Текст книги "Кронпринцы в роли оруженосцев"

Автор книги: Валентин Александров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 26 страниц)

ОТ КАЖДОГО ПО ФРАЗЕ – НИЧЕГО НЕ ПОЛУЧИТСЯ,
ОТ КАЖДОГО ПО МЫСЛИ – ПОЛУЧИТСЯ РЕЧЬ

Сейчас, когда написание речей «для дяди» осталось в прошлом, можно разобрать, кто и в чем служил мне примером, у кого и чему можно было учиться технике и искусству создания публичных выступлений политических деятелей. Естественно, разговор может идти только о круге моих непосредственных связей и о времени, относящемуся к ушедшей эпохе, то есть о советском времени.

Правда, круг людей, с которыми мне пришлось работать, был достаточно широк. Черты характера или манеру работы некоторых из них я попытался обрисовать в отдельных рассказах.

Что же касается специфики советского времени, то, думаю, в части, касающейся написания чужих речей, больших различий нет между тем, что было, что есть и что будет. По крайней мере, именно в этом убеждают некоторые книги воспоминаний, написанных уже о деятелях постсоветского времени.

Специалистов, которые послужили для меня образцом и таким образом учителями, можно было бы представить в алфавитном порядке от «а» до «я», почти на каждую букву было бы по одному, а то и больше. Собственно говоря, так примерно они и разместились в моем сознании от Арбатова до Яковлева. Но алфавитный порядок не удастся выдержать.

Причина тому проста: кроме опыта речевой работы мне пришлось еще занимать и опыт, связанный с должностью помощника политического деятеля. Эти две области деятельности не во всем совпадают. Универсальным образцом на этот счет стал только один человек. О нем будет сказано чуть позже, особо.

С ЖЕЗЛОМ МАРШАЛА В РАНЦЕ

С Юрием Владимировичем Андроповым как шефом коллектива, который разрабатывал политические концепции и закладывал их в выступления руководителей коммунистической партии, мне довелось работать два года.

Отдел ЦК КПСС, который он возглавлял, имел жутко длинное название – Отдел по связям с коммунистическими и рабочими партиями социалистических стран. Таким юридически безупречным, но бюрократически громоздким наименованием невозможно было пользоваться из-за многословия. Поэтому называли максимально упрощенно – Отдел ЦК КПСС.

Получалось совсем нелепо. Все отделы ЦК, а их было в разные времена от двадцати до сорока, имели названия, хоть как-то раскрывавшие содержание, например Отдел пропаганды, а этот – просто Отдел ЦК, будто бы в нем была какая-то особая секретность.

Кроме заведования отделом, Андропов еще был и секретарем ЦК, а это значило, что он входил в круг примерно двадцати высших руководителей страны и как таковой принимал участие в заседаниях политбюро и секретариата ЦК, в обсуждении всех политических, военных, хозяйственных вопросов, которые там рассматривались.

Выработка суждений по вопросам повестки дня политбюро и секретариата ЦК, которые могли бы сгодиться Андропову на заседаниях, входила в обязанности группы консультантов. Стало быть, к ней подключили и меня.

Эта работа делалась с неким налетом конспиративности. Не всегда она шла через руководителя группы консультантов Г.А. Арбатова, часто и через В.А. Крючкова, помощника Андропова как секретаря ЦК.

Андропов и сам не очень распространялся, в какой степени он использовал подготовленные ему соображения. Видимо, здесь было завязано многб двойных, тройных узлов хитростей и недомолвок. Поэтому обратной связи почти никакой не было, нельзя было понять – использованы твои соображения или нет.

От этого при их подготовке можно было пойти двумя противоположными путями: либо свести соображения к минимуму, сказать просто «нет замечаний», либо наоборот – развернуться вовсю, ограничивая себя только своим разумением.

Будучи, видимо, достаточным занудой по натуре, я избрал второй путь. Этому способствовал и первый опыт с такими документами.

По каким-то обстоятельствам не Арбатов, а замешавший его А.Е. Бовин дал мне в первые мои дни работы в аппарате ЦК материал, который должен был обсуждаться на политбюро. Это был проект директив на переговоры министра иностранных дел СССР в ходе предстоявшей сессии Генеральной Ассамблеи ООН. Представлен проект был самим же министром А.А. Громыко.

Как только я увидел подпись министра, а я перед этим работал в МИДе и хорошо знал о непререкаемости его суждений, то тут же сказал: «Что же мне смотреть, когда Громыко уже подписал? Он же представляет, о чем ему надо говорить со своими партнерами?»

