным опережать Горбачева. В любом случае его выступления представляли собой не более как интерпретацию происшедшего, а не предложение на будущее. Поскольку Яковлев шел на полшага впереди Горбачева, а Медведев на полшага отставал от выступлений Генерального секретаря ЦК КПСС, то разрыв в позициях между первым и последним складывался в целый шаг. А это уже не могло не бросаться в глаза.

В результате один становился в общественном восприятии все более творцом нового в перестройке, другой – толкователем пройденного, что вскоре стало восприниматься скорее ретроградством, чем обновлением. Так расходились представления о двух самых высокопоставленных спичрайтерах, писавших речи для одного и того же главного оратора Советского Союза времен перестройки.

В конечном итоге один остается в общественной памяти как новатор и субъект политики, другой – как консервативный аппаратчик и проводник политики.

Понятно, что такая ситуация не единична. И «до» и «после» встречались и встречаются дуэты, трио и более крупные ансамбли людей, которые при равных стартовых условиях оказываются с разными результатами на финише. Обстоятельств, определяющих такой итог, очень много. В данном же случае примечательно, что при сходных качествах богатого природного потенциала, примерно одинаковом честолюбии, умении организовать свой и поставить себе на службу чужой труд их отличали друг от друга прежде всего степень самоидентификации с тем третьим лицом, для которого они сочиняли тексты выступлений.

Такое растворение своего «я» в труде на заказчика даже вне рамок этого труда ведет к утрате личностной привлекательности. И наоборот, сохранение своего «я» за пределами официально отведенных рамок работы на заказчика может и обогатить личность исполнителя чужих выступлений за счет распространяющегося на него свыше авторитета.

Думается, что второй вариант оказывается в конечном итоге более продуктивным. И не только с точки зрения личных интересов. А прежде всего – более широких, общественных, когда в роли спичрайтеров оказываются фигуры политического уровня.

ОТЧУЖДЕНИЕ ТРУДА

Если спичрайтер отчуждается от результатов своего труда и в этом его профессионализм, то на противоположной стороне происходит обратный процесс. Заказчик и потребитель письменного товара принимает вместе с листами текста и убежденность в собственном авторстве.

Понятно, что на всех стадиях написания проекта выступления заказчик небезучастен к тому, что и как делается. Именно он определяет главную направленность, приемлемость написанного, требует что-то убрать, дополнить, переделать. Это подчас напоминает письмо под диктовку. Но чаще не выходит за пределы выражения пожеланий.

Поскольку в каждой бригаде по написанию крупного выступления есть свой руководитель, а в такой роли почти всегда выступает помощник или другой близкий к заказчику человек, то им и вычеркиваются одни тексты, вводятся другие, изменяются третьи. Этот человек, выступающий как порт-пароль заказчика, должен действовать адекватно поставленной задаче, вне зависимости от своих внутренних убеждений. В противном случае на его месте окажется кто-то другой, возможно, представляющий иное крыло в политическом аппарате. Поэтому вопрос о назначении приближенных к вельможам людей выходит за рамки личных интересов.

Пишущий чужую речь, особенно на первых порах, испытывает большое искушение преобразить своего оратора, нагрузить выступление давно выношенными и далеко идущими идеями. Но по ходу работы все выходящее за рамки сложившейся модели постепенно состругивается. Текст усредняется. Хотя непременно до конца он будет передавать индивидуальность пишущего человека. Чем богаче эта личность, тем больше ей удается сохранить своего, может быть, даже за счет компромиссов с чем-то полностью противоположным его взглядам.

* * *

Отчуждая труд «рабов», пишущих тексты выступлений, публичный автор рассматривает проекты чужими обычно только на ранней стадии, когда разрозненные фрагменты еще не соединились в единое полотно. На этой стадии никто из заказчиков еще не скажет: «Что там у меня написано?», – а задаст вопрос иначе: «Что там у вас?»