Бовин посмотрел на меня сокрушенно и сказал: «Разве Громыко сам составлял эти директивы? Там сидели такие же, как ты, да еще боялись сказать что-нибудь не то. А тебе чего бояться? Вот ты и пиши как думаешь».

Понятно, что я думал не так, как думал бы, работая в МИДе. Поэтому преодолел свою «громыкобоязнь». Потом легче было преодолевать трепетное отношение к какой-либо авторитетной подписи. За подписями людей, стоявших в праздничные дни на трибуне Мавзолея, виделись не их суровые, железобетонные, непроницаемые лица, а глаза понятных мне умных, но и осторожных, знающих, но и постоянно одергиваемых специалистов министерств и ведомств, раздираемых противоречиями между желаемым и возможным. Причем возможным не с точки зрения интересов страны, а с позиций конкретного учреждения, а то и его начальника.

Поэтому я взял за практику, готовя замечания, забираться поглубже в недра того учреждения, откуда поступил документ. Чаще всего это были учреждения, связанные с внешними сношениями.

Закрытая телефонная связь, так называемая «вертушка», соединявшая всю номенклатурную верхушку, создавала атмосферу корпоративного доверия, когда можно было достаточно откровенно говорить с человеком, с которым никогда не виделись, но фамилия которого значилась в одной телефонной книжке.

Тогда вдруг открывалось, что есть еще масса соображений, которые тоже имели право оказаться в тексте, но были по каким-то обстоятельствам вычеркнуты или не включены в проект.

По договоренности со своими собеседниками или без этого я включал все, что считал полезным, в замечания, приводя их в целом в какое-то соответствие с внешнеполитическими интересами страны.

Такую систему подготовки замечаний к материалам политбюро я использовал в дальнейшем и на других местах службы. Она давала положительный эффект. Хотя потеря подчас чувства меры в выработке замечаний, если это касалось документов, уже подписанных Генеральным секретарем ЦК КПСС, приводила к надолго запоминающимся оплеухам.

В любом случае от Андропова я никаких замечаний по поводу своих предложений к материалам политбюро не имел. Наоборот, круг вопросов расширялся. И это было немалым поощрением к активизации работы. Хотя не припомню, чтобы при этом мне были сказаны какие-либо добрые слова.

При подготовке текстов, которые должны были направляться в политбюро или непосредственно Брежневу за подписью Андропова, работа строилась особым образом. Будь то проект речи или записки по какому-то конкретному вопросу, все начиналось с разработки самого первого варианта на низшей исполнительской ступени.

Потом, обрастая соображениями старших по положению сотрудников отдела, бумага достигала стола секретаря ЦК. У Андропова царила система коллективного осмысления. Он собирал человек пять-шесть, не более, тех, чье мнение представлялось ему интересным. Субординационных различий здесь не было. За столом мог оказаться референт, но могло не быть его начальника, заведующего сектором.

Отбор был прицельный, в зависимости оттого, кто на что пригоден. Но с одной целевой установкой – активное участие в подготовке материала идеями ли, словами, ассоциативным мышлением, легкостью стиля, глубиной знаний. Каждый должен быть чем-то богат и уметь своим достоянием делиться, чтобы способности каждого обогащали работу всех.

К числу чрезвычайно подкупающих приемов в коллективной работе Андропова относилось умение в какой-то момент напряжения или осложнения с поиском нужной мысли сделать разовое переключение к другой, может быть, абсолютно посторонней теме.

Глубокая культура, широкая эрудиция, крепкие литературные знания позволяли ему вдруг включить в рассуждения образцы, произведения из каких-то совершенно посторонних сфер. На них сосредоточить разговор, обмен мнениями. И потом вернуться к тому, что составляло предмет работы, но уже с другим, более широким видением мира.

Обладая, как теперь принято говорить, харизмой, но не злоупотребляя этим качеством, Андропов редко когда позволял себе длинный монолог. Чаще всего – две-три фразы и затем приглашение, и то очень условное, к высказыванию кого-то другого.

Это располагает к разговору и в то же время не понуждает к нему, оставляя не роняющий достоинство собеседника выбор в разной степени активности участия в дискуссии.

Надо сказать, что молчунов в обществе Андропова не водилось. И даже те, кто предпочитал в присутствии словоохотливых начальников играть роль заинтересованных слушателей, здесь обретали дар речи, раскрывая какое-либо свое исключительное качество или знание.

Ну а что касается таких «птенцов гнезда» Андропова, как Арбатов, Бовин, Богомолов, Бурлацкий, Герасимов, Делюсин, Петренко, Рахманин, Шахназаров, Шишлин, то они будто бы выводились к рампе для сольных партий.

Для меня всегда было предметным уроком такое умение мобилизовать интеллектуальные силы, вернее сказать, раскрыть их, когда в достижении общей цели взаимодействуют несколько разных по положению, знаниям, таланту, политическим пристрастиям человек.

Существенно и то, что эта манера не была загадкой. Она была очевидна. Каждый ею может воспользоваться. Для этого нужно только… Вот этого-то «только» и не у всех может доставать. Надо только уметь себя щедро раскрыть; надо встать выше того, что кто-то другой может оказаться ярче, с еще более глубоким пониманием проблем; надо быть в состоянии заметить, не потерять и крупицы мысли, мелкие ее зерна, если эта крупица мысли исключительна и самобытна.

Мне кажется, что Андропов еще тогда, когда работал секретарем ЦК по социалистическим странам, то есть за 15 лет до кончины Брежнева, «носил в ранце жезл маршала». Вместе с тем он был уверен, что возможность извлечь этот жезл предопределяется не только закономерностями, но и случайностями. Готовность же к такой случайности для него была на уровне закономерности.

Этот вывод, правда, уже не связан с анализом работы над текстами. Он основывается на осмыслении политической направленности в деятельности Андропова. Прежде всего на его понимании угроз социальной и государственной стабильности, которое сложилось под воздействием трагедии 1956 года в Венгрии, где он был советским послом и главным лицом, обеспечившим трудное и медленное замирение сторон. На его понимании необходимости демократических, либеральных преобразований в СССР и опасности крутых поворотов, которые грозят повторением венгерского варианта, но в масштабах Советской страны.

Хорошо, что случай открылся Андропову, чтобы взять в руки маршальский жезл. И печально, что не оказалосьдо-стойного наследника этого символа власти, способного реально оценить возможности и риски, ставящие великую страну на грань великих достижений и великих катастроф.

ЕСЛИ НЕ ПУСКАЮТ В ПОЛИТИКУ – ИДИ В АКАДЕМИКИ

Георгий Аркадьевич Арбатов, как, наверное, и все Георгии в нашей стране, среди близких людей именуется еще и по-другому. В ту пору, когда я пришел в руководимую им группу консультантов отдела ЦК КПСС по социалистическим странам, Арбатов еще не был академиком: он только что защитил докторскую диссертацию и продолжал подписывать статьи по-журналистски, с именем Юрий. Так он, естественно, и назывался в своем кругу. И до сих пор, слава богу, я имею возможность, хоть редко, при встрече сказать: «Здравствуй, Юра!»

Среди политологов советской поры Арбатов, на мой взгляд, – самая яркая личность. Причем яркая не в идеализированном виде. Арбатов – тот человек, о котором вполне определенно можно сказать, что и на солнце бывают пятна. Однако это и позволяет видеть свет и тени, ощущать объемность фигуры, выделяющейся на фоне зачастую плоскостной среды.

Арбатов был назначен директором Института США, не будучи американистом. Он – европеист по образованию, точнее – германист с прекрасным знанием немецкого языка. В Америку попал впервые, став директором института, что само по себе выглядело бы нонсенсом, если бы шла речь о назначении по принципу принадлежности к той или иной специальности.

В Академию наук Арбатов был избран по отделению экономики, будучи никак не связанным с экономикой и, пожалуй, даже недолюбливая ее. Ему бы пройти в академики как политологу, но на рубеже 60—70-х годов в списке официальных отраслей науки в нашей стране политология не значилась.

Впрочем, отделение экономики относилось очень бережно к интеллектуальным силам общества, подняв ученого до уровня академика, основываясь на самом главном критерии – воздавая ему должное по уму и заслугам перед обществом в целом.

В какой-то степени Арбатов тоже носил в ранце маршальский жезл и успел его взять в руки, когда на какой-то срок судьба проявила благосклонность к талантливым людям, связавшим свою жизнь с политикой, служением ей.