Когда же проект сверстан, заказчик провел его редактирование, тем более с пометками на ряде страниц и переменой абзацев местами, тут собственность становится как бы ничейной. Публичный оратор не говорит о ней «ваша», поскольку не может умалять своего драгоценного участия. Но он еще и остерегается употреблять определение «мое» до одобрения текста вышестоящим авторитетом. Если текст написан для лица, которое ни в чьем одобрении не нуждается, то его присвоение происходит с момента публичного оглашения.

Механизм такого промедления с изменением характера собственности прост. Если текст еще может быть переделан, раскритикован, даже отвергнут, заказчик не рискует ассоциировать с ним свое имя. Такой текст фигурирует под определением «проект», напечатанном в верхнем правом углу первой страницы. В любой момент от него можно отказаться и даже обвинить исполнителей в попытке протащить неверные взгляды.

Если же текст одобрен свыше или зачитан, опубликован, он уже становится своим только для того, чья подпись под ним стоит. А если публичным автором выступает высший руководитель страны, текст приобретает характер священного писания, претендовать на него – значит совершать святотатство.

Участник написания бессчетного количества докладов и речей для генеральных секретарей ЦК КПСС, мой коллега, а затем руководитель группы консультантов, еще позже обозреватель «Известий» А.Е. Бовин так сформулировал это качественное преображение текста: до произнесения – текст, всего лишь проект, после произнесения – цитата. Для убедительности, правда, Бовин это свое определение в одной из публикаций представил как высказывание Брежнева.

О том, как легко дистанцироваться от непроизнесенной речи, свидетельствует такой случай. В сентябре 1971 года Брежнев выехал с визитом в Югославию. Отношения между нашими странами после чехословацкого кризиса 1968 года были почти восстановлены, и тем людям в аппарате ЦК КПСС, кто выступал за их дальнейшее развитие, хотелось за счет визита Брежнева поднять наши связи на новый качественный уровень, устранить дававшие еще знать о себе холодок и подозрительность.

В советском руководстве отношение к Югославии всегда было неоднозначным. Хотя сталинизм уже был неоднократно осужден и отвергнута скандальная политика Сталина, направленная против югославских коммунистов и маршала Тито лично, противников развития связей с «югославскими ревизионистами» было предостаточно, в их число входили и такие влиятельные члены политбюро, как Суслов, Кириленко, Полянский. Сторонников выравнивания отношений с Югославией и развития политического сотрудничества было, пожалуй, меньше. С моей позиции в числе таковых виделись только Андропов да Катушев.

Брежнев был более других склонен к восстановлению в полном объеме связей, прерванных реакцией на чехословацкий кризис, и даже продвижению их вперед. Его подвигали в этом направлении два обстоятельства. Прежде всего стремление во что бы то ни стало устранить из международной жизни все последствия советского вмешательства в чехословацкие дела. Мнение Югославии на этот счет было ключевым. Если Тито закроет, наконец, глаза на этот наш акт попрания чужого суверенитета, то к этому же склонятся лидеры многих неприсоединившихся стран и компартий либерального толка.

Второе обстоятельство, влиявшее на Брежнева в югославском вопросе, заключалось в глубоко сидящем в сердцах многих ветеранов войны уважении к мужеству югославов, которые были единственным народом в Восточной Европе, поднявшимся на широкую жертвенную борьбу с фашизмом. В Брежневе к тому времени уже прорезалась пожирающая страсть к признанию своей выдающейся роли в Великой Отечественной войне. Оказаться в этом плане на соизмеримом с Тито уровне значило для него войти в историю одним из творцов Победы.

В силу этих причин когда началась подготовка к поездке в Белград, она оказалась сосредоточенной в руках очень узкой группы работников аппарата ЦК КПСС, настроенных на активное содействие развитию советско-югославских отношений.