В конце 60-х годов вице-президентом Академии наук СССР по общественным наукам стал академик А.М. Румянцев, либерал и демократ, оказавший поддержку Брежневу в острый момент выкорчевывания влияния Хрущева и окружавших его сподвижников. В ответ Румянцев получил возможность реализовать несколько проектов по развитию общественных наук. Одним из них стало создание Института США. А в качестве директора в духе Румянцева лучше Арбатова нельзя было бы найти кандидата. Таким образом, все оказалось на месте и в нужный час.

Вокруг Румянцева, кстати сказать, сложилось мощное кольцо активных и свежемыслящих людей науки, прошедших через политическую практику, в том числе Иноземцев, Богомолов, Примаков, Тимофеев, Журкин.

Они шли на смену идеологам, находившимся в академических креслах еще со времен Сталина.

Румянцевский период в развитии общественных наук промелькнул быстро. Окно возможностей для политологов либерального направления задернулось шторами единомыслия по Суслову. Но два академика, бывших фронтовика, Иноземцев и Арбатов, уже были вхожи к этому времени в резиденции Брежнева, когда там создавались «эпохалки», сложившие многотомное собрание сочинений в зеленой суперобложке с общим названием «Ленинским курсом».

Арбатов обладает удивительными человеческими качествами соединять самое сложное с самым простым, делать доступным слабо развитому пониманию высшие категории философского осмысления бытия. И в то же время умеет доводить тьмы низких истин до понимания рафинированной интеллигенции.

Точно так же обстояло дело и в контактах между полюсами политических систем. К Арбатову редкостно тепло относился Брежнев и словно доброго приятеля воспринимал Генри Киссинджер в пору взлета своей карьеры. Ни тому, ни другому он не мог сказать ничего такого, что не было бы известно из других источников. Но тот и другой ценили советы именно с его стороны.

Одно время Арбатов не только входил в состав таких авторитетнейших партийных и государственных органов, как ЦК КПСС, Верховный Совет СССР, но и стал постоянным оратором всех значительных политических форумов союзного масштаба, если в них участвовал Брежнев.

Но именно это, скорее всего, предопределило настороженное, а затем и достаточно явственно сдержанное отношение к нему со стороны Горбачева. Ну а с нас гупле-нием гласной политики и выходом первых лиц к краю рампы ни советнический дар Арбатова, ни его исключительная способность сближать крайности оказались не востребованными. В баррикадной полемике 90-х годов, скорее, нужна была сила глотки, чем утонченный ум, требовалась железная напористость, а не умение проявить гибкость и найти компромисс.

При написании речей и документов сила интеллекта Арбатова, по-моему, особо проявлялась в генерировании идей, крупных поворотов политики, причем не только во внешней сфере, но и во внутренней. Как большинство богатых натур, он не цеплялся за каждое предложенное им слово, полагая главным сосредоточиться на крупном политическом блоке. Более того, с откровенной насмешкой относился к попыткам некоторых участников речевых коллективов высветить то или иное положение за счет более удачного набора или даже расположения слов.

Надо сказать, что при глубокой и подлинной интеллигентности Арбатов сохранил привязанность к тому, что можно было бы назвать казарменным юмором или соленым «окопным» словом. Причем такой перепад стилей у него выглядит органично и не кажется пошлым. Поскольку скабрезность арбатовской речи заходила дальше других, А.Е. Бовин, мастер хлестких определений, метафор и афоризмов, предложил как-то ввести единицу измерения ненормативной лексики, назвав ее «один Арбат».

Пожалуй, как о примере речи в «один Арбат» можно сказать о его отношении к возникавшим иногда спорам внутри коллектива, пишущего текст, из-за употребления того или иного отдельно взятого слова. Арбатов сокрушенно разводил руками и говорил: «Опять эти крохоборы вздумали клопа трахать».

Понятно, что последний глагол здесь приведен в качестве допустимого синонима, чтобы не ставить одну букву с несколькими точками, ибо употребляемое на самом деле Арбатовым слово печати не подлежит.

Написание речей и докладов для Брежнева в зависимости от степени их важности поручалось разному составу его помощников и привлеченных специалистов. В некоторых случаях создавалась большая бригада с участием всех помощников генерального секретаря. Чаще всего это относилось к докладам для съездов КПСС. В других случаях – одному из помощников, то есть Цуканову, Александрову-Агентову, Голикову, Блатову, а также референту Самотейкину.

Формального старшинства среди помощников не было, но фактически на положении первого из них находился Цуканов, который занимался в основном внутренними делами, прежде всего экономикой. Именно в его бригаду чаще всего и включали Арбатова. Цуканов сам не любил, да и не умел возиться с отдельно взятым словом, ему широкий, крупный подход Арбатова импонировал в наибольшей степени.