Возглавил эту работу заместитель заведующего отделом соцстран А.И. Блатов, который из консультантов привлек только меня, поскольку за мной тянулся шлейф югославских симпатий, а из сектора Югославии был привлечен лишь его заведующий Л.А. Никифоров, поскольку некоторые другие югослависты отличались крайней враждебностью к Тито и его политической линии. По моему предложению из Белграда был вызван доброжелательно настроенный к югославскому социализму корреспондент «Правды» Т.А. Гайдар, с которым мы вдвоем делали первоначальные варианты всех речей и документов.

Не помню, в силу каких причин, но от всей этой работы были дистанцированы, с одной стороны, заведующий отделом К.В. Русаков, питавший явную неприязнь сусловского толка к Югославии, а с другой стороны, руководитель группы консультантов А.Е. Бовин, исповедовавший прямо противоположные взгляды.

Вне зависимости оттого, что там думали о Югославии наверху, у нас, в нижней части политической лестницы, был свой расчет. Наряду с желанием содействовать восстановлению исторической справедливости в отношении Югославии мы видели также значение развития связей с Тито и югославскими коммунистами в том, что возрастал бы, таким образом, противовес влиянию Живкова, Ульбрихта и их жестко консервативных сподвижников на политику Москвы.

В Югославии также шла борьба вокруг перспектив сотрудничества с Советским Союзом. С одной стороны, было крыло тех людей, кого называли сталинистами. Они группировались вокруг бывшего второго человека в партии – Ранковича. Другое крыло представляли противники восстановления отношений с КПСС. Наиболее крупным выразителем их взглядов был отстраненный от всех постов Джилас.

Позиция Тито была, скорее всего, центристской в отношении СССР. Лично он был крепко связан с Москвой годами молодости, проведенными в Коминтерне. Не случайно до гробовой доски он носил перстень, подаренный ему коллегами-коминтерновцами в связи с завершением его работы над переводом сталинского «Краткого курса истории ВКП(б) на сербохорватский язык.

По поводу этого перстня, кстати сказать, советская печать, не ведающая, что к чему, в годы оголтелой полемики поносила Тито как буржуя, питающего пристрастие к золотым украшениям.

В условиях борьбы с правыми и левыми в Союзе коммунистов Тито был заинтересован в приезде Брежнева в Югославию. Возможно, поэтому в ходе подготовки визита югославы пошли на отступление от протокола, которому они обычно следовали очень пунктуально, и по своей инициативе сообщили через советского посла, что доверяют советской стороне подготовить проект итогового документа, имея в виду, что будет проходить встреча не государственных, а партийных лидеров. Как правило, проект итогового совместного документа готовит принимающая сторона.

Получив сообщение о возможности взять за основу наш вариант, рабочая группа развернулась что называется на всю катушку. Мы решили, что настало время принять новую советско-югославскую декларацию, типа тех документов, которыми завершилась поездка в Белград Хрущева весной 1955 года, с констатацией восстановления отношений.

По согласованию с Катушевым, который, как мы понимали, действовал в рамках поручения Брежнева, нами был подготовлен проект развернутой декларации из трех разделов, рисующих прошлое, настоящее и будущее.

Примерно за неделю до поездки на заседании политбюро состоялось обсуждение советской позиции. Проект декларации официально не рассылался, но Брежнев велел послать его членам политбюро в рабочем порядке. Такая практика использовалась при обсуждении наиболее щепетильных вопросов. Это напоминает значительно позже появившийся метод выявления «мягкого рейтинга».

На заседании были и Катушев, и Блатов. Вынесение «приговора» мы с Гайдаром ждали в моем кабинете. Звонок Блатова: «Зайдите ко мне. Оба». Такое сухое приглашение ничего хорошего не предвещало.

– Ну что же, – начал Блатов, когда мы сели напротив его письменного стола, – давайте попросим принести чай, может быть, даже с сушками. Ведь сидеть нам придется долго. Наш проект признан неверным. Более того, вредным. Знаете, кто острее всех выступил? Косыгин. Какая там декларация! По его словам, югославы не идут на развитие торговли с нами, требуют расчетов в долларах. Максимум, на что можно пойти, – спокойное коммюнике. Леонид Ильич согласился с этим.

Мы с Тимуром Гайдаром попытались было пойти на хитрость. Сказали:

– Черт с ней, с декларацией, мы это слово и близко к тексту не подпустим, весь проект поскребем, но содержание сохраним в развернутом виде.

Блатов, видимо, получил серьезную взбучку и вопреки своей обычной интеллигентно мягкой манере общения жестко нас пресек:

– Сокращаем текст вполовину, никаких клятвенных заверений и расшаркиваний, только констатация имеющегося и чуть-чуть возможного, срок – завтра.

Наутро новый вариант был готов. Договорились дать ему, по крайней мере условно, определение не «коммюнике», а «заявление». Это больше подходило бы партийному характеру визита и давало некоторый простор для политической насыщенности текста.

Поскольку визит был не государственный, а чисто партийный, МИД никак не привлекался к подготовке материалов. Вообще, тогда политика в отношении социалистических стран определялась только на Старой площади. Не было речи и о том, чтобы согласовывать с МИДом, а через него с югославами проект итогового документа. В этой части воспроизводилась методика проведения исторического хрущевского визита. Тогда тоже не было никакой дипломатической проработки. Основываясь на личных отношениях Хрущева и Тито, были восстановлены и двинуты вперед отношения между Москвой и Белградом.

Сейчас тоже налицо была заинтересованность лидеров в закреплении связей, и этого заряда могло хватить на прорыв в развитии отношений.

Однако убедив свою сторону в оправданности политического заявления, мы оказались в положении той самой одесской невесты, родители которой дали согласие на замужество с сыном Ротшильда, но сын Ротшильда еще не знал об этом.

Встреча Брежнева в сентябре 1971 года по теплоте и яркости демонстрации дружеских чувств югославов к Советскому Союзу превзошла все ожидания. На всем протяжении пути от аэропорта до резиденции в центре Белграда стояли толпы людей, искренне приветствовавших советского гостя и маршала Тито, ехавших в одной автомашине.

Сразу же по прибытии в резиденцию состоялась беседа двух лидеров. Брежнев передал Тито предложение КПСС по поводу итогового документа. Тито обещал на следующий день, после проведения официальных переговоров, дать ответ и сказал, кто с югославской стороны будет с представителями КПСС работать над текстом.

Утром состоялись официальные переговоры в здании Президиума СКЮ, на которых, как всегда в те годы, советская сторона выложила массу претензий по поводу недоброжелательной позиции югославской прессы. Тито очень спокойно и с явным желанием не обострять отношения отводил обвинения ссылками на свободу печати.

Все шло в русле предполагаемых отношений. После официальных переговоров Тито предложил Брежневу поговорить вдвоем, закурив по выбору, он – сигару, гость – сигарету. Сопровождающие были не нужны, и мы вернулись в резиденцию.

Ближе к вечеру Блатова вызвали к Брежневу. Это было в порядке вещей. Видимо, появилась необходимость какой-нибудь дополнительной работы и Брежнев хотел ему лично ее доверить.

Блатов вернулся довольно скоро и имел явно смущенный вид. «У вас партийный билете собой?» – осведомился он у меня. «Да нет, что вы, Анатолий Иванович, в загранкомандировки, согласно инструкции, партбилет не беру». – «Правильно сделали, что не взяли, – продолжал Блатов в равной степени как иронично, так и серьезно, – Леонид Ильич сказал, что гнать надо из партии немедленно всех, кто подготовил такой нелепый документ, от которого югославы наотрез отказываются. Они согласны подписать только коммюнике из трех фраз – приехал, встретили, уехал. И все! А вы тут размахнулись! Поставили под удар авторитет генерального секретаря!»