В то же время Александров-Агентов, педантичный до крайности в написании политических текстов, превращался в комок нервов, когда оказывался в партнерстве с Арбатовым, и старался всячески этого избегать.

Думаю, что если бы вдруг Арбатову и Александрову-Агентову пришлось редактировать тексты друг друга, то ни в том, ни в другом случае не осталось бы живого места. Хотя оба работали на одного и того же оратора, который с доверием принимал работу каждого.

В годы активной работы над чужими выступлениями, будь то на службе в ЦК КПСС или на посту директора института, Арбатов вообще только при большом насилии над собой мог редактировать подготовленный кем-то проект.

Чаще всего его согласия с чужой мыслью хватало на первый абзац. Дальше между первым и вторым абзацами он делал вставку, которая меняла логику сочинения. После этого прежний авторский текст только фрагментами мог войти в арбатовский вариант.

В конечном итоге текст получался по-арбатовски блестящим, но имеющим мало общего с первоначальным. Автор первоначального мог либо обижаться, что его труд отвергнут, либо радоваться, поскольку общий итог становился маленьким шедевром.

Арбатов и сам переживал по поводу причиненного его правкой ущерба авторскому самолюбию. А потому не старался выпятить свое право на внесение изменений в текст, а просто предлагал рассматривать правку как некий встречный вариант.

Сложности ситуации добавляло и то, что к большинству людей, с кем по собственному выбору взаимодействовал Арбатов, он относился, можно сказать, с трепетными дружескими чувствами. Помню, как он незадолго до перехода в Институт США и до ухода Андропова в КГБ предложил принять в аппарат ЦК КПСС своего однокашника, исключительно одаренного человека, полиглота и энциклопедиста. К сожалению, я не рискую назвать его уважаемого имени, поскольку эта история затрагивает его предшествовавший род деятельности, а он был сродни тому, чем занимался Рихард Зорге. Назовем нашего товарища просто «Z», тем более что этой буквы нет ни в его простой русской фамилии, ни в звучном заграничном имени.

«Z» проработал двенадцать лет за кордоном, на нелегальном положении, полностью вжившись в чужую среду, впитав в себя психологию другого народа, систему ценностей и, что для данной ситуации наиболее существенно, – строй речи. Он говорил иными периодами, чем это принято по-русски. Когда же писал русский текст, то хотелось не редактировать его, а переводить с одного русского на другой русский.

К чести «Z» нельзя не сказать, что он в силу жесткого самоконтроля достаточно быстро очистил свою речь от тлетворного влияния заграницы. Но сначала ему было нелегко. Знакомя «Z» со своими коллегами, Арбатов страшно переживал, вдруг кто-нибудь не оценит по достоинству великолепных качеств старого товарища. В вопросах: «Ну, как тебе показался «Z»? Тебе понравился его текст?» – сквозило желание еще от кого-нибудь услышать доброе слово или раскрыть еще одну  прекрасную черту в симпатичном Арбатову человеке.

Но вот пришлось редактировать вариант какого-то подготовленного «Z» документа. Арбатов даже при своем спокойном отношении к стилевым особенностям каждого автора вдруг споткнулся, оказавшись перед не свойственной русскому языку чужой психологией.

Он попытался внедриться в текст, укоротить фразы, изменить абзацы, поменять слова. Нет! Текст продолжал думать и говорить не по-нашему. Оставалось прибегнуть к испытанному методу – после старого заголовка между строк написать новый текст. Но это явно ставило бы под удар самолюбие автора, который продолжал жить своими заграничными представлениями и не был готов к тому, чтобы его текст был пропущен через обезличивающий миксер.

Делясь переживаниями на этот счет, Арбатов сказал: «Знаешь, я решил предложить ему свой текст, будто бы я написал его еще раньше; если он захочет, пусть его сжи-вит со своим, ему будет виднее, как поступить».

«Z» сумел и самокритично подойти к своему труду, и с пониманием отнестись к предложенному Арбатовым подходу. Поэтому счел достаточным включить фрагментарно свой текст в арбатовский вариант.

К горькому сожалению, того, кого я обозначил здесь буквой «Z», нет больше среди нас. Воздавая должное его светлой памяти, я чту и душевную мудрость Юры Арбатова с его великой способностью ценить «друзей прекрасные черты» и помогать им восстановить или обрести себя.