И не ясно было, то ли Блатов дистанцируется от нашего проекта, то ли Брежнев такими словами выразил ему свое возмущение.

Выдержав паузу, давшую мне возможность освежить чем-то враз пересохшее горло, Блатов закончил речь: «Единственное, что нас с вами может спасти, это если удастся сдвинуть югославов с их позиции. Леонид Ильич в конце нашего разговора обещал, что он не будет стоять в стороне от согласования, но ему нужна аргументация. По пунктам».

Оказалось, что в югославском руководстве по поводу проекта тоже развернулась борьба. Кое-кто решил, что КПСС политическим совместным заявлением пытается воздействовать на Югославию, сбить ее с пути неприсоединения и вновь вовлечь в социалистический лагерь.

Как много лет спустя признался мне Борислав Милошевич, отвечавший в СКЮ за связи с КПСС, именно он при всем своем нескрываемом расположении к советским людям подготовил зубодробительную оценку нашего проекта и убедил в правильности негативного подхода югославских участников переговоров.

Начался мучительный процесс взаимного убеждения в добрых намерениях. Он проходил на четырех уровнях. На нижнем я согласовывал что-то с Милошевичем. Далее Блатов договаривался со своим партнером. Затем Катушев увещевал своего. И наконец Брежнев и Тито, окуривая друг друга табаком разных марок, снимали пункт за пунктом вопросы, вызывавшие разногласия.

Это был марафон, продолжавшийся непрерывно более суток. О нем поведано было выше, в рассказе «В папке чистые листы». Когда утром перед нашим отлетом руководители обеих партий вышли в торжественный зал, чтобы подписать итоговый документ, удалось напечатать только один абзац и проставить подписи на последнем листе, остальной текст еще перепечатывался. Зато документ, о котором было объявлено журналистам, был достаточно пространным, содержал обязательства всемерно развивать отношения между двумя партиями и странами и назывался «Заявление».

Хотя он и не превзошел тот, что был подписан Хрущевым шестнадцатью годами раньше, документ сыграл положительную роль в советско-югославском сотрудничестве. Милошевич мог быть удовлетворен: КПСС заявила, что не только не посягает, но наоборот, поддерживает самостоятельный курс Югославии. Ну и мы могли думать о достигнутых целях: югославский Союз коммунистов входил в число партнеров КПСС, ослабляя обруч наших железобетонных сподвижников. Игра стоила свеч.

Некоторые из публичных авторов сохраняют память о том, что не только они прилагали усилия к подготовке текстов. Например, когда М.С. Соломенцев презентовал мне с дарственной надписью пятисотстраничный том своих сочинений, сказал с некоторым ощущением неловкости: «Тут и твоя доля труда есть, спасибо».

Но сплошь да рядом память о причастности кого-либо к своим трудам начисто покидает публичного автора. Как рассказывал мне участник написания многочисленных выступлений секретаря ЦК КПСС Б.Н. Пономарева консультант международного отдела Б.М. Пышков, расстроил его состоявшийся между этими двумя Борисами разговор.

Секретарь ЦК, называвшийся подчиненными заглазно несколько по-свойски «Б.Н.», прочитал проект очередной статьи, подготовленный для него Пышковым, и говорит с нескрываемым расстройством: «Борис Михайлович, я на вас в обиде. Что же это получается, вы не читаете мои работы. Вот, вы подготовили проект, а я на эту тему гораздо лучше писал в другом журнале. Посмотрите-ка, как здесь хорошо сказано».

Передает Б.Н. подчиненному опубликованную статью для наглядного урока, как надо писать. Тот берет и видит, что это написанная им же предыдущая публикация. Так происходит полное отчуждение труда спичрайтера, превращающегося в подобие пишущей машинки, и присвоение труда заказчиком. Так складываются отношения по формуле «деньги – товар» в сфере интеллектуальной деятельности